dem_2011

Categories:

Валентина Малявина. Услышь меня, чистый сердцем (2)

2

Чтение   приговора все длится и длится. Устали все, и все с нетерпением ждут   результата: сколько дадут лет? Сколько — вот что интересовало всех без   исключения.

Пытаюсь   вслушиваться и я. Мелькает мысль, что текст приговора выгодно отличается от обвинительного   заключения. Судья, конечно, профессионал в своем деле.

Под   ее лихим пером комната наша вся оказалась в крови. Море крови. А между тем доктор «Скорой помощи», вызванный наконец для свидетельских показаний на одно   из последних заседаний суда, четко сказал, что у Стаса было внутреннее   кровотечение и что он вообще не видел крови до того, как выхватил из моих рук нож и порезал мне пальцы… Я на мгновение прикрываю глаза, и вновь передо мной   возникает яркая, словно не потревоженная временем картина: красное на белом.   Но это не кровь. Это — вино, с глухим бульканьем стекающее в раковину.

Конечно же, я выпила на глазах у Стаса не все, что было в бутылке. Уйдя на кухню,   вылила остатки вина в раковину. Возвратившись, я совсем не удивилась,   обнаружив, что Стас медленно клонится на ковер, словно нечаянно уснувший от   сильного опьянения человек. Он и прежде, когда был пьян, любил укладываться   на ковер. Вот из-за обычности этой картины я и не заметила в первую минуту   никаких признаков трагедии. Я просто стала помогать ему лечь удобнее… И   только тут увидела окровавленный нож у ножки кресла и рану…

Все   последующее отпечаталось в сознании, словно обрывки бредового сна..

Я   звоню в «Скорую помощь». Сразу. Сразу делаю вызов на ножевое ранение. Адрес   называю четко, правильно. Сажусь на ковер возле Стаса. Он говорит: «Пойдем со   мной» И еще раз: «Пойдем со мной…» Отвечаю, что непременно поеду в больницу   вместе с ним. Не понимаю я еще на самом деле, что произошло, не понимаю…   Только потом словам «пойдем со мной» я придам подлинное значение и попытаюсь   выполнить его просьбу… Я все сижу и сижу рядом со Стасом, все прошу его не   двигаться, боясь, что откроется кровотечение — крови почти не было…

А   «скорой» все нет и нет.

Перезваниваю.   Мне говорят, что машина выехала и просят встретить. Убедившись, что Стас   лежит спокойно, не двигаясь, лечу вниз, во двор: машины нет нигде.

Рядом   с подъездом, в беседке, молодые ребята играют на гитаре, поют. Я прошу их   поискать «скорую»: наша улица, на которой ведутся какие-то работы, с двух   сторон огорожена забором — шофер мог заблудиться. Молодые люди уходят искать   «скорую», я спешу назад к Стасу.      

Буквально   через минуту хлопает входная дверь, я кричу врачам: «Скорее!» Кто-то из   приехавших поясняет: «Извините, пересменка была». Неважно, главное, они   наконец-то тут.

И   почти сразу вижу доктора, склонившегося над Стасом, слышу дикую, невозможную   его фразу: «Ему ничто не могло бы помочь». Он говорит это просто, обыденно, я   не понимаю — о чем он?.. И доктор повторяет еще раз: «Ему ничто не могло бы   помочь».

Вслед   за этим в моем сознании звучит, уже отдельно от неподвижно застывшего на   ковре Стаса, его голос, его последние слова: «Пойдем со мной!» И еще раз,   повелительно: «Пойдем со мной!..»

У   меня такое ощущение, что мой Стас, Стас Жданько, всегда рядом со мной. Это   ощущение не покидает меня никогда. Ни в камере, ни на прогулке, ни теперь   перед судом. На днях перечитала гаршинский «Красный цветок» — любимый рассказ   Стаса.

Никогда   не забуду тот день, когда Стас впервые прочел мне «Красный цветок» и рассказ   о Гаршине, о его жизни.

Окна   нашей комнаты были тогда расшторены. Обычно шторы закрывали окна. Стас любил,   когда светится настольная лампа, а окна закрыты. Утренний, очень крепкий чай   он пил при электрическом свете, даже если на улице сверкало солнце.

Я   никак не могла к этому привыкнуть, но смирялась. В этот день Стас почему-то   раздвинул шторы и стал мне читать вслух «Красный цветок». Я смотрела на   огромное дерево за нашим окном и внимательно слушала его.

Несколько   раз он останавливал чтение и тоже подолгу смотрел в окно.

Теперь,   перечитывая «Красный цветок», я особенно задержалась на тех строчках, после   которых мы тогда долго молчали. Вот они:

«К   чему эти мучения? Человеку, который достиг того, что в душе его есть великая   мысль, общая мысль, ему все равно, где жить, что чувствовать. Даже жить или   не жить… ведь так?»

— А   ты знаешь, Валена, что Гаршин позировал Репину для картины «Иван Грозный и   сын его Иван»? Репин писал с него молодого царевича.

— Я   с детства боюсь этой картины.

— Я   тоже. А еще Гаршин говорил: «Если бы не жена, которую я так люблю, то я давно   бы порешил себя». И порешил… все-таки…

Я   это пишу не к тому, что Стас тоже ушел из жизни страшным и странным образом,   более того, я убеждена, что Стас не хотел уходить из жизни. Но его действительно   очень интересовали люди, которые накладывали на себя руки.

Как-то   я попросила Стаса:

— Дай   мне, пожалуйста, вон ту маленькую книжечку. Это Маяковский.

— Почему   он застрелился? А, Валена?

Стас   достал из шкафа маленькую книжечку, открыл ее и стал читать вслух поэму «Про   это». Прочитав несколько строф по книге, он тут же закрыл ее и, не отходя от   книжного шкафа, дочитал всю поэму наизусть.

Я   была поражена. Мы никогда не говорили с ним о Маяковском. Я не предполагала,   что он так умно, так эмоционально, так хорошо может его читать.

…Жарким   летом 70-го года наш театр, Театр имени Евг. Вахтангова, выехал на гастроли в   Новосибирск.

После   спектакля «Идиот», где я играла Аглаю, подходит ко мне молодой человек,   благодарит за спектакль и просит подписать фотооткрытку с моим изображением,   которую он купил в киоске.

Я   подписала: «Стасу — с пожеланиями наилучшего!».

Он   был заметно смущен, но тем не менее попросил разрешения проводить меня до   гостиницы.

Я   отказалась. Меня ждал Саша Кайдановский — он в то время только-только   поступил в нашу труппу.      

После   следующего спектакля я опять увидела молодого человека по имени Стас. Он   разговаривал с Николаем Олимпиевичем Гриценко, и они оба держали правую руку   как бы для крестного знамения. Я поняла, что они говорили о князе Мышкине,   которого в нашем спектакле «Идиот» гениально играл Гриценко.

Мы   со Стасом поклонились друг другу.

Я   и Саша Кайдановский пошли гулять по городу. Шли переулками. Я оглянулась: за   нами шел Стас. Он обогнал нас, наклонился к тротуару, и вдруг обочина   воспламенилась. Огонь побежал, освещая белый пух тополя, по направлению к   нам. Стас громко засмеялся и быстрым шагом пошел вперед. А мы с Сашей   продолжали смотреть на огненную ленточку, которая мчалась по улице. Добежав до лужицы,   тут же исчезла.

Стас родом из Черепанова — райцентра, что под Новосибирском.

Позже он мне рассказывал, что специально приезжал в Новосибирск смотреть наши спектакли.

Прошло какое-то время, может быть, года четыре, и я увидела Стаса в спектакле «Мешанин во дворянстве», где играла Люсиль, дочь Журдена. Но не поняла, что тот случайно встреченный новосибирский мальчик и юноша, который вместе с другими студентами «Щуки» танцевал в массовке, — одно и то же лицо. В конце спектакля все исполнители были на сцене, и Стас довольно громко говорил с кем-то обо мне. Меня раздражил этот разговор, этот нарочно неопрятный вид молодого человека, длинные неухоженные волосы, зачесанные за уши, слишком прямая спина и громкий смех по поводу и без него.

Потом я часто замечала его за кулисами или в оркестровой яме на моих спектаклях.

Как-то Женечка Симонова, которую я знала с ее детства и была в милых отношениях с ее родителями, пригласила меня на дипломный спектакль школы-студии «Преступление и наказание».

— Раскольникова играет Стас Жданько, а я Дунечку. Приходите, — приглашала меня Женечка.

Был теплый майский вечер. Я долго любовалась высокими тополями в нашем дворе, которые посадил мой папа. Как хорошо, что я родилась на Арбате! Мама мне рассказывала, что впервые меня вынесли из дома прямо в Театральное училище имени Щукина. Там находилось бомбоубежище, в котором вся округа пряталась во время воздушной тревоги. А когда бомба попала в Театр Вахтангова, нас эвакуировали из Москвы.

Вспоминая мамины рассказы про войну, которую сама не помнила, я отправилась в Щукинское училище на спектакль — то есть вышла из дома и перешла улицу.

В зале кресла для зрителей поставлены так, чтобы между ними, начиная от двери, образовался проход.

Спектакль начался, и в этих дверях я увидела Стаса Жданько — того самого студента, что носил длинные немытые волосы и часто стоял за кулисами на моих спектаклях. Но теперь он был другой. Меня поразила необыкновенная бледность его лица. Он был в черном длинном пальто. Одна рука в кармане пальто, другая покоилась на груди. Рука красивая и тоже очень бледная.

Он прошел от двери по проходу вперед, резко повернулся и заговорил. Это был монолог Раскольникова о Наполеоне.

То, как Стас трактовал Раскольникова, настолько совпадало с моим ощущением этого образа, что у меня сильно забилось сердце.

Спектакль состоял из шести сцен.

Для меня был интересен переход Стаса из сцены в сцену. Он шел по залу к двери, поворачивался и шел обратно. Вот этот-то поворот был для меня самым главным событием в спектакле.

Он шел к двери одним, возвращался в декорацию другим, готовым для новой сцены.

Совершенной мне показалась сцена с Сонечкой. Стас вошел в комнату Сонечки, подошел к ее постели и медленно, очень медленно провел своей изумительной рукой по краешку кровати. Когда Соня — Женечка Симонова — читала Евангелие, Стас — Раскольников, — внимательно слушая ее, смотрел на постель.

Спектакль окончился. Я задержалась у Женечки за кулисами, но была уверена, что Стас ждет меня. И не сумела скрыть своего волнения, когда увидела его. Он доверчиво смотрел на меня. Я поцеловала его и сказала:

— Я тебя понимаю.

Не сказав ни слова, он поцеловал мне руку. Я поспешила уйти, очень уж разволновалась.

…Катюша Райкина получила звание заслуженной артистки РСФСР и пригласила нас, несколько человек, к себе в гости. Приглашен был и Паша Арсенов. Мы с Павлом оставались в дружеских отношениях, хотя уже и не жили вместе. Я была рада видеть его.

От Катюши мы поехали к Свете Тормаховой — она тоже играла тогда в Вахтанговском.

Я спросила Свету:

— Ты знаешь Жданько?

— Знаю. Мы с ним много раз общались.

— Какой он?

— Интересный. Странный. Рассказывал, что ему нравится пробивать тонкий лед своим телом, прыгая с обрыва в зимнюю реку. И потом… непонятная история случилась в нашем училище: студентка Надя Писарева, с которой Стас дружил, выбросилась с балкона высокого красного дома, что напротив Аэровокзала. После ее гибели Стас закрылся в своей комнате и не выходил, пока его оттуда силком не вытащили. Я знаю, он мне рассказывал сам, — продолжала Света, — что он был в этом красном доме в тот трагический день.      

Я вдруг сказала:

— Это он убил ее.

Мне стало страшно самой от такого обвинения, но я уже произнесла эти жуткие слова.

Потом, когда меня обвинят в убийстве Стаса, я часто вспоминаю тот день, когда я так жестоко и греховно сказала о нем. Может быть, за мой грех перед ним я и расплачиваюсь.

Аня за три до гибели Стаса мне приснилась эта девочка Надя, которую я никогда не видела. Я рассказала сон Стасу.

— Представляешь, Стас, снится она мне коротко стриженная…. в длинном свитере крупной вязки… и руки ко мне протягивает.

— Ты же не видела ее… Она была коротко стриженная и постоянно ходила в длинном свитере и джинсах.

— У меня грех перед тобой, Стас… Когда ее не стало, я сказала, что это ты ее убил.

— Вот и матушка моя так говорит.

И ушел в театр.

Однажды бессонной ночью он стал рассказывать об этом случае:

— Меня пригласили на свадьбу в ресторан «Арагви»… она тоже там была с каким-то мудаком… Когда они уходили, я вышел за ними. Они взяли такси, и я тоже… Поехал следом… Я ревновал ее. Мне был противен этот тип. Когда он ушел, я поднялся к ней… Через какое-то время я узнал, что она выбросилась с балкона. Мне тоже хотелось умереть. Я закрылся в своей комнате. Жил я тогда на Арбате, напротив Театра Вахтангова, во дворе, в подвале… Я работал дворником… подрабатывал, и комната была своя… не общежитие все-таки…

Я ничего не поняла из рассказа Стаса. Мне было страшно слушать о Наде, которая выбросилась с балкона, и я сказала ему об этом. Больше мы никогда о ней не говорили, и вдруг она мне приснилась.

Я до сих пор многого не понимаю в том, что случилось со мной. А мне нужно понять, мне необходимо понять все.

Курс, где учился Стас, был очень талантливый: Женя Симонова, Леня Ярмольник, Наташа Каширина, Юра Васильев, Наташа Ченчик, Юра Воробьев. Но самым талантливым из них, как говорил мне тогда Саша Кайдановский, был Стас Жданько.

Стаса уже пригласили в несколько театров, но он захотел показаться в Театре Вахтангова. Показа я не видела, но знала, что он очень понравился и что приглашение служить в нашем театре последовало. На что Саша Кайдановский — он уже не работал у нас — сказал:

— Он не пойдет в Театр Вахтангова.

— Ты ошибаешься, Саша, он будет работать у нас, — уверенно ответила я.

Так и получилось. Стас поступил в нашу труппу. Он мечтал сыграть Рогожина. Михаил Александрович Ульянов готов был отдать одну из своих лучших ролей Стасу, в которого он верил и которому симпатизировал.

— Валена, у нас с тобой всего одна сцена, но как мы ее сыграем!

— Стас, но Аглая и Рогожин словом не обмолвились…

— Это ничего… Я знаю, как представлю тебя перед Настасьей Филипповной. Тут не надо слов, Валена.

По каким причинам Стас так и не сыграл Рогожина, я не знаю.

На празднике в честь очередной годовщины училища имени Щукина (начинала я учиться во МХАТе, потом перешла в «Щуку») я стояла сзади на возвышении, чтобы лучше видеть, что происходит на сцене гимнастического зала.

Неожиданно для меня Стас поцеловал край моей юбки и протянул ко мне открытую руку. Я легко пожала ее. С этого дня мы с ним не расставались.

Мне кажется, с того момента, как начался наконец суд, мои воспоминания о нем стали еще живее. И — светлее… Суд начался так.

…— Малявина! Выходи!

Прошла пропускной пункт, вскарабкалась в «воронок». Запихнули меня в раскаленный от жары железный узенький «стакан»» и закрыли на замок. Невыносимо! В этом «стакане» есть маленькое круглое отверстие, куда бы мог поступать воздух, но он не поступал, и дышать было абсолютно нечем. Стала просить, чтобы открыли. Ничего подобного, конвоир даже не отвечает. Задыхаюсь совсем.

— Я так и до суда не доеду. Откройте, пожалуйста! — умоляла я.

Молчание.

— Я прошу вас — откройте!

Ребята за решеткой, в другом отсеке, кричат конвоиру:

— Открой ты ей! Плохо человеку!

— Выедем с территории — открою, — пообещал конвоир.

Как все долго… Стоим и стоим у проходной…

Наконец выехали из Бутырки. Открыл мне дверь конвоир.

Большой отсек за решеткой, который зовут «обезьянником», набит до отказа. Там везут на суд мужчин. Сколько же их, Господи! Спрашивают: как зовут? в какой суд едешь? какая статья?

Когда называешь статью, значительно восклицают: О-о-о!

В этом «О!» есть некоторое восхищение. Ужасно. Но это так. И тени упрека я никогда не слышала в свой адрес.

Привезли в суд и опять закрыли в боксе. Этот бокс оказался морозильником, потому что находился в сыром полуподвальном помещении. На улице жуткая жара, а здесь очень холодно.

Сколько еще ждать? Неизвестно. Я как-то потеряла счет времени. А спрашивать через закрытую на десять ключей дверь не хотелось. Скорее бы уж начинали свой дурацкий суд.

Вытащила из сумки свой длинный шерстяной халат, укуталась в него и стала читать надписи на скамейке, на дверях, на стенах. Не надписи, а целые послания заключенных. Тут и стихи, и признания, и советы, а главное — отборная ругань в адрес неправых судей. Моей судье особенно доставалось.

Вошла конвоир, раздела меня догола и стала «шмонать» все мои вещи.

— Простудишь меня, — говорю я ей.

— Набрось халат, — разрешила она и поинтересовалась: — Волнуешься?

— Нет, не очень.

— Ну, пошли!

И снова повели меня по грязным коридорам — теперь уже в зал заседаний. Ремонту них, что ли? Ужас, какая грязь!

Наконец ввели в большой зал, посадили за барьер, двое конвоиров встали позади меня, а третий остался у двери.

Зал переполнен — полный аншлаг. Приставные места тоже заняты, а сзади толпится молодежь, наверное, студенты юридического факультета.

Увидела своих — Танечку и Сережу. Слава Богу, что мамы нет.

Среди сидящих в зале вижу актеров из Театра киноактера, а коллег из моего театра что-то не видно..

Меня посетило волнение, как бывает перед премьерой.

Народ с нетерпением ждал открытия судебного заседания, поглядывая на меня и шепчась. Лица взволнованные, до торжественности.

Появились судья, народные заседатели, адвокат, прокурор, секретарь, гражданский истец и доверенное лицо обвинителя — Николай Попков, актер. Началась долгая-предолгая история: установление моей личности, объявление состава суда и прочее… Спрашивают, понятны ли мне мои права? Конечно, непонятны, но все, кого спрашивают, отвечают одинаково: «Права понятны».

Я тоже отвечаю, что права понятны, хотя ничегошеньки не понятно.

Почему мы так отвечаем? А по привычке.

Но оказывается, что не явились свидетели, нет экспертов, и посему суд переносится на 11 июля, так как впереди два выходных.

Снова долгое ожидание в холодавшем боксе.

Наконец пришла машина!.

Идиотизм, но я хочу скорее в Бутырку, на свою шконку, хочу выпить кипяточку сладкого. Завтра — читать, гулять и ни о чем не думать.

Продолжение 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded