dem_2011

Category:

Михаил Пришвин. ЛЮБОВЬ (6)

Михаил Пришвин. ЛЮБОВЬ

Пришвин. Дневники 1905-1947 гг. (Публикации 1991-2013 гг.) Любовь. 1908 г.

Едем в воскресение, соберется народ многостранный (из других деревень) в банку[3].

  • [3] в банк.

Муть о законе (шапка и внуки)... Корову на кон... а как же овцы... ведь десять овец две десятины черными сделают, а без овцы нельзя.

Старик заварил мятного чаю. Старик жалуется на закон... Что это за закон... Кто ж его знает... Какой-то закон... Бог знает, для чего это. Не поймешь, не разберешь. Чужие зятья теперь землю отбирают... Никифор вступается за чужих зятьев:

– А ты тещу-то поил, ты ее кормил? Я, может быть, сто рублей бы дал, чтобы кто-нибудь ее взял от меня тогда... А теперь отжила, так заговорили «чужие зятья»!

Старик:

– Так я же ничего... я же против закона – говорю, закон какой-то, не пойму. И так, и сяк умом раскидываю... Закон какой-то... А тещу укреплять укрепляй, да поскорей, а то помрет – и шабаш, общество отымет и на поминки не оставит. У ней на полторы души, на одну душу можешь укрепить.

– Как на одну душу, а полдуши...

– Та мертвая.

– И мертвая моя.

– Нет, за ту взыщут, за мертвых взыщут деньгами.

– Так ли? А как же Пав. Конст. укрепил?

– А Бог его знает... Не пойму. Закон-то путаный...

Я: – Да вы не делились?

– Нет, не делились с самого начала. Думали: живем смирно, терпит Бог, чего нам делиться!!! А вот как услыхали – закон, так и собрались: большая половина пожелала делиться, к земскому пошли... А земский обманул. Нельзя, говорит, делиться, не хватает голосов... А там два-то на затылке были написаны, он тех натарусу не показал и обманул и закрыл натарус, говорит, нельзя делиться.

Я: – А может быть, это по закону так: кто больше четырнадцати лет не делился – тот не может делиться?

– Может быть, и по закону. Закон какой-то чудной: то так, то эдак, не пойму...

– А я, – говорит Никифор, – ежели теща мне оставит, берусь я ее допоить, докормить и похоронить.

Уезжаем. Никифор: – Поскорей, поскорей, надо дело делать, а то теща-то подымется... Поднялась, и была такова... Час добрый!

У сектантов. То же, что и прошлый год. Но нынешний еще ярче выступает религиозная темнота, безрелигиозность народа. Какою темною фигурой выступает Никифор при свете Евангелия!

Едем домой. Никифор, оказывается, «боец», не раз дрался на кулачных боях, и у него уже от боя переломлена «душевная кость»...

– Один дерется: так ударит и упадет – лежачего не бьют, но заметил – как он поднимается, а я его ка-ак – так в другое ухо кровь брызнула... Стоишь, стоишь, не можешь, так подымает самого ударить... Поглядишь, где половчее, и цапнешь... Терпеть нельзя, как видишь, что ловко ударить можно...

– А «попы» правильно говорят... – Что же правильного? – Да не прелюбодействуй... Все правильно... А там, кто знает...

Лидя уехала к Леонарду. Мама: нет, я довольна, хоть Лидя немножко из колеи выходит.

5 Мая. Ясный, но ветреный день. Ночью ходил [к пруду]. Сколько в лесу у прудов соловьев!

Вчера вечером бродил... Лес наш полураскрытый. Каждый кустик убирается. Под ними душистые фиалки и примулы. Постепенно все смыкается. На молодых березках листья уже большие, блестящие и пахнут Троицей. Внизу иду между склонами. Солнце светит через деревья сверху. Тени ложатся... Первые тени от деревьев на лугу, как зеленая вуаль на красавице. Маленькие насекомые гудят в воздухе...

Как хорошо в этих зеленых склонах. Так хочется признать единое великое значение всего. Что бы там ни было, но ведь это все прекрасно. Все это вне человека. Непременно каждый год приближается земля к солнцу, и вот что от этого бывает.

Земля прекрасна! Я носил любовь к бытию с детства, но ни разу не сказал искренно, от всего сердца, что это Бог так сотворил, что это Он. Я готов бы теперь произнести это слово, но чувствую вперед фальшь. Земле, однако, просто земле, убранной и зеленеющей, я готов бы молиться. «Земля Божья», – говорят крестьяне. Откуда это У них? Из Библии? Бог сотворил землю...

Правда, мне хочется собрать все пережитое и лучшее из него отнести к земле, передать его ей и творить из этого что-то прекрасное о земле... искание не своего мира, мир не от себя – Бога...

Кто-то кашляет за кустами акации... Мужики... Сидят, отдыхают под кустами, лошади усталые лежат на пашне.

– Вот Никифор тещу укрепляет. – Ай, можно? – Отчего же нельзя. – M-м... закон, значит. – Закон-то какой-то. – У тебя две души, так ты бы укрепился? – Ай, можно? – Отчего нельзя...– M-м... А я думал было в Сибирь податься... Говорят, Бог, Бог, а там... Мы говорим: Любовь Александровна, грех цену такую на землю накладывать. А она: это мое дело, я согрешу, я и покаюсь. Мы ей сказать не можем, а она нам чуть что – грех! Это почему? – Вот «попы»... Почему к ним не переходите? – Темнота. А живут они правильно. Утесняют их, как же к ним переходить? И так уже утеснили: овца анадысь забежала к мельнику на поле – и в тюрьму посадили.

Рассказываю о мужике, привязавшем жену к хвосту лошади. Хохочут. – Чего вы смеетесь? Дурак он, ну побей, бей, сколько хошь, а зачем же так... Вот его теперь урядник записал. Вот господа нас утесняют, а мы жен. Под прикрытием живем. Вот Турка как хорошо устроил. Да, Турка... И нам бы так: сделать риспублику и никаких. – Известно дело: риспублику. А как же согласиться? – Да, как бы согласиться.

– Общество ведь можно за водку купить? – Как можно... – Кто больше водки поставит, тот и прав. – Царь, царь, а что царь... – Землю чтобы общую и никаких, а там уж чтобы по чину, а то у царя-то много земли залежалось, да у сына сколько... Ну, довольно. Захватим хороший шмот и домой.

Поднимают лошадей. Одна с драными боками и черной, будто вырезанной, кожей на лопатках все лежит... голову положила в мокрую черную распаханную борозду, глаз блестит на солнце... «Подымайся!» Она подымает голову и опять кладет поудобнее в другую борозду. «Подымайся!» Подымается лениво, сонно. Мужик берется за соху, она тянет...

Вечерняя заря…

Дедок дома. Показывается сначала Никифор, потом он с корзиной.

– Сходим на перепелов? Во-о-н-на!

Показывает голубей: снимает доску. Тут турманы, летуны, космачи... Хочет поймать молодого, шапка сваливается вниз к голубям.

– Погонять бы... Да некогда. А то бы взвились. Во-о-н-на!

Я иду по валу к гумну и дожидаюсь старика. Медленно вечереет. Лягушки уже завели трель. Кукушка кукует в Петровском перелеске. В доме печь топят: синее облако медленно ползет со двора. Так высоко поднимается сад за домом. Пруд тихий... На деревне (Суслове) домики темнеют, один белый остается по-прежнему... Слышна оттуда гармоника. Поденщики возвращаются полем туда. И оттуда едут в ночное... Жуки жужжат. Мошкара танцует. Направо и налево зеленые склоны... Похоже на огромную развернутую книгу с зелеными страницами. Озимь хороша. Если так будет дальше, не устоит.

Показался вдали Дедок, попыхивает трубочкой... Все еще в осиннике кукует... Все еще допевают зарю соловьи. А лягушки завели ночные трели. Собаки гомонят на селе... Перепела кричат в разных местах. Дедок подходит. Он слышит хорошего.

– Вот этого поймать, хорошо, а то что... Мне сказывали: есть тут хорошенький, похоже, он...

Останавливаемся во ржи и слушаем: где кричит... Там? Нет, это тут, в косяке... А озимь пахнет, пахнет уже рожью, и в этом запахе свежесть, и какой-то резкий свист; когда проведешь быстро пальцем по ней – острый разрез... Роса падает. Сыро. Перепела почему-то замолкают.

– Гуляют, еще гуляют... Они теперь парами. Вот как смеркнется, так.. А сигас гуляют.. Утренними зорями росы большие... Нет, гуляют. – Тюкает в дудку... – Нетути... Ну, пойдем поближе...

Девки голосят на деревне... Эх, вас... Идем по озими. Крикнул близко. Остановились. Прислушались: девка страдает... Эх! Прокричит еще раз – и сеть стелить.

Что-ож ты не кричишь?.. Гуляет с самкой... Они теперь парами... парами... Самый крик... А они перестали... Подтрюкивает… И вдруг близко: как крикнет! Стелить скорей... Самку ставит на землю. Она в бабьем платке, похожа на пищу, которую носят на покос дети. Сеть вытряхивается из мешка. Мешок для перепелов. Стелим быстро, заботливо расправляем. Сколько уж дырок в ней... Садимся к краю.

И вот совсем близко сладострастный шепот «ма», совсем близко... Самка не отвечает... Дедок поднимает ее на воздух. Съеживается. У него какая-то лохматая шапка с белыми пятнами: видно, из клочков сделана. Виден только из бороды острый кончик носа и глаза. Какие глаза! Глаза глядят и слушают... Слышно и то, что какие-то птички зазвенели... и то, что соловей начал и не кончил. И все это имеет значение... Перепел еще мавакнул... Самка ответила... Теперь высшая степень напряжения. Тихонечко я ему говорю: – А этот, пожалуй, рублевый... – Нет, побольше! – Десятирублевый? – Очень просто... что десятирублевый... – А бывает и больше? – Во-о-н-на! – Он не любит шептаться в это время... Но я затронул самую его струну.

Десятирублевый! Но почему же и не сторублевый. Ведь есть и такие перепела... Есть такие перепела? Мол-чи-и! Ма-ва! Самка: трюк-трюк! Теперь мы замерли. Мы ищем глазами, с какой стороны сети зашевелилась рожь... Видим, шевелится. Подходит прямо к середине... Непременно выйдет сейчас на голое местечко на борозду... Показывается в зеленых воротцах маленький сторублевый комочек и исчезает. Теперь вопрос: под сетью он или нет. Мы не можем спугнуть, не убедившись, потому что рискуем спугнуть сторублевого. Самка должна решить этот вопрос, но она молчит. Что делать? Подпрыгивает... Рожь шевелится у самой сетки. Опять [показывается?]. Рожь не шевелится. Замолк, испугался... Смолк... Я наконец не выдерживаю и тихо шепчу: – Дедок, да есть ли на свете десятирублевые перепела? – Во-на! – И он даже толкает меня под бок... Это его заветная мечта... поймать хорошего перепела. Я притворяюсь, что не верю... – Кто их может купить? – Как кто может, а купцы. Такие любители есть... Повесит и слушает... В каретах ездят за хорошим перепелом... Раз съехались. Встали около полуночи, а Гусек встал пораньше... сидят, дожидаются, а тот вперед забежал, поймал и увез... Так голосили! Мы бы, говорят, его из ружья треснули... Вот какие бывают перепела...

Я начинаю молиться, чтобы трюкнула самка, чтобы Бог послал этому беднейшему человеку сторублевого перепела. Малейший звук от нее – и перепел, опьяненный, ринется под сеть... Но самка молчит, чуть копается. Все молчит. Темно. Едва видна зелень. На пруду лягушки завели вечную ночную трель…

Остается последнее средство – тряхнуть сетью, быть может, он молча подошел... Шумно встряхиваем сеть. Фр-р... улетел перепел с края. Дедок долго молча смотрит ему вслед в темный полумрак и говорит: нехай.

Это значит, что он где-то нашел уже оправдание опять... оптимист... опять...

– Нехай его!.. Это, нишь, перепел... Бывает перепел, что и по двести рублей... А этот?.. Этот так... Этот так... Говенненький... Да знаешь ли, какой он – сторублевый-то! – воспламеняется он вдруг... – Ведь он белый... Весь белый, как бумага, как кипень... А кричит-то как! Он крикнет, так ногами брыкнешь! А это русак говенненький...

Мы собираем сетку. Нежданная загорается на небе звезда. Из белого домика, все еще видного, ей отвечает другая, деревенская, земная...

Роса... Мы сговариваемся выйти рано на утреннюю зарю. Тогда лучше кричат... Роса бодрит... Хоть и не поймали, но мы непременно поймаем.

– Поймаем?

– Во-на!

– У нас перепела «задвохольнички»... настоящего перепела мы не слыхали, его вон откуда слышно, – и показал рукой на горизонт верст за десять.

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/lyubov-1908.htm 

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded