dem_2011

Category:

Валентина Малявина. Услышь меня, чистый сердцем (14)

14

И снова суд.

Смилостивились, дали слово Лене Санаевой.

Какое у нее славное, открытое лицо! Я не успевала записывать за нею, потому что мне нравилось слушать ее — у нее очень хорошая речь. Мне было приятно слушать ее слова обо мне, Лена подробно говорила о том, что в течение пяти лет после гибели Стаса я не обращалась к адвокатам, уверенная в их ненадобности, а между тем дело, которое на глазах распухло от россказней знакомых и незнакомых лиц, должно было бы быть предварительно изучено адвокатом. Тогда, возможно, не понадобилось бы столько судебных заседаний, одно другого глупее и нелепее, и скорее всего — не случился бы суд.

И я — в который раз — вспомнила Риту из музея Театра Вахтангова с ее загадочной фразой «Тебе бы адвоката взять хорошего» и мой ответ «Зачем?». И вокруг тихо… снег бесшумно падал в арбатских вечерних синьковых переулках. Я не предполагала, что такое безобразие может случиться. Я всегда верила в справедливость. Я и сейчас в нее верю.

У итальянцев есть хорошая поговорка: «Время — честный человек».      

Справедливости ежесекундной не бывает. Справедливость наступает потом. И навсегда.

Я была спокойна, слушая Санаеву Лену. Леночка говорила, что после общения со Стасом — меня-то она знала давно — у нее сложилось впечатление, что мы по-разному относимся и к жизни, и к искусству. Лене казалось, что Стас хотел немедленной славы, а обо мне она сказала иное:

— Валентина вообще не думает на эту тему. Она состоялась как актриса, будучи студенткой третьего курса театрального института. Валентина играла несколько главных ролей в Театре имени Ленинского комсомола, которым руководил Анатолий Эфрос, а на четвертом курсе была приглашена в труппу Театра имени Вахтангова самим Рубеном Симоновым и сразу же стала много и интересно работать. В кино начала сниматься на первом курсе театрального института. И у кого? У Андрея Тарковского!

…Вот мы и дошли до самых светлых страниц моей жизни. До лета 1961 года.

— Девочка! Поднимись, пожалуйста, в группу «Иваново детство», — приветливо позвала меня из окна красивая темноволосая женщина.

— Зачем?

— Ты нам нужна.

Я возвращалась домой через мосфильмовский дворик после нервной и утомительной фотопробы к фильму «Война и мир». Я очень устала, и мне не хотелось дольше оставаться на «Мосфильме», но меня очень звали, и я поднялась.

— Я второй режиссер фильма «Иваново детство». Зовут меня Валентина Владимировна Кузнецова. Знаю, что тебя смотрит Бондарчук на Наташу Ростову…

— Но я не пойду к ним больше.

— Почему?

— Слишком волнуюсь.

Дверь распахнулась, и в комнату прямо-таки влетел молодой человек, экстравагантно одетый.

Он внезапно остановился посреди комнаты и стал задумчиво смотреть в окно.

С нами не поздоровался.

Вдруг спросил меня:

— Какие тебе сны снятся?

— Разные, — отвечаю я. — Я часто летаю во сне.

— И я! — он улыбнулся яркой улыбкой.

Валентина Владимировна стала знакомить нас.

— Это Валя Малявина. А это наш режиссер Андрей Тарковский.

Мне показалось, что Андрей не слышал Валентину Владимировну, потому что очень серьезно стал спрашивать меня дальше:

— А как ты летаешь? Ты землю видишь?.. Или как?

— И землю, и много-много неба. И все вокруг красиво. И очень душе хорошо!

— А он не видит снов! Вообще не видит, — сказал Тарковский.

Я даже не успела спросить, кто не видит снов, и почему так важно, чтобы он их видел.

— А мне в фильме нужны сны Ивана, — продолжал Андрей, — мне они необходимы, а он не понимает, спрашивает — для какой цели?

Он замолчал и стал опять смотреть в окно, чуть покусывая ногти.

Мы с Валентиной Владимировной молчали.

Потом, глядя на меня, как будто я виновата, он крикнул:

— Сны и явь! Неужели это непонятно? — Резко повернувшись, он ушел. Не попрощался.

Через некоторое время Валентина Владимировна позвонила и пригласила меня на репетицию:

— Андрей Арсеньевич и Валя Зубков ждут тебя, — строго сказала она.

Репетиция началась.

Зубков — по сценарию Холин — спрашивает меня, медсестричку Машу:

— Как звать тебя?

Я смотрю на Холина, с интересом разглядываю его: мне не верится, что я вижу моего любимого актера Валентина Зубкова, и еле слышно говорю:

— Маша.

Андрей радостно закричал:

— Сможешь повторить то же самое?

Зубков-Холин снова ласково спрашивает:

— Ну… а как звать тебя?

У меня дыхание перехватило, и я едва смогла сказать:

— Маша.

Потом — неожиданно для самой себя — закрыла глаза и поцеловала Зубкова-Холина. Открыв глаза, тихо заплакала. Андрей очень по-детски спросил:      

— Отчего ты плачешь?

— От счастья.

И ушла.

После этой репетиции Андрей утвердил меня на роль Маши. Познакомил с будущими героями фильма: Колей Бурляевым и Женей Жариковым.  

Познакомил   меня Андрей и с Андроном Кончаловским. В то время они очень дружили.

Из дневника 1961 года 

«Сегодня   случился туман. Наверное, от него в группе так тихо. Андрей взял меня за руку   и повел к Лебединому пруду[8]. Лебеди отдыхали у своего домика. Андрей оставил   меня на берегу. Отошел. Сложил из ладоней кадрик и медленно стал приближаться   ко мне, глядя сквозь перламутровый туман на дремлющих лебедей, на пруд, на   меня. Подошел совсем близко…

  • [8] Лебединый   пруд находится на территории «Мосфильма» — Примеч.   ред.
  • — Как   во сне… в красивом сне…

И   поцеловал меня…»

Почти   каждый вечер мы гуляли по Москве. Погода стояла чудесная.

Я   родилась и выросла на Арбате.

И   Андрей любил, когда я показывала ему свой Арбат. Он часто пел песенку Гены   Шпаликова, от которого был в восхищении:

Ты сидела на   диване, 

походила на   портрет, 

молча я сжимал в   кармане 

леденящий   пистолет…

Андрей   был очень красивый и знал об этом, но был недоволен своими густыми,   совершенно прямыми и непослушными волосами. На макушке они торчали смешным ежиком.   Я слегка дотрагивалась до них и смеялась.

Андрея   огорчали и этот ежик, и я. В своем детском огорчении он был очень забавен.

Я   просила его: «Скажи быстро: «На мели мы налима лениво ловили, для меня вы   ловили линя, о любви не меня ли вы мило молили и в туманы лимана манили   меня…»

Он   послушно повторял, а когда говорил о туманах, чуть прикрывал глаза.

Я   была в восторге от его очаровательной буквы «л», которую он произносил как   «в».

— Ты   вспоминаешь тот туман? Наш? У лебедей? Да? —   спрашивал Андрей.

— Да.

— Но   почему ты смеешься?

Я   чуть-чуть передразнивала его букву «л», а он обижался и долго не говорил со   мною.

Андрей  любил Достоевского. Я — тоже.

Ему   нравилось слово «фантасмагория», часто произносимое Федором Михайловичем.   Когда с нами случались разные смешные истории, я восклицала: «Фантасмагория,   господа, да и только!» Андрей хохотал. Мы много дурачились, но иногда он   как-то особенно замолкал, тихонько покусывая ногти. Я чуть хлопала его по   рукам, он, как ребенок, прятал их за спину и снова веселил меня.

Он   был уверен в своей исключительной судьбе и мне пророчил необычный путь.

— Ты   похожа… на кого-то… и она мне знакома давным-давно… Нет! Не так! Как будто я   знаю тебя всю жизнь, даже разные жизни… словно это уже когда-то было… У тебя   бывает такое?.

— Да.   И мне в такие минуты — тревожно.

— И   мне тревожно.

Из дневника 1961 года 

«Андрей   предложил мне ехать с группой в Канев. Я не смогу. Саша звонит каждый день и   просит приехать к нему на съемки в Таллин. Олег Даль восторженно кричит по   телефону: «Твой муж будет мировой звездой! Збруев за «Младшего брата» получит   «Оскара»!»

…Наступил   сентябрь, и начались занятия в Школе-студии МХАТ.

Я   молчала, что утверждена на роль Маши.

Наш   ректор Вениамин Захарович Радомысленский, которого мы все обожали,   категорически запрещал студентам работать в кино. Но Андрей обещал снимать   мои эпизоды в свободное от учебы время.

По   приезде из Канева он часто ожидал окончания моих занятий в «Артистическом» —   в кафе, что напротив школы-студии.

Я   приходила, мы пили крепкий кофе и говорили… Андрей рассказывал:

— Когда   была война, я много страдал… и я знаю, как снимать «Иваново детство». А после   войны был белый-белый день… и отец шел по тропинке… мама поодаль… сестра   Марина рядом… хотел бежать к отцу — не смог. Я тебя обязательно познакомлю с   отцом, и ты в него влюбишься. Да-да, все женщины в него влюбляются.

Вдруг   спрашивал:

— Ты   любишь цыган?

— Да.

— А   тебе Филипп Малявин нравится? Каковы «Бабы»? А?

— О   да!

— Нет,   ты больше похожа на суриковских женщин. Ты знаешь, что Кончаловские из Суриковых?   Вы с Никитой Михалковым — как брат и сестра.

Он   знал, над чем будет работать дальше, даже последовательность фильмов у него   была определена. И все мечтал снять фильм о Федоре Михайловиче Достоевском. О   процессе творчества его, о самом процессе. Сам у себя спрашивал и сам же   отвечал:

—   Как у него это получается?.. Тайна…

Однажды   он сказал:

— Очень   хочу снимать «Березовую рощу». Это будет фильм в фильме. Снимать будем   пасмурным днем.

Наша   роща находилась на Николиной горе. Андрей, Валя Зубков и я приехали в рощу   позже. Группа не спеша уже готовилась к съемкам. Рыли траншею.

— Для   чего? — спрашиваю Андрея.

Не   ответил. А спросил:

— Красиво   здесь? Да?

— Печально, —   отвечаю.

Было   пасмурно и прохладно.

Андрей   заставил меня надеть косынку и сам заботливо завязал ее сзади на узелок,   долго занимался этим узелком, чтобы он красиво выглядел. Завяжет. Отойдет.   Снова подойдет. Развяжет. Перезавяжет. И опять отойдет посмотреть — красиво   ли?

Мне   было смешно.

— Не   смейся. Сосредоточься. Послушай тишину. Смотри в небо и слушай тишину. А я   пойду посмотрю, что с березкой.

— С   какой березкой?

— По   которой ты будешь идти к Холину.

Когда   я увидела поваленную, скользкую березку — испугалась, что на съемке упаду.

— А   ты до съемок походи по ней… представь, что ты циркачка, —   улыбался Андрей и напевал: «Она по проволоке ходила…»

В   этой песенке тоже было много «Л», поэтому получалось мило и смешно, к тому же   он думал о другом, складывая из ладоней кадрик, смотрел в него на сломанную   березку, думал, а сам машинально напевал.

Я   хихикала.

— Что   смешного? У тебя такие грустные глаза, и я не ожидал, что ты такая хохотушка.   Лезь наверх!

Я   попробовала пойти вверх по березке, но у меня не получилось.

Тогда   Андрей взошел легко наверх, изящно повернулся и красиво сбежал вниз. Он был   явно доволен собой.

— Тебе   будет труднее, потому что ты должна медленно спускаться и смотреть не себе   под ноги, а на Холина. Как ты будешь это делать? Покажи.

Я   была в шинели и сапогах: все очень тяжелое, и у меня плохо выходил проход по   березке.

Андрей   взял меня за руку и вместе со мною поднялся на березку, встал сзади, слегка   подтолкнул меня, и мы стали спускаться вниз медленно-медленно…

— Вот   так тихо ты должна идти и смотреть на Холина.

— Что   я должна делать в этом эпизоде?

— Любить   Холина и бояться… себя бояться…

И   добавил:

— Как   в наших отношениях.

В   один из дней снимали эпизод с Андроном Кончаловским. Андрей и Андрон были в   светлом настроении, и мне было легко и хорошо. Нашу березовую рощу посетили   Никита Михалков и его приятель Коля Томашевский. Их мотоцикл фырчал,   неистовствовал, они тоже орали, хохотали и носились по роще. Но нашего   настроения невозможно было нарушить. И Никита с Колей стали тихо смотреть,   как мы работаем.

А   вечером решили поехать на дачу к Михалковым. Ужинали за огромным круглым   столом карельской березы вместе с Натальей Петровной Кончаловской и Сергеем   Владимировичем Михалковым. Сергей Владимирович рассказывал смешные истории, и   всем было весело, всем было просто замечательно!

Вдруг   кто-то легонько наступил мне на ногу и задержал свою ногу возле моей. Мне   хотелось посмотреть под стол, но я не смела. Гляжу на липа и не могу   определить — кто же это проявляет такое внимание ко мне? Через какое-то время   чувствую, что чья-то другая нога тоже чуть дотрагивается до меня… потом эти   две посторонние друг другу ноги встретились, повели под столом свой   «разговор» и вернулись на свои места..

Я   вдруг как рассмеюсь!

— Простите,   пожалуйста, — говорю, а сама смеюсь и смеюсь. —   Простите, смешинка попала.

Всех рассмешила.

Наталья Петровна и Сергей Владимирович уехали в Москву, а мы остались на даче. Сидели у камина и долго смотрели на огонь…

Во дворе лежала гора хвойных веток, мы упали на нее, взялись за руки… молчали… А звезды яркие целовали нас…

Мне выделили славненькую комнату, в окошке — сосна-красавица.

Андрей постучался ко мне:

— Я хочу почитать тебе стихи.

И читал из Анны Ахматовой и Арсения Тарковского. Потом… потом было тихо… Я почему-то села в уголок и прижалась к стене.

— А где Андрон? — спросила.

Андрей резко встал, ничего не ответил и ушел.

Так получилось, что мои эпизоды снимались на протяжении всего съемочного периода. Когда у меня не было съемок, Андрей звонил и просил приехать в павильон. В первом павильоне снимали «Сон Ивана»: Коля Бурляев, девочка, машина с яблоками.

— Я выбрал девочку, похожую на тебя. Хочу работать с тобой всегда. Только больше ни у кого не снимайся… нет, у Райзмана можно. Он снимает актрису один раз и делает ее знаменитой. Я уверен — ему понравится «Березовая роща», и он позовет тебя в свой фильм. Я разрешу. Но только у него и больше ни у кого. Согласна?

Настроение мое было не из лучших, и я тихонько ушла из павильона. Был поздний вечер. Тихо. И крупный снег, как белые кружевные лоскуточки. Дверь хлопнула. Выбежал Андрей, крикнул мне:

— Почему ты ушла?

— Грустно стало.

— А почему должно быть все время весело? И почему нужно уходить, когда грустно?

— Ты простудишься, — говорю.

Андрей выбежал в одном свитере. Он поправил свой кашемировый шарф.

— Ты странная и своевольная. Не буду я с тобой работать.

«— Я знаю.

Поцеловала его и побежала по аллее.

— Я отказываюсь понимать тебя! — кричал он мне вслед.

Его почему-то огорчала моя самостоятельность.

Как-то позвонил Андрон и пригласил меня в Зал Чайковского на «Милого лжеца» Б. Шоу в постановке Ремезовой и Акимова. Я с удовольствием приняла приглашение.

На следующий день звонит Андрей:

— Ты была вчера в Зале Чайковского?

— Да.

— С Андроном?

— И Наталья Петровна, и Никита тоже были на спектакле.

— Почему вы не позвали меня?

Тон был таков, что мне пришлось положить трубку.

— Я всегда тебя прощаю… Пойдем в твои гости, — предложил он через несколько дней.

Я была дружна с Верой Ипполитовной Патерсон, замечательной художницей и мамой знаменитых Джима и Тома Патерсонов. Когда Джим был маленьким, его снимали в фильме «Цирк», и все полюбили этого симпатичного черненького мальчугана. Сейчас Джим — интересный поэт, а Том, его брат, — известный оператор на ТВ.

Андрея обрадовало это знакомство. Ему понравились работы Веры Ипполитовны.

— Я думаю, вы согласитесь, Вера Ипполитовна, работать художницей по костюмам в нашем следующем фильме. Он будет называться «Страсти по Андрею». Вы, конечно, догадываетесь, что не обо мне идет речь, — и засмеялся, — а об Андрее Рублеве. И Валя будет сниматься. Она будет играть Марусю. Маруся любит смешного художника и сама пишет иконы. Она ходит с художниками по России… а потом ее любимого убивают стрелой, и он умирает в чистом-чистом ручье…

Но не скоро Андрей начнет снимать фильм о Рублеве, в котором я так и не сыграю Марусю.

Во время озвучания «Иванова детства» меня пригласили на пробы фильма «Утренние поезда». Сценарий мне понравился. Конкурс на главную роль, которую мне предлагали, был большим, и мне хотелось участвовать в нем. Андрею я не сказала об этом. Не уверена была в положительном результате, но Фрунзик Довлатян и Лева Мирский утвердили меня.

Мне очень хотелось сниматься в этом фильме, но я не знала, как отнесется к этому Андрей и как ему сказать, что хочу и буду работать в новой роли.

И вот мы пошли поужинать в «Националь».

У Андрея там была назначена встреча с Эрнстом Неизвестным.

Андрей был весел: «Иваново детство» пригласили на Венецианский фестиваль. Эрнст поздравлял нас. Он мне был симпатичен. Я вдруг спросила Эрнста:

— Вы тоже гений?

— Почему — тоже? — переспросил Неизвестный.      

— Потому что Андрей — гений.

— Я — гений. Андрей — гений. Без «тоже».

Мне нравилось говорить с Эрнстом, и я спросила:

— А можно так сказать: «Вы — гений, Андрей — тоже»?

— Так можно, — хохотал Неизвестный.

Я выбрала момент и стала рассказывать историю Аси из «Утренних поездов»:

— «…она бежит в подвенечном платье по мокрой платформе, догоняя электричку, она убегает от любимого…»

— Вот и Настасья Филипповна у Федора Михайловича убегает из-под венца… Сама придумала историю Аси? — спросил Андрей..

— Нет. Зак и Кузнецов. Снимать этот сценарий будут Довлатян и Мирский. Меня утвердили на роль Аси.

Андрей молчал, как бы не проявляя никакого интереса. Я спросила его:

— Как ты к этому относишься?

— Что бы я ни сказал, ты все равно поступишь по-своему.

Я стала сниматься в роли Аси в фильме «Утренние поезда».

В августе 62-го Андрей Тарковский, Сергей Аполлинариевич Герасимов, Тамара Федоровна Макарова, Жанна Болотова и другие отправились на Венецианский кинофестиваль.

Меня отпустили с трудом — из-за съемок в «Утренних поездах». И я позже других вылетела в Италию. Остановилась в Париже, а 27 августа прибыла в Венецию.

Из дневника 1962 года 

«…Вышла из самолета, и жаркий, плотный воздух крепко обнял меня.

— Валя! Здравствуй! — приветствовали меня двое молодых людей из «Совэкспортфильма». — Ну, пойдем? Андрей должен встретить тебя!

Мы пошли к причалу.

Боже! Сколько воды! Она появилась как-то вдруг, совсем неожиданно!.

Андрей ходил из угла в угол пляжного домика и кусал ногти.

Весь день он сердился и не разговаривал со мной.

Вечером я надела красивое платье, сильно накрасила глаза, губы, пришла ужинать. Я знала, что Андрею не нравится мое сильно накрашенное лицо, но я сделала это сознательно, как бы бросая вызов. Меня огорчало, что Андрей со мной не разговаривает, и я хотела получить от него хотя бы замечание.

Тамара Федоровна заметила, что мне лучше без грима. Андрей резко сказал:

— Она нарочно.

Андрон выручил меня:

— Красиво. Как в Древнем Египте..

Я была благодарна Андрону.

После ужина Андрей все-таки спросил:

— Ну и как?

Я поняла, что он спрашивает о нашей ночной прогулке.

— Чудесно, — говорю.

— Что делали?

— Пили ледяное вино и слушали музыку. А утром встречали восход. Жанна нашла на берегу славного игрушечного лягушонка и подарила мне. Я его сохраню на всю жизнь».

Когда шел фильм «Мама Рома» с участием Анны Маньяни, Андрей мне сказал:

— Скоро наша премьера! Волнуешься?

— Очень!

— А мы сделаем так: средний палец положим на указательный, получится крестик, и победим.

Он сложил крестик.

— Покажи!

Я тоже сложила крестик.

— Очень хорошо! Мы победим!

— Отчего у тебя такая уверенность?

— Я не знаю. Предчувствие. Все будет хорошо!

Перед премьерой «Мамы Ромы» весь зал приветствовал Анну Маньяни стоя.

Из дневника 

«Милан. Мы с Андреем поднялись на крышу Миланского собора..

Господи! Благодарю тебя!

Нас фотографировали. Я не очень люблю это занятие.

Андрей говорил:

— Напрасно. На всю жизнь! Как хорошо!

Я слушалась, поворачивалась к репортерам. А Андрей в кадре как-то сразу менял настроение. Если даже до съемок был весел, становился задумчиво-отрешенным и почти отворачивался от камеры. Меня иногда сердило это перевоплощение, но я понимала: на всю жизнь!      

А потом внизу, в соборе, Андрей подарил мне серебряный кулончик с изображением Мадонны на лицевой стороне и Миланского собора — на обороте.

Были в гостях в замечательном доме, а потом пошли к отелю пешком. Андрей почему-то сказал:

— Милан похож на Москву.

Наверное, не Милан похож на Москву, а скверик, по которому мы шли, был похож на наш — на Бульварном кольце.

Утром выступали по телевидению. Когда поднимались в студию — застряли в лифте. Андрей почему-то прижал мою голову к своему плечу и сказал:

— Терпеть не могу замкнутого пространства.

— А я в ужасе от него. Я степь люблю.

Я почти плакала. В лифте было жарко и многолюдно.

Андрей успокаивал меня:

— Закрой глаза и представь: ты в степи.

Я так и сделала — стало легче.

— Ну, вот… умница.

Андрей был нежен со мной».

Из дневника (о премьере) 

«Сегодня первое сентября. Утром показ фильма для журналистов и сразу же после фильма — пресс-конференция.

Андрей руководил мною.

— На пресс-конференцию приди в фиолетовых в клеточку брючках, белой с шитьем кофточке и серебряных сандалиях.

Андрей придает большое значение внешнему виду. Беспокойно это. Суетно.

Пресс-конференция прошла тихо. Мы чувствовали себя неуютно.

А вечером, перед премьерой, меня всю трясло. Андрей хоть и успокаивал меня, но тоже заметно волновался. Отвечал невпопад, как всегда, от волнения грыз ногти, все время приглаживал на макушке свой ежик и слишком громко смеялся.

Я была в черном атласном платье. Тамара Федоровна Макарова нашла, что с ним будут лучше смотреться ее кружевные туфли и шитая серебром и бисером сумочка. Я несказанно благодарна Тамаре Федоровне за такое роскошное дополнение к моему туалету. А у Андрея — великолепный смокинг. Он то опускал руки в карманы, то вынимал их, и так — беспрерывно. Мы очень нервничали.

— Андрюша, а вдруг я упаду, спускаясь по мраморным ступенькам?

— Держись за меня.

— А вдруг вместе?

— Дурочка. Тьфу-тьфу…

Мы благополучно сошли вниз по красной ковровой дорожке, которая украшала не только мраморную лестницу, а весь путь от отеля до Дворца, где проходил кинофестиваль.

…Вспышки блицев и любопытные веселые липа зрителей… Как их много!

Нас провели в ложу. Из ложи мы поприветствовали зрителей. Зал был полон. Дамы в дорогих мехах, несмотря на жару, впрочем, в зале было прохладно. Исключительной красоты камни на дамах делали зал лучезарным. Мужчины либо в черных, либо — в белых смокингах.

Фильм начался.

— Сделала крестик? — нервно спросил Андрей.

— Сделала.

Он удостоверился — правильно ли? Поцеловал мои пальцы, сложенные крестиком, и мы замерли.

Ни один человек не вышел из зала. На других премьерах ходили туда-сюда.

После окончания фильма — пауза. И вдруг — шквал аплодисментов! Дамы и господа этого необыкновенного зала повернулись к нам, громко кричали «браво!» и хлопали в ладоши!

Успех! Боже — успех!

А когда мы вышли на улицу, люди плотным кольцом стали окружать нас, их оттесняли, но они сжимали нас и хотели дотронуться до Андрея и меня. Мы еле прошли к машине.

Оказывается, на улице, в летнем кинозале, тоже шел наш фильм. Три тысячи зрителей смотрели «Иваново детство».

1 сентября 1962 гола. «В машине Андрей кричал:

— Победа! По-моему, победа!

Он был счастлив! Я плакала.

Вдруг Андрей стал хохотать, смотрел на меня и хохотал, потом взял мою руку — я все держала крестик. Нежно освободил мне руку и целовал, разглядывая мои линии на ладошке. Я тоже смеялась».

Из дневника 

«Сегодня утром с Андреем и Моникой Витти поехали на встречу со зрителями. Моника целовала меня и гладила мои волосы. Ей очень понравился наш фильм. Андрей радовался. Был горд. Я Монику не знала. Андрей видел ее в фильмах Антониони и знал, что она жена знаменитого режиссера.

Днем смотрели фильм «В прошлом году в Мариенбаде». Этот фильм в 61-м году получил «Золотого льва Св. Марка». Просмотр был в маленьком частном кинозале. Белые стены этого зала были украшены позолоченными светильниками. Мягкие бархатные кресла темно-зеленого цвета — удобны. Фильм изыскан.      

После сеанса вышли погулять к каналу Гранде.

Андрею фильм понравился. Льву Кассилю — категорически нет. Между ними произошел спор.

Андрей стоял спиной к воде, а позади него был скользкий спуск. Вдруг он сделал шаг назад и стал катиться, как с ледяной горки, к воде. Я подала ему руку, пытаясь помочь, и тоже полетела к воде.

Всем было смешно. Ну, и что же тут смешного, когда Андрей в светлом костюме, а я — в светло-желтом в белый выпуклый горошек платье от мадам Леже скользим с невероятной быстротой к мутной воле, где неизвестно какая глубина?! Помог нам выбраться наверх прекрасный гондольер.

Мы были сердиты, что еще больше забавляло остальных. Лев Кассиль, несмотря на наше настроение, продолжал ругать фильм «В прошлом году в Мариенбаде». Андрюша нервничал: желваки его двигались с бешеной скоростью…

Вдруг я очень громко, почти крича, спросила у Кассиля:

— Стихотворение снять можно? Я вас спрашиваю — стихотворение снять можно?

Кассиль ничего не ответил, пожал плечами.

— Оказывается, можно, судя по «Мариенбаду», — говорю я. Мне показалось, что Андрею понравилось мое замечание».

Из дневника 

«…Равенна! Праздник газеты «Унита», где будет демонстрироваться фильм «Иваново детство».

Мы поехали в Равенну ранним утром. Остановились в небольшом городке выпить по чашечке кофе. Здесь Антониони снимал «Красную пустыню». Андрею показали место съемок. Андрей долго глядел на траву перед домом, потом отходил на большее расстояние и все смотрел, смотрел…

Мне очень интересно наблюдать за Андреем, и у меня есть ощущение, что он чувствует, как за ним наблюдают, и чуть-чуть актерствует».

…В Равенне нас поселили в маленьком отельчике.

Андрей торопил меня:

— Пойдем скорее! Навестим Данте!

Мы пришли к могиле Данте.

Андрей отломил лавровую веточку от огромного куста, что рос возле могилы.

— Я награждаю тебя лавром!

— За что?

— Ты сейчас кроткая, как Беатриче… и тоже в алом платье, как она.

— А Беатриче была кроткой?

— Конечно.

— Эта веточка будет моим талисманом.

— Дай-то Бог. Мы счастливы! Ты знаешь об этом? — тихо сказал Андрей.

— Да, я знаю.

Вечером, на празднике газеты «Унита», после просмотра нашего фильма я испытала нечто невозможное и неповторимое!

Нас представили зрителям, мы сказали слова благодарности и сошли со сцены вниз. Все это происходило в роскошном саду. Меня плотно окружили люди. Было много женщин с детьми. Одна из них поднесла ко мне маленькую девочку, чтобы я ее поцеловала. Я поцеловала девочку, тогда мне начали протягивать других детишек, целовали мне руки и мужчины, и женщины. Их было очень много. Выстроилась очередь. Многие отчего-то плакали.

Я находилась в непонятном настроении. Нет объяснения этому новому для меня состоянию.

Я продолжала всех целовать и желала всем Прекрасного — на русском языке. Было ощущение, что меня понимают.

Длилось это около двух часов.

Андрей был рядом, чуть поодаль. В руках у него была книга, которую подарили мне. «Пиноккио» — Андрюша просил каждого, кто подходил ко мне, расписаться в ней в память об этом необыкновенном вечере. Все странички «Пиноккио» исписаны чудесными итальянцами. А Дмитрий Писаревский, в то время главный редактор журнала «Советский экран», написал мне: «Замечательной Валюшке в день ее подлинного народного триумфа в Равенне. Его скромный свидетель — Дмитрий Писаревский».      

Нет, это был не триумф. Это было другое: я любила все и всех! И меня любили!

Я очень устала, но была счастлива, потому что была нужна.

Продолжение 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded