dem_2011

Category:

Валентина Малявина. Услышь меня, чистый сердцем (6)

6

И вновь перед глазами длинные коридоры Бутырки. Скрежет железа о железо.

Меня вводят в камеру.

— Ну? Как?

— Народу в зале много… Душно очень.

— А ты сделай суд закрытым, — советует Нина.

После того страшного дня, когда она меня хотела обвинить, после моего крутого ответа на ее безобразный выпад, Нина изменилась. Налила мне кипяточку, угостила пряниками. Денёв достала конфитюр. У меня был сыр, картошка, помидоры, зелень — мне передали конвоиры в суде от Танечки и Сережи. И мы устроили чудесный ужин.

Все были в согласии. Даже камера мне показалась не такой противной.

Два дня свободных!

В баню сходили, играли в настольные игры, слушали рассказы рецидивистки Вали.

— И вот работала я в свинарнике… ну, загоняю я их, свиней, в камеры… тьфу ты черт, — в какие камеры?! Ну, в эти, как они называются? Будь они неладны! Ну, куда свиней загоняют?

А мы хохочем. Рая-мальчик и вовсе захлебывается от смеха:

— В камеры… свиней… ха-ха-ха!

— Ну, ладно-ладно… посиди с мое — не так еще скажешь.

— А я не хочу — с твое, — продолжает смеяться Рая.

Потом стали приводить себя в порядок. Намазали ногти на руках и ногах зубной пастой, дали ей высохнуть и стали сухой тряпочкой натирать их. Лица сосредоточенные, как будто наиважнейшим делом занимаемся. Молчим и до блеска трем ноготки, а на мордочках маски из каши. Денёв сделала из газеты бигуди и накрутила нам волосы, даже Рае чубчик завила.

В воскресенье под ласковым солнышком загорали. Нас вывели на прогулку и больше часа не забирали: забыли, наверное. Вернулись в камеру и до вечера читали.

Безделье парит в Бутырке.      

Спрашиваю:

— Сколько же народу здесь бездельничает?

— Ужас! Не перечесть, — вздыхает Валя и продолжает: — Ты прикинь, сколько тюрем в стране! И все полнехоньки. И все бездельничают. А на полях школьники и солдаты трудятся… студенты еще. Вот бы всех нас вывезти! Под конвоем, хрен с ним… Мы бы в миг бы все убрали. И нам хорошо, и стране..

Валя так взволнованно сказала про страну, раскраснелась даже.

— Я думаю, что кто-то специально разваливает страну, сажая нас… иных ни за что ни про что, — говорит Денёв.

— Нет, — возражает Рая, — это пока мы без дела, а потом, после суда, мы-то и будем выполнять эту клепаную продовольственную программу, будем шить на всех сразу — на армию и на ментов, на врачей и на больных, для детских садов белье и для санаториев, для поездов и для ресторанов.

— Что для ресторанов? — поинтересовалась я.

— Как что? Скатерти. А мужики наши, зеки? И лес валят, и хлеб растят за бездельников… на воле которые… Нет, мы-то и есть передовой край, мы-то и есть самые главные, — закончила свой монолог Рая.

Денёв обратилась ко мне:

— Почему все любят фильмы про нас, про преступников? И чем страшнее преступление, тем больше зрителей? У тебя на суде напихалось народу… Почему, а, Валюшка?

— Подумать как следует надо, — мне не хотелось философствовать, мне хотелось послушать моих соседей.

— А потому, что у них у всех жизнь скучная, вот они и живут вашей, — припечатала Валя.

По какой-то странной ассоциации мои мысли вновь возвращаются к судебному заседанию. Второму по счету и последнему, перед которым я еще надеялась уйти из зала суда домой.

Судья вызвала свидетеля Марьина Станислава Германовича, который теперь живет в Кемерове. Он артист эстрады и работает в Кемеровской филармонии.

Марьин считает себя самым близким другом Стаса Жданько.

Всматриваюсь в него.

Следователь Мишин спросил когда-то, на первом следствии Александру Александровну, мать Стаса: «А что это за странный человек?»

Да. Более чем странный. Глаза не смотрят открыто на собеседника, а быстро перескакивают с предмета на предмет. Или вовсе вращаются от потолка через пол в сторону, и так по кругу…

При Стасе я привыкла к Марьину, он довольно часто приходил к нам в гости.

Теперь, по прошествии пяти лет после трагедии, я вижу человека с явными отклонениями. Это не странность, а скорее болезненность.

По крайней мере, на судебном заседании он выглядит так. Впрочем, и в 76-м году, когда я впервые увидела Марьина, он показался мне более чем странным.

В том далеком году, когда выпал первый снег, Стас позвонил мне:

— Валена! Снег выпал! Посмотри в окно — красота! Пойдем в Кремль!

— Ты из театра звонишь?

— Угу.

— Подожди, — я взглянула в окно.

Окна нашей большущей комнаты на Арбате выходили в очень красивый парк.

И правда — его много, снега! Чисто как!

— Стас, очень красиво за окном! Твое предложение пойти в Кремль принимаю с удовольствием! Но я еще не завтракала. Позавтракаем в «Праге».

Я выпила чашку кофе и помчалась к Стасу.

Он ждал меня на высоком крыльце небольшого особняка, где жил вместе с коллегами из нашего театра.

Красивый Стас — до невозможности!

— Валена, как ты отнесешься к тому, что с нами пойдет Марьин, его тоже зовут Стасом?

— Ну, что же, — вздохнула я.

Мне, конечно, хотелось в это прекрасное утро быть вдвоем, но я улыбнулась и весело сказала:

— Хорошо. Тогда я желание загадаю, коль его тоже Станиславом зовут.      

Мы вошли в комнату, и я увидела Марьина. Сразу же подумалось: при определенном гриме он мог бы быть персонажем Иеронима Босха.

Стас успел мне сказать, что Марьин учится в цирковом училище. Интересно, на кого? Клоуном этот человек быть не может. Мне показалось, что у него нет взгляда на себя со стороны.  

Ну,   что же…

Пошли   к ресторану «Прага», зашли в кафе, заказали завтрак. Я поняла, что Стас и   Марьин неловко себя чувствуют — редко посещают рестораны. Старалась их   отвлечь, не переставая болтать о смешном, рассказывая об оговорках на   спектаклях. Василий Семенович Лановой на премьерном спектакле «Антоний и   Клеопатра» красиво выбегает на авансцену. В правительственной ложе смотрит   спектакль Косыгин вместе с многочисленной свитой. Уже финал спектакля, и   Лановой — Цезарь, глядя в зрительный зал, должен произнести: «Мы похороним   рядом их, ее с Антонием». Вася же торжественно произносит: «Мы похороним их».   Сделал малюсенькую паузу и еще более торжественно произнес: «Рядом». Опять   небольшая пауза, и он закончил: «ее с Антонием!» Добрался до конца фразы,   глаза его округлились от удивления. Нет, Вася не испугался, а очень удивился   самому себе. «Мы похороним рядом их, ее с Антонием» — вот, что получилось у   Василия Семеновича.

Много   смешных оговорок бывает на сцене, но их надо показывать. Рассказывать о них   менее интересно.

Тут   я увидела за соседним столиком школьную приятельницу. Она указательным   пальцем крутила около виска. Очевидно, ей категорически не нравилась моя   компания. Школьная приятельница с утра пила шампанское, сверкая бриллиантами,   улыбаясь красивой улыбкой изумительного фарфора. Еще долго она крутила   указательным пальцем у виска, предлагая жестом сесть за их столик.

Мы   закончили завтрак и пошли к выходу. Я чуть задержалась, чтобы нам всем вместе   не проходить мимо моей приятельницы.

Два   Стаса вышли, я наспех поцеловала подругу и поспешила к выходу.

Кремль   совсем рядом. Пошли пешком. Как хорошо!

Осмотрели   кремлевские соборы. Вошли на площадь, где никого не было, только вороны,   которые смешно тонули в снегу, но им явно нравилось купаться в пушистом,   белом-пребелом снегу.

Мой   Стас разбежался и прыгнул к ним в стаю. Вороны, рассерженно каркая, взлетели   и заслонили собой часть неба, а Стас поднялся на ступеньки храма и громко,   под крик ворон стал читать монолог Самозванца из «Бориса Годунова»:

Тень Грозного   меня усыновила,

Димитрием из   гроба нарекла,

Вокруг меня   народы возмутила 

И в жертву мне   Бориса обрекла —

царевич я.

Потрясающе!   Даже мурашки побежали — так хорошо получился монолог!

Какая   же дурочка моя красивая, бриллианто-фарфоровая подруга из «Праги»! Она не   ведает того, что может быть так хорошо, по-настоящему — ПРЕКРАСНО!

Стас   мог бы замечательно сыграть Димитрия; Бориса Годунова, конечно, Михаил   Александрович Ульянов; Марину Мнишек — Люда Максакова.

— Здесь,   на этой площади можно сыграть множество пьес из русской жизни. Как ты   думаешь? А, Валена?

Стас   радовался, что на меня большое впечатление произвело его чтение.

Весь   день до самого вечера мы провели втроем.

Потом   Марьин ушел.

Стас   сказал мне:

— Останься   у меня. Я очень люблю тебя. Давно. Пожалуйста, останься.

Я   осталась.

…Продолжаю   внимательно всматриваться и вслушиваться в слова Марьина, записываю его   показания.

Судья   тоже с особым вниманием, несколько удивленно смотрит на Марьина и осторожно,   почему-то тихим голосом, задает ему вопросы.»

Марьин   рассказывает:

— 11   апреля 1978 года мы со Стасом Жданько поехали в гости на электричке в   Лосиноостровское. Стас был в хорошем расположении духа. Я позвонил Стасу 15   апреля, но его уже не было. Соседи мне дали телефон Малявиной. В то время она   жила у метро «Аэропорт». Я позвонил ей, а потом приехал. Застал ее в полном   упадке сил. Малявина все говорила, что хочет поехать к матери Жданько;   Окружающие ей не советовали. Несмотря на ее состояние, мы долго с ней   говорили. Мне показалось, что Малявина говорила не все.

На   вопросы прокурора Марьин отвечал путаясь.

С   одной стороны, он говорит:

— Чепуха,   что Жданько заигрался в жизни.

С   другой стороны, Марьин дает такие показания:      

— Жданько   мог играть в игры со смертью.

Как   это понять?

Его   переспрашивают. Он добавляет:

— Жданько   играл в жизни до определенного предела.

Судья   откровенно вздыхает.

Дурдом,   а не процесс.

И   совсем не надо было говорить Марьину, что Стас не религиозен.

Стас,   конечно, был верующий.

На   ночь он всегда читал молитву. В ней просил Господа: «Дай, Бог, здоровья моей   матушке, отцу, мне, Валене и дружку моему — Воробью».

Воробьев   Юра — артист Театра сатиры. Стас и Юра вместе учились у Юрия Васильевича   Катина-Ярцева в Щукинском училище. А когда-то Стас начинал учиться в   Школе-студии МХАТ.

Мой   адвокат спросила Марьина:

— Из-за   какого проступка Стаса Жданько выгнали из Школы-студии МХАТ?

Марьин   стал рассматривать потолок, затем повел глазами далеко в сторону, а потом   долго искал что-то на полу.

Вместо   ответа прозвучало нечто неопределенное и невнятное.

Получается,   что мой адвокат, организуя защиту мне, находит в Стасе негативное. Задается   Марьину вопрос о ноже, от которого и погиб Стас.

Марьин   растерянно рассказывает:

— Мы   купили этот нож в «Новоарбатском» гастрономе. Вышли на улицу. У нас было   хорошее настроение, и мы решили посмотреть реакцию людей на нож. Стас взял в   руку нож, лезвие было повернуто в толпу.

Брови   моей судьи взлетели вверх…

Да…   после показаний Марьина надо сворачивать заседание.

Окончился   допрос тем, что Марьин сказал:

— Я   был у них в первых числах апреля. Малявина приготовила обед, и я сказал: «У   Вали дома, как на даче».

Судья   стала нервно перекладывать с места на место многочисленные бумаги и папки.   Ничего похожего у моей опытной судьи наверняка не было.

Как   строить обвинение? На каких фактах?

Я   полагала, что следующее заседание будет через день.

Охрана   молча провожает меня из зала суда вниз, в бокс.

Я   очень хочу пить. Дали водички.

Вздыхают:

— Ну   и дела!

Закрыли   входную дверь на ключ и разрешили не входить в морозильник, а постоять у   двери бокса.

Кто-то   громко стучит в дверь, пришлось нырнуть в холодильник, чтобы не подвести   охрану.

За   дверью бранятся, требуют пустить.

— Нельзя!   Уйдите отсюда! — приказывает конвоир.

Резкий   стук продолжается.

Конвоир   открыл дверь и послал куда подальше того, кто стучал. Открыл мой бокс.

— Это   Гулая. Наши ребята много раз слышали, что она очень плохо о тебе говорит в   коридорах во время перерыва. Гони ты ее из зала.

Я   прощаю Инне Гулая почти все.

Во-первых,   я люблю ее и жалею, во-вторых, она мне как-то искренне сказала:

— Когда   тебе плохо, мне чуть-чуть легче становится.

Ее   признание неприятно, но я постаралась понять ее. Инна много страдала, и ей   часто казалось, что жизнь беспросветна. На фоне чужой драмы или, того пуще,   трагедии свои невзгоды уже не такие страшные.

Я   спросила у охраны:

— Вы   видели фильм «Когда деревья были большими», ну, где Юрий Никулин приезжает в   деревню к девочке?

Ребята   из охраны видели этот фильм и «Время, вперед!» тоже видели.

— Она   хорошая и очень талантливая, — сказала я.

— Но   зачем она так плохо ведет себя?

Не   стала я ничего рассказывать, не стала даже думать об этом, но, конечно, было   горько…

Я   укуталась и прислонилась к сумке.

Никогда   бы я не выдержала посиделок наедине с собой в леденящей камере, если бы не   читала Германа Гессе. Это Инночка Гулая познакомила меня с «Игрой в бисер» и   «Степным волком». Гессе научил меня медитации. Подумаю о солнышке, и мне не   будет холодно.      

А   Грин научил меня летать. Захочу и улечу отсюда туда, где света много.

Инна   Гулая…

Мы   познакомились с Инной давным-давно, когда я еще училась в школе. Нам было лет   по семнадцать. Познакомили нас Саша Збруев и Ваня Бортник. Они уже учились в   Щукинском.

У Инночки была любовь с Ваней Бортником.

У меня — с Сашей Збруевым.

Это были еще школьные романы.

Инна и Ваня учились в одной школе. А мы с Сашей — в другой. Все девчонки были влюблены в озорного, обаятельного арбатского мальчишку — Сашу Збруева.

Так вот, Инна ждала нас на Арбате, почему-то в магазине «Диета». Вспомнила! Мы купили в «Диете» какой-то сладкий напиток типа ликера и пошли к моей любимой подруге Златане Шеффер. Злата пригласила нас в гости.

Саша и Ваня все улыбались, а когда нас с Инной знакомили, то в один голос сказали:

— Познакомьтесь! — и покатились со смеху.

Инна серьезно, даже слишком серьезно, заметила:

— Вы что? Совсем того? Сумасшедшие?

И протянула мне руку:

— Инна.

Мне тоже было смешно оттого, что Инна была чересчур серьезной, а мальчики никак не могли уняться и хохотали как безумные.

— Меня зовут Валя. — А сама смеюсь.

Инна вскинула на нас распахнутые глаза и сказала:

— Чокнутые. Вот дураки-то!

И мы пошли на Смоленку в гости.

Надо сказать, что мы были очень красиво одеты. На Инночке было платье в белую и цвета морской волны клетку. Я почему-то очень хорошо запомнила это ее шотландское платьице. У меня тоже изящное платье — цвета бордо из изумительной буклированной шерсти. Саша с Ваней выглядели франтами.

Было очень весело.

Инна вдруг спросила:

— Где можно вымыть руки?

Златана танцевала, и я пошла показать Инне ванную комнату.

Теперь хохотала Инна.

— Чего мы молчим-то?

— Ты очень серьезная, и я не мешаю тебе быть серьезной.

Она еще громче стала смеяться и меня рассмешила.

— Давай с тобой дружить! — предложила она.

— Давай!

И мы подружились.

Инночка знала моих незабвенных бабушку и дедушку. Ей нравился мой папа. Они подолгу беседовали. Инна все удивлялась:

— У твоего отца совсем нет морщин!.

Ей нравилось, как моя мама готовит.

— Анастасия Алексеевна, что там в сковородке? Котлетки? Да?

И мама с удовольствием угощала Инну.

Я тоже была знакома с ее родственниками. Помню папу Инны, который рано ушел из жизни. Любила слушать рассказы ее бабушки о Красной Армии. Людмила Константиновна, мама Инны, — совершенная красавица.

Когда я впервые пришла к ним на Красносельскую, то увидела портрет Вана Клиберна.

В то время все были влюблены в Хемингуэя и Клиберна. Почти во всех квартирах были их портреты. Позже повсюду появился Юрий Гагарин со своей чарующей улыбкой. А еще «Битлз» и Джон Кеннеди. Это наши герои! Это наши кумиры!

Мне не было восемнадцати, когда я стала женой Саши Збруева. Инна и Ваня не поженились.

Я поступила учиться в Школу-студию МХАТ на курс Павла Владимировича Массальского, а Инна стала учиться в театральной студии при Детском театре. Ее учителями были М. О. Кнебель и А. В. Эфрос.

Детский театр и Школа-студия — совсем рядом, и мы во время перерыва бегали друг к другу. Пили кофе в кафе «Артистическое» и были уверены в долгой и — бесспорно — счастливой жизни.

Инночка одной из первых актрис своего времени поехала на кинофестиваль в Канн с фильмом Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими».

Она уже сыграла у Василия Ордынского драматическую роль в фильме «Тучи над Борском». Тема была трудная. Религиозная. Время было безбожное, и, не понимая глубин религиозных людей, их осуждали и чернили. Инна очень эмоционально играла свою роль. После фильма «Когда деревья были большими» она стала известной актрисой. Кинокритики говорили о ее незаурядном таланте и удивительной индивидуальности.

А в театре Инна Гулая и Гена Сайфулин исполняли главные роли в знаменитом спектакле Анатолия Васильевича Эфроса «Друг мой, Колька!».

Я была на премьере. Идет сцена Инны и Гены. Играют они превосходно. Во время сцены вдруг аплодисменты, а Инна сидит на бревнышке. Под аплодисменты ликующего зала она встала с бревнышка и низко поклонилась зрителям. Это было очень непосредственно и трогательно.

Поклонилась и снова вернулась в мизансцену на бревнышко для продолжения диалога.

Я с удовольствием всегда вспоминала об этом и показывала Инне, как она в середине спектакля раскланивалась. Инна сначала заразительно смеялась, а потом почему-то строго говорила:      

— Что смешного-то? Не понимаю.

Как-то Инна прибегает на Арбат, я была у мамы, и рассказывает мне про Гену Шпаликова. Его любили все: и Андрей Тарковский, и Андрон Кончаловский, и Ромадины Миша и Витоша, и Маша Вертинская, и все его знакомые. И незнакомые тоже любили.

Гена — Светлый Человек!

Инна до безумия влюбилась в Гену.

Гена так же влюбился в Инну. Он все звал ее: «Родина моя!»

Они сняли комнату на Арбате. Большая зала, перегороженная красивым гобеленом на две комнаты. В одной из них был кабинет Гены. Вместо письменного стола — столик из кафе, ну, такой, из голубенькой пластмассы, с железным кантиком. Вся стена над столом — в фотографиях, прикрепленных кнопками. Много портретов Маши Вертинской, она играла главную роль в фильме Марлена Хуциева по сценарию Шпаликова «Застава Ильича». Портреты Светланы Светличной, кинодраматурга Натальи Рязанцевой, Ирмы Рауш украшали пространство над столом. Инночка мирилась с тем, что Гену увлекали очаровательные женщины.

— Он ведь гений… И я не знаю, как мне вести себя с ним… — задумчиво говорила она. — Гена — гений, — и улыбалась.

Однажды звонит и просит мое платье.

— Очень нужно твое платье с перламутровыми пуговками. И причеши меня, пожалуйста. Мы сегодня идем ужинать в ВТО. Мы помирились.

Они довольно часто ссорились, вначале по пустякам, потом ссоры их усложнились.

Я уже снялась у Андрея Тарковского в «Ивановом детстве», и у нас с Андреем были свои, необыкновенные отношения. Андрей тоже пригласил меня на ужин в ВТО. Я сказала об этом Инне. Она попросила меня не ходить.

— Я буду себя чувствовать зажато в твоем платье при тебе. Не приходи.

— Но Андрей знает это платье, и оно ему нравится.

— А может быть, ты мне подарила его. Понятно?

Другим днем Андрей все-таки заметил:

— Смотрю… знакомое платьице… А тебя нет. И прическа у Инны идеальная. А тебя нет.

У Инночки густые-прегустые волосы. Она с трудом справлялась с ними. А у меня получалось сделать красивую прическу из ее потрясающих волос.

Они были счастливы, Инна и Гена. Красивы. Талантливы.

Инна решила продлить студенческие годы и стала готовиться в Театральное училище имени Щукина.

Очень боялась конкурса.

— А вдруг провалюсь?

И читала мне вслух:

Пробираясь вдоль калитки

Полем, вдоль межи,

Дженни вымокла до нитки

Вечером во ржи…

Читала так себе. И я ей советовала читать стихи Шпаликова.

— Ты — того? Совсем? Шпаликов — не Беранже, — сердилась Инна.

— Но он ведь гений!

— Современный.

— Гений — это на все времена, — теперь сердилась я.

— Ладно. Лучше прочти мне «Пробираясь вдоль калитки…».

Я читала.

— Счастливая… У тебя голос низкий. Ты его можешь поднять вверх, а у меня все получается на одной ноте… Может быть, лучше почитать «Мороз и солнце, день чудесный!» А?

И превосходно читала «Зимнее утро». Я не слышала такого лучезарного чтения.

Инна успешно прошла три тура и была принята.

Тут же в газете появилась об Инне статья «Актриса садится за парту».

Но недолго Инна училась в институте.

У них с Геной появилась дочь — Дашенька.

Она получила симпатичную квартиру на улице Телевидения. Инна была заботливой матерью и женой.

Гена говорил мне с восхищением:

— У нее все красиво получается!      

Впервые я пришла к ним летом и полюбила их дом. Мне нравилось, как Инна устроила новую квартиру. На окнах накрахмаленные занавески в ярких крупных цветах. Кровать карельской березы, покрытая покрывалом в цвет занавесок. Вдоль стены шла широкая полка из хорошего дерева, на которой было множество книг. Она служила письменным столом. Всегда в доме был букет цветов. За окном тоже цветы на сочной, зеленой траве — они жили на первом этаже.  

Дашенькина   комната была полна игрушек.

Как-то   приезжаю в гости к ним, подхожу к дому и встречаю Инну. Она торопится в   магазин.

— Дверь   открыта. Я — в магазин, а то закроется на обед. Водку купить. Осторожнее, —   о чем-то предупредила меня Инна и побежала своей дорогой.

Я   вошла в большую комнату и вижу — на полу лежит Виктор Некрасов. Отдыхает.

Он   приоткрыл глаза и вежливо, стараясь выговаривать слова, спросил:

— Это   вы? Вы пришли? Гена там…

Гена   отдыхал в кухне. Лицо — на столе, повернуто к входящему.

— Привет, —   не поднимаясь, поздоровался он. —   Посмотри, пожалуйста, за супом. Суп грибной и должен быть вкусным.

Вскоре   вернулась Инна с водкой.

Пошли   в комнату, где отдыхал Некрасов. Он оживился.

День   был жарким. Водка теплой. Я еще не умела пить, но смущать присутствующих   отвращением к отвратительно теплому напитку не стала. Стаканы были из   толстого стекла, большие и тоже почему-то очень теплые. И малиновые огромные   помидоры — теплые. Все вокруг как бы плавилось.

Сели   на пол. У Инночки брови сдвинуты. Некрасов тоже был серьезен. Долго   задерживал взгляд на каждом из нас, как будто только что увидел. Гена пытался   улыбаться и поминутно просил меня посмотреть, не готов ли суп.

Впервые   в этот жаркий день я увидела и услышала ссору между Инной и Геной. Она   началась вдруг, ни с того ни с сего. Я знала, что они любили друг друга, но   жаркий день и теплый крепкий напиток взвинтил их. Они были несправедливы друг   к другу.

Виктор   Некрасов грустно сказал:

— Пора   уползать!..

Я   тоже хотела уйти, но Инна закричала:

— Еще   чего! Какая-то…

Виктор ушел...

Инна   повелительно сказала мне:

— Пошли!

Куда   надо было идти, я не знала.

Я   ненавижу, когда со мной говорят таким тоном, но видела, что Инна крайне   возбуждена, хотя причины ну абсолютно никакой не было.

Гена   опять спросил:

— А   суп готов?

И   через паузу:

— Как   вы думаете?

Прозвучало   это так, будто речь шла не о супе, а о чем-то невероятно важном.

Инна   выключила газ, и мы двинулись к выходу.

Гена   беспомощно крикнул Инне:

— Родина!   Когда ты вернешься? Принеси, пожалуйста…

Он   имел в виду, конечно, бутылку.

В   то время я не предполагала, что когда-нибудь меня тоже посетит отвратительный   недуг — желание выпить. Нет ничего страшнее, чем это наказание..

Инна   пригласила меня в ресторан. Он был тут же, рядом, на улице Телевидения.

— Вон   там Володя Высоцкий живет, — показала Инна   в сторону дома, где жил Володя. —   Мы можем зайти к нему. Чего-нибудь купим и зайдем.

— Посмотрим.

Инна   раскраснелась и не была такой красивой, как всегда.

Ресторан   был не очень, но кормили прилично. Я заказала себе холодного белого вина и   салат из крабов.

Инна   потребовала:

— Мне   водку, селедку, картошку, холодного пива.

И   звонко засмеялась.

— Малявина! —   Инна часто называла меня по фамилии, как, впрочем, и других. —   Куда ты поедешь отдыхать?

— К   морю!

— Счастли-и-и-вая! —   протянула она.

— Но   и вы с Геной собираетесь в Коктебель.

Инна   почему-то вздохнула. Я часто не понимала ее. Скажем, звонит утром по   телефону. Она каждый день звонила в полдесятого. Не здоровалась, не   спрашивала, как я себя чувствую, а задавала один и тот же вопрос:

— Кофе   выпила?

Если   я отвечала «нет», то тут же трубка падала и — «бип-бип-бип…». Через полчаса   снова звонок:

— Ну,   что?

Она   знала, что до утреннего кофе я не общаюсь.

— Кофе   выпила.

— Крепкий?

— Как   всегда.

— Счастли-и-и-вая!   Что будешь делать?

— Душ   хочу принять.

И   опять:

— Счастли-и-и-вая!

Я   в свою очередь спрашиваю:

— А   ты кофе выпила?

— Да.   Два раза. Ужас, как быстро кончается.

— А   душ приняла?

— Да.

Я,   подражая ей, протяжно говорю:

— Счастли-и-и-вая!

Хохочем!

— Я   сегодня семь километров пробежала! —   победоносно сообщала Инна.

— А   мне этого не дано.

Инна   не говорила «жаль» или что-нибудь в этом роде. Она никак не реагировала.

Я   никогда не слышала от нее советов ни по какому поводу. Мне это нравилось.

Я   тоже не даю советов. И думаю, что безапелляционность некоторых советов делает   жизнь несносной.      

Нам   всем грозит Неизбежное. Смерть. Страшно, но это единственная реальность,   которая нас всех объединяет. И ее надо принять как должное.

Каждый,   если он не с Богом, уходит Отсюда в одиночку. И никакая власть ему не   поможет. И никто не сможет остановить его уход.

В   те времена, о которых я вспоминаю, мы мечтали и надеялись на лучшее.

Но   почему же мы так занедужили? Почему многие из нас пристрастились к алкоголю?

Многие   знакомые и приятели ушли, разрушенные алкоголем. Сердце не выдерживало.

Гена   Шпаликов тоже ушел. По своей воле.

Незадолго   до ухода он пришёл в дом, где мы жили с Павликом Арсеновым.

Звонок   в дверь. Пьяненький Гена как-то странно придерживает полы пальто. Распахивает   их, а там — великолепная икона. Очень старая. Он ставит ее в спальне на   столик. Я спрашиваю Гену:

— А   где Инна?

— Не   знаю.

Стало   понятно, что Гена с Инной в трудных отношениях.

Гена   грустно сказал:

— По-моему,   это — конец.

В   этот вечер мы припозднились за интересным разговором. Павлик сказал тихонько:

— Ему   некуда идти. Пусть останется у нас.

Мы   легли на ковер, похожий на полянку, поросшую травой, и продолжали беседовать.

Говорили   о русских полководцах. О Столыпине. О Савинкове. Много говорили о Наполеоне.

У   меня были коньячные рюмки с латинской буквой N,   обрамленной золотым лавровым веночком, вроде бы наполеоновские. Они за   беседой наполнялись, а когда коньяк кончился, Гена поинтересовался:

— А   который теперь час?

— Два.

— Он   не спит.

— Кто?

— Габрилович.   Я схожу к нему, возьму чего-нибудь. Он мало пьет. У него всегда есть.

Дом,   где жили писатели и драматурги, рядом, и Гена мигом обернулся. Как ни   странно, принес полную бутылку «Наполеона». Продолжали говорить о Наполеоне   под коньяк «Наполеон» из «наполеоновских» бокалов. Хрустящее печеньице   дополняло славность нашей бессонницы.

А   утром взяли корзину и пошли на Ленинградский рынок.

Было   веселое солнышко.

— Так   слава же тебе, Солнце! Слава утру, да здравствует все живое, слава жизни, —   почти кричал Гена, глядя в небо.

В   середине дня Гена уехал. Он в это время жил в Переделкине в Доме творчества.

До   этого визита Гена бывал у нас. Всегда один.

Подходил   к пишущей машинке и заглядывал в текст. Спрашивал:

— Кто   это пишет?

— Я, —   отвечала и очень смущалась.

Гена   мне предлагал:

— Ты   начинаешь, я продолжаю. Или наоборот. Будем придумывать диалоги, только   диалоги.

— Давай, —   соглашалась я.

У   нас был широкий подоконник, мы ставили на него машинку, садились с Геной   рядышком и начинали игру. Занятная игра. Иногда получался интересный   результат.

Гена   говорил мне:

— Ты   пишешь, как дети рисуют. Мне нравится. Хорошо, если бы это осталось на всю   жизнь. А писать ты будешь.

— Нужно   ли?

— Пиши.   И дневники веди.

— Веду,   но не каждый день.

— А   зачем каждый? Но наш сегодняшний разговор запомни и запиши, —   улыбнулся Гена.

Вот   и Плотников Николай Сергеевич, наш гениальный вахтанговец, говорил мне:   «Деточка, пиши». Сложит трубочкой рот и, чуть покачивая головой, говорит:   «Запоминай все и пиши». А ничего не читал моего. Но настаивал, чтобы я   непременно писала.

— Ты   будешь писать. Несомненно.

Гену   беспокоила реакция на фильм «Долгая счастливая жизнь».

Он   спрашивал:

— Понятно   ли?

— Инна   там гениальная! — восхищался он.

— Твой   фильм — поэзия. Очень грустная. И мне нравится, что почти все время в фильме   идет дождь. Я помню каждый кадр. Мне все понятно. И девочка на барже, что   играет на баяне, — тоже понятно…      

— Спасибо, —   благодарил Гена.

Я   спрашивала Гену:

— Как это у тебя получается: «А я иду, шагаю по Москве…»?

— Просто. Очень просто. Я иду, шагаю по Москве, по Садовому кольцу. И ничего не придумываю. Кто-то моим голосом говорит мне весь стих. И картинки показывает — фиалку под снегом…

Спрашивает:

— А ты любишь Москву?

— Очень! Мой адрес: СССР, Москва, Арбат.

Гена продолжает:

— Ты была во многих странах. Могла бы жить в другой стране? Не спеши с ответом.

Я не стала долго думать. Я ответила:

— Не смогла бы.

— Почему?

— Почему? Потому что я не выбирала страну, как и своих родителей. Страна выбрала меня. Она — моя.

Гена как бы сам себе тихо сказал:

— Бунин уехал… Кстати, художник Малявин тоже уехал… Виктор Некрасов?.. Кто бы мог подумать?

И неожиданно сообщил:

— Я пишу роман. У меня 353 страницы.

— Хорошо! А сколько страниц всего будет?

— Не знаю. Буду писать, пока пишется.

Гена Шпаликов ушел.

Я — на скамье подсудимых.

Инна Гулая сидит в зале заседания суда.

Почему она так одета? То в синем бархате, то в вишневом? Браслеты на запястьях. Яркий грим. Словно на прием собралась и оделась, чтобы чувствовать себя высокой гостьей. И села совсем рядышком подле моего барьера. Победоносное выражение на ее красивом лице. И зачем она так победоносничает? Почему… Зачем?.. Почему?!

Все встали. Суд идет.

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded