dem_2011

Categories:

Профессор на мушке

Анатолий Найман 20 мая 2021 

Десять лет  назад, не дожив года до 90-летия, в Иерусалиме умер Иоэль Вейнберг. Он  был крупный востоковед, гебраист, историк, профессор Иерусалимского  университета. Мы с ним были родня, я знал его с детства. Формально родня  не близкая, но мамина часть семьи была выбита почти вся Холокостом — я  об этом уже писал, — так что оставшиеся в живых очень ценили и  поддерживали родственные отношения, даже далекие. Он был женат на  маминой двоюродной сестре, младшей. Старшая к тому времени была замужем  за Шимоном Берманом, врачом-акушером. Оба были незаурядными фигурами —  для меня — подростка, юноши и молодого человека постоянно  притягательными. Они выделялись — яркие, необычные, талантливые. Мои  воспоминания о них в более поздние, зрелые годы только укрепили мой  интерес, любовь и уважение к ним.

Иоэль Вейнберг
Иоэль Вейнберг

Я делаю упор на собственные впечатления, на след, который они оставили во мне, потому,  что их достижения — одного в исторической науке, другого в медицине, —  будучи перечислены, делают их похожими на других ученых и докторов,  более, так сказать, безликими. Главные работы Вейнберга —  библеистические. К ним примыкают исследования по древнееврейской и,  шире, ближневосточной истории и литературе. Его 4-частное «Введение в  Танах» рассматривает базовые проблемы и современное состояние  библеистики. «Рождение истории» — книга об особенностях ближневосточной  исторической мысли, о подходах к ее изучению, о ее модели мира. Знакомые  ориенталисты, не знавшие о моем с ним родстве, иногда упоминали о нем  как о большой величине. Преподавать он начал в конце 1940-х, за  следующие. 30 лет, несмотря на открытый зажим евреев, становился  доцентом, профессором, завкафедрой. Год был ректором (первым) Открытого  еврейского университета в Риге. Затем эмиграция в Израиль, где с 1994  года он профессор отделения Библии и Древнего Востока.

Путь достойный — так же, как его  свояка, ставшего в Латвии общепризнанным авторитетом в акушерском деле  (если угодно, искусстве). Но подобные карьеры делали, сравнимые места  занимали и другие. Не опережение движущихся в одном с тобой направлении  производит впечатляющий эффект, а сопротивление общему потоку, если  направление тебя не устраивает. Успехи мы ценим, но горячего чувства они  в нас не вызывают. Живые судьбы, характеры, поступки — иное дело.  Девятнадцати лет Вейнберг был загнан в Рижское гетто. В 21 отправлен в  концлагерь, перевезен в другой, третий (один из них Бухенвальд), в 23  бежал, был пойман, но уже кончалась война, его не успели казнить. Он был  крепок, выше среднего роста, спортивный, в семье говорили: «У Йолы  арийская внешность». Он знал языки, в еврейской гимназии, которую он  кончил, этому хорошо учили, да и вообще в Риге немецкий был вторым  языком. Он был сдержан, немногословен, говорил быстро и коротко. После  войны одолел весь университетский курс за год.

Доктор Берман тоже говорил и читал на  нескольких языках. Он окончил медицинский факультет немецкого  Карловского университета в Праге. Однажды мы с ним заговорили о  «Мефисто» Клауса Манна, тогда только что вышедшем по-русски, я что-то  сказал о качестве перевода, он отозвался в недоумении: «Какого  перевода?» Роман был в его библиотеке, но, естественно, по-немецки. В  другой раз я спросил, насколько, когда он жил в Праге, там жива была  память о Кафке. Он сказал, что в те дни Кафку знал узкий круг, были,  прибавил он, писатели не менее талантливые, и назвал два имени, кажется,  Вельча и Лангера. Я услышал в этом отголоски мнений интеллектуальной  еврейской общины Праги конца 1920-х, почувствовал атмосферу и вкусы его  молодости.

«Доктор Берман» называла его половина  женщин Риги. Иногда фраза звучала: «Доктор Берман, вы меня, конечно, не  помните, но я у вас рожала». Два-три раза они с тетушкой приглашали  меня в ресторан: первое, что он делал войдя, — звонил в свою больницу  сообщить, где находится. В рыбацкой деревне, где он нас навестил (мы  жили там каждое лето), телефона не было, мы сразу поехали в соседнюю,  где был, а там шло гулянье, пьяный амбал преградил нам дорогу — и в ту  же секунду был сшиблен с ног женой, не уступавшей ему в размерах,  которая кричала по-латышски: «Доктор Берман, простите моего барана (текис), давайте  я вас провожу!» — и слезы восторга, виноватости и ярости стояли в ее  глазах. У него был «москвич-407», такая колымажка, на главной площади  его остановил капитан ГАИ, взял под козырек, отчеканил: «Доктор Берман,  жена беременна, двое у нас уже есть — что посоветуете?» В эвакуации он  со всеми своими языками и европейским дипломом был назначен в обычную  деревенскую больницу Саратовской области.

Он умер от рака, и каждый год в день  смерти мы, несколько человек, сходились у его могилы. Один раз я приехал  ближе к вечеру, там оказался только Йола. На всем кладбище, кроме нас,  был еще один посетитель, метрах в тридцати. Йола внимательно поглядел в  его сторону, пробормотал: «Это интересно», — и, когда тот отлучился за  водой, подошел взглянуть на имя на камне. Вернулся, произнес, как мне  показалось, удовлетворенно: «Да. Это капо моего барака. Могила его  жены». Я сказал: «И?..» Он: «И ничего. Мне говорили, что он в Риге.  Как-то у него обошлось».

Из впечатлений ранних самое  внушительное — и самое мне дорогое — относится к началу 1950-х. Он  приехал в Ленинград, остановился у нас. Мы жили в подвальной, с кухней  без окон, однокомнатной квартире. Зато отдельной — невероятная в те дни  редкость. Он привез диссертацию, «Образование провинции Азии», чтобы  отдать на отзыв в университет. Ему вернули ее на доработку по причине  малого количества ссылок на труды Сталина. Утром, собираясь в школу, я  вышел на кухню поставить чайник, горела электрическая лампочка, он сидел  за столом над рукописью в переплете, вокруг валялись вынутые из нее  листы, в оставшиеся он что-то вписывал. Черновик получил условное  одобрение, защиту наметили на 1953 год. Он приехал вскоре после смерти  Сталина, ссылок на бывшего вождя оказалось слишком много. Утренняя  картинка повторилась: всю ночь он вымарывал цитаты, вырывал листы,  вставлял новые. Машинистка успела перепечатать к сроку, он защитился.

Похоже, так задумано — людей унижать, погонять, держать на мушке. Тогда открывается их настоящая цена.

(Опубликовано в газете «Еврейское слово», № 535)

Источник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded