dem_2011

Михаил Пришвин. ЛЮБОВЬ (10)

Михаил Пришвин. ЛЮБОВЬ

Пришвин. Дневники 1905-1947 гг. (Публикации 1991-2013 гг.) Любовь. 1908 г. 

Прогулка в город.

– Ты куда, желтоглазый? – кричит городовой извозчику.

– В трактир!

Поет граммофон... Звенит трамвай... Певец упражняется в пении... Искры улетают... Шляпы с птицами... Запах керосина... Новые книжки... и вот за стуком и треском какая-то чудесная песня... Да нет же песни, это воспоминание о звуке граммофона, не упражнение певца... но нет – будто песня...

Весна в городе начинается: продает старик дрожащей рукой ландыши на снегу, начинается тюльпанами, а не подснежниками. У моря... смешно созерцают закат... первое время смешно, потом ничего... одна к одной застывают... все смотрят на них – прямо с журнала... Красавица в шляпе... страусовые перья как снег... вся дама похожа в этой шляпе на цветок... Какая чудесная шляпа, где ее можно достать... Та пугается... Мода: психология моды: как только я нахожу наконец шляпку по собственному вкусу, сейчас же я чувствую, как это где-то есть уже...

Господин целует руку даме в пролетке... Он похож на пепел почти докуренной сигары, вот-вот свалится... Та дама грустна и бледна... ее спрашивает другая: отчего вы грустны?., так... грустно... о чем думать?., вечер останавливается, блестят костры на воде (краски новых лодок от солнца). Спортсмены-мученики... белая даль и молчание... все смотрели на коляски (платное место)... и лошади, и кучера... Звуки трамвая... рожок... выстрелы... группа с модной картинки... Господин с такими длинными усами, что борзая собака испугалась... Моторная лодка... Студент любуется... барышня спрашивает: Будет ли у вас лодка? – Нет, – сказал «нет» и спохватился, – а может быть, будет...

Вечер остановился. Дама в коляске на двух лошадях. Жизнь с объятьями уходит в темную ночь, и белой ночью остается то, [что] мучит и плачет о темной ночи – это поэзия... Какие-то счастливые люди любят темной звездной ночью, а здесь творят... Любовь – какая же настоящая? Та, которая блестит и обнимает весь мир? Или та, которая никому не видна в глубине темных ночей?

Воспоминание: я иду с Лидей по большой дороге и говорю: мне хотелось бы, чтобы каждая минута жизнь превращала в смысл ее, поймать ее... Лидя сказала: это невозможно.

Идея вечности рождается из любви к жизни, когда вся любовь сосредоточивается на мгновении настоящего, то это мгновение – подлинность, после становится как вечность. Вечность есть сила жизни и тут бесконечная радость.

Она мне сказала тогда: я люблю не ее. А между тем я не оставляю ее до сих пор. Не помню ее земного лица, но что-то люблю. Да кто же она?

Замечательно то, что все образованные, развитые женщины теперь мне почему-то неприятны... Чем выше духовный мир женщины, тем сильнее это отталкивание во мне. Лучше Фроси я никого не знаю, но на нее так похожи и Саня, и Таня – все эти безликие смиренницы, великие в своей простоте. И все они представляются мне чем-то одним, чистым, телесным животным... Не зверским, а животным.

Той, которую я когда-то любил, я предъявил какие-то требования, которых она не могла выполнить. Мне не хотелось, я не мог унизить ее животным чувством. Я хотел найти в ней то высшее себя, в чем бы я мог возвратиться к себе первоначальному. В этом и было мое безумие. Ей хотелось обыкновенного мужа. Она мне представилась двойною. Она сама мне говорила об этом: поймите, что в действительности я одна, а та, другая, есть случайность. Это то лучшее, что останется с вами всегда, что вы от меня отняли.

И вот это лучшее действительно со мной. Это то, что помогает мне писать, что вдохновляет меня. Это – если бы у меня оказался талант – было бы моей «музой». Но она и бич мой. Отдаваясь ему все более и более, я теряю вкус к тому, что казалось тайной во Фросе... Одно я питаю за счет другого... Вот так и произошло разделение. И чем это все кончится?

Как страшно то, что мир остается нераскрытой тайной. Что все кончится так, в каком-то тесном кругу...

Это был острый удар в грудь... Я сказал себе: да, это мое. Она мне ответила на один миг и, когда одумалась, отказала... Я уехал от нее... Я уехал... Сердце мое было раскаленный чугунный шар. Но на первых порах думал так просто: я займусь хозяйством, я люблю дело в деревне... Я думал, мое дело станет на место того, что сейчас сидит во мне. И когда это будет, то я совершу очень большое, мое личное перейдет в общее. А ведь в этом и смысл всякой жизни, чтобы личное перешло в общее...

Так я приехал в деревню... Люди все те же, все те же хижины, но как страшно переменился весь свет... Я вижу теперь все, что есть в них внутри... Мало того, я вижу даже вещи... Каждый камень говорит мне свою душу... Столбик... Мне стоит только спросить себя о предмете, и он сейчас же отвечает...

... волна поднимается подо мной... это судьба...

Это пытка... я вечно лечу.

(нельзя читать, нельзя изучать философию,

потому что еще кто-то изучает...)

«Где остановилась философия вследствие

ограниченности человеческих сил, там

начинается проповедь».

(Шестов).

Часто я возвращаюсь в своих мыслях к тому странному и такому простому по виду человеку и к этому загадочному красному солнцу, объяснить которое он напрасно меня просил. Какой я теперь спокойный сравнительно с тем странным юношей, какого я должен был представлять в жизни. Именно должен был. В этом-то вся суть и страх. Я, маленький, был зажат между непонятным прошлым и неизвестным будущим и спрашивал вокруг себя всех людей: но как же у вас-то, как вы, настоящие люди, живете? Скажите мне, как то, как другое... Как это должно быть... Как можно что-нибудь назначить себе, когда не знаешь вперед, чем это кончится... Учителя!! Со мной все говорили по душе. Мне встречалось множество добрых, прекрасных людей, но у них у всех были такие же безысходные положения, настоящего ответа никто из них дать не мог. Все, что казалось мне у них настоящим, их преимуществом, их достоинством, было только внешнее.

Раз в таком состоянии я ехал тайно в Москву по железной дороге. Против меня на лавочке сел простолюдин в мягкой цветной рубашке «фантазия», помню его черные усы и лицо узкое, бледное, кажется, с рябинками, простое обывательское лицо приказчика или мещанина. Я не обратил бы на него никакого внимания, если бы он не заговорил со мной. Стал рассказывать про мать свою, про сестру... И так неприятен был его разговор для меня... это обывательское любопытство. Я отвечал ему все время пренебрежительно, едва снисходя до ответов. Но после первых расспросов он стал мне говорить, что много слышал обо мне как ученом человеке... это мне польстило: я ему сказал с гордостью, что окончил университет за границей и собираюсь окончить здесь. И в этом, вероятно, [была] такая гордость и такое презрение к нему, жалкому приказчику-краснорядцу.

В это время садилось солнце, красное, как огонь... Приказчик долго молча смотрел на красное солнце и вдруг спросил меня:

– Скажите мне, почему сегодня солнце красное? Я стал ему что-то говорить о преломлении лучей в сырой атмосфере, но запутался и не мог объяснить...

– Вот как! – сказал он и странно поглядел на меня. – Ведь вы же университет окончили, ведь вы же все должны знать.

– Нет, все я не должен знать, – сказал было я, изумляясь странному его виду, странному проникновенному и едва заметно насмешливому взгляду. – Можно справиться в книгах...

– Нет, вы ученый, вы должны все знать и объяснить мне просто, без книг. – И еще насмешливее поглядел на меня...

И вдруг что-то проникло от него в меня... И мне стало стыдно... И я захотел своим тонким изящным общением загладить мое пренебрежительное отношение к нему и свое невежество в физике... Я стал с ним говорить как с равным... Но каждый раз, как только он ставил вопрос, я отвечал ему так же туманно и сбивчиво, как о солнце... Перескакивая от одного вопроса к другому, давая легкие, неглубокие объяснения, я будто спасался от кого-то. И его лицо, освещенное красным солнцем, стало каким-то демоническим ликом. Казалось, будто его простая речь была прямо связана со всей мировой мудростью и что в ней-то я, ученый, ничего не понимал.

– Да как же так, как же так, – мучил он меня, возвращаясь к тому же красному солнцу. – Если вы этого не знаете, значит, вы... А ведь я-то думал раньше: вот они, ученые, они все знают, им открыты все тайны... Да это...

Он вдруг как-то потух и стал равнодушным...

– Ученые ничего не знают... Я бросил это... Не в этом дело... Я не для себя вас спрашивал, я это так...

Он опять стал расспрашивать меня о мамаше, о сестре, о Ксении Николаевне. Теперь я отвечал ему обстоятельно, как наказанный ученик, и, словно загипнотизированный им, рассказал ему о себе все, о том, что я в тюрьме сидел за рабочее дело... Солнце красное село... Стало темно. А я все говорил ему про себя... Он слушал, а когда я кончил, сказал:

– Но и в этом я не нахожу в вас ничего особенного, вы это для себя делали...

– Как для себя...

– Так, для себя... Это ваша гордость, а не их, о себе думали, а не о людях...

Я замолчал... Опять та проникновенная гипнотизирующая мудрость заковала меня... «Да, – думал я, – и то не настоящее, и то не мое, и тут я опять-таки перед этим приказчиком пустой верхогляд...» Он сказал мне тихо и искренно:

– Я все это уже пережил... Что из того, что я не сидел в тюрьме. Но про себя я пережил...

– Что же вы теперь?

– Ничего... Служу в магазине... И хожу в полицию... там пишу...

«Шпион!» – мелькнуло у меня в голове. И страх сковал меня. Я все ему рассказал о себе. Я был в руках этого человека... И началась унизительная ночь... для меня.

Но он не был шпионом... И то, что я подумал о нем после его искренних признаний как о шпионе, было последним ударом того краснорядца в меня, ученого человека, революционера...

Красное солнце, часто думаю я теперь... Отчего оно бывает красное, как кровь... Я не могу объяснить этого... А ведь настоящее-то знание должно все объяснить сразу, без справок, и во все стороны, и всё, всё, решительно всё... Но какая же это наука? Я не знаю ее... Положим, я объясню красное солнце... а вдруг новый вопрос: почему была луна совсем зеленая, когда в тот раз мы с сестрой катались на коньках на пруду... Опять справка?

Да нет же! Я хочу, я требую жизни без справок...

29 Мая. Это было у меня с тех пор, как я себя помню: постоянная смена жизнерадостности с опустошением, таким, что дно показывается и ничего не остается, на чем размышление могло бы установить возможность завтрашнего дня. А завтра безграничная перспектива со всякими возможностями. В прошлом возникает какой-то путь, пройденный по законам, и в будущем ничего, и невозможно ничего выдумать, потому что все разбивается настроением: день цепляется за день, и складывается семилетие, но потом является десятилетие, и уничтожается семилетие.

Может быть, я могу наживать будущее, жить и наживать (какое прекрасное выражение), но это опять только кажется, потому что есть дни и есть годы, и семилетие, и десятилетие, иногда день отвергается днем, а иногда десятилетие отвергается новым десятилетием, а много ли их всех?

В пустоте, учитывая, однако, терпение, страх ее притупляется, в радости учишься умеренности, и так получается мораль благоразумного человека.

Клад, где клад, неиссякаемый источник тихого...

17 Июня. Фрося говорит, что она всех понимает, но во мне не понимает что-то последнее... И я сам этого не понимаю... Это последнее похоже на северный полюс, куда нельзя добраться... Там, может быть, ничего нет, пустая точка... И мне хочется стать ногой на эту точку... и вместо этого берусь за что-нибудь около, а самого-то нет... и когда я берусь, то через минуту уже знаю – это не настоящее... Достигнуть полюса нельзя... И если достигнешь, то все равно замерзнешь... Но как же другие-то люди? Везде укреплены, позиции. Долго питает любовь!..

Дневник, который я вел в то время, сожжен. В описании своей жизни, которую я изобразил в разных повестях и рассказах, я пропускал все, что было в дневнике, обегал это... Теперь я хочу восстановить его... Но увы! Прошло время, когда я писал для одного себя... Для того только, чтобы хоть как-нибудь закрепить то, раздиравшее мою душу на части, как-нибудь справиться с собой... Теперь я пишу уже не так... Я лучше пишу и хуже... Тогда я спрашивал себя: что же это будет? Я бросался из стороны в сторону, я был как зверь в одиночестве, спрашивая себя, как жить, когда не знаешь и не можешь ответить, что будет... Я унижался перед ничтожнейшими, но укрепленными людьми, допрашивая их: вы живете, вы прочны, но так скажите же мне, как быть?..

Теперь не то... Теперь я знаю, что те люди – никто не знает того... Они все притворяются, что знают, они как плохие учителя – учат, а сами не знают... Теперь я спрашиваю иначе: что это было тогда? Какой это смысл имеет... Перед всяким проносится, и вечно все по-новому говорят о старом... Без тревоги за будущее спрашиваю я прошлое...

3 Июля. Кто виноват? Прихожу вечером и вспоминаю – 3 июля, день рождения Льва, а он уже спит. Мать и не вспомнила. Стал я к окну и думаю... как это страшно: голая семья, без праздников, без радостей, и так дети растут. Мать не знает, сколько месяцев в году, какое сегодня число... Какой смысл имеет все это... Я высказал все это ей, говорил раздраженно, что всюду пыль, клопы расползлись, что, если я не устрою скандал, матрацы так и не будут переменены, что, если бы мать моя узнала ее хозяйство, она бы воскликнула: «Как ты живешь!» На это она мне стала говорить, что у ней голова идет кругом, что клопов она потому не изводила, что думала, мы переедем на дачу, и денег я ей не даю. «Деньги» меня взбесили. Деньги не нужны, чтобы держать хозяйство в руках и поговорить с дворником. Я ушел и в передней кричал: «Врешь, врешь».

И пришел домой чуть не плача, со страшной тоской. И думаю, не я ли виноват. Если бы она была в деревне за мужиком, то была бы первой женщиной, и там все эти привычки и всё... Она теперь без мужа. Она весь день только с детьми... А я философствую и палец о палец не ударю... все собираюсь заняться с Яшей. Оправдываю себя так: она должна меня привлечь к детям, к семье, элементарные хотя бы укрепления жизни и радости должны исходить от нее... Все, что я ни говорю и ни советую, не выполняется за недосугом и откладывается. Что же это такое? Как спастись от этих сцен и от будущего несчастья семьи?..

У меня есть к ней чувство очень хорошее, и человек она хороший, но у меня нет способности к семье, и у ней нет никаких способностей...

Мещанство. Оно приходит с первым поцелуем невесты. Она приносит его с собой. Оно есть узы. Нелепо стремиться к этим узам. Но они неизбежны. Нелепо их устраивать мужчине. Их должна надеть женщина. Но нелепее из нелепого для мужчины учить женщину ковать эти узы. Это куют матушки и бабушки, это всасывают с молоком матери. Но именно в таком положении находится муж крестьянки. А я еще хуже: она не хочет того, у нее нет способности к этому... Ненавижу мещанство, а в личной судьбе, мечтаю о нем как об избавлении... Если разрушить этот мир родительских привычек, то нужно поставить что-то на его место. Что же я поставлю?

Бывают у человека неукрепленные мысли, неукрепленные поступки. Я не хочу их укреплять... Но они укрепились помимо моей воли...

Они вмешиваются в чужую жизнь только потому, что не имеют своей... для них жизнь – театр... каждый живущий – актер...

9 Октября. Я пишу: мне снится тяжелый сон в моей детской кроватке, завешанной пологом. Я думал ночь. Проснулся, выглянул за полог: там уже утро и горлинки поют, и недалеко от меня другая кроватка. И я зову: – Варя, Варя, высунь головку, тебе тоже снится ночь! а теперь день и горлинки поют...

11 Октября. Оборванная струна... Мне послышалась откуда-то мелодия. Я протянул руку к скрипке и хотел сыграть. Но скрипка была расстроена. Я стал настраивать, но тут оборвалась струна. Я повесил скрипку на прежнее место. Я больше на ней не играю... Пылью покрывается когда-то любимый инструмент. Я не играю. Но иногда, задумавшись, я подхожу к стене, тереблю между пальцами оборванную квинту. И вот тревога наполняет душу мою: мелодия звучит, складывается чудесная песня. Я протягиваю руку к инструменту, беру смычок и вижу: скрипка в пыли, струна оборвана... мир великий, полный таинственной жизни. Можно опять натянуть оборванную струну. Можно – и нельзя. Есть какие-то верные голоса, которые твердят: лучше не натягивать во второй раз оборванную квинту... Лучше шепот приближающейся мелодии из кончика оборванной старой струны, чем старая песня на новой струне.

Нужно самому чуть-чуть только научиться играть на скрипке, чтобы понять, как хорошо играют...

16 Декабря. На днях я видел сон. Я ходил под впечатлением его целый день. Это был не кошмар, потому что меня ничто не душило, напротив, от него оставалось сладко-горестное настроение. Когда я проснулся, то стал переживать сон второй раз, потом третий, и так весь день. При первом переживании сна наяву... очень скоро все станет бессмыслицей. «Не в образах дело, – думал я, всеми силами стараясь продлить иллюзию, – нет, а в каком-то окружении этих образов».

Но, к моему ужасу, чем больше приходил я в сознание, тем резче выделялись образы из окружающей их среды настроения, похожего на море сладко-горестной, томящей влаги. И наконец, когда сон стал переживаться в третий или четвертый раз, я увидел образы пустыми, глупыми, бессмысленными, казалось, безобразные обломки плавают во все дальше и дальше отступающем море. Казалось мне, что сон – корабль образов в море настроения...

Теперь, дня три спустя после сна, вот что я могу записать: в руках у меня лошадка детская деревянная с отбитыми ушами. Эта лошадка во сне имела очень большое значение. Я стоял возле террасы какого-то загородного ресторана в саду. Она – я знаю отчетливо, кто она, – подходит ко мне, голова ее похожа на верхушку колонны из красного гранита, плохо отшлифованного. А может быть, она чугунная или глиняная, но только хорошо помню – темно-красная. Я подошел к ней, и мы пошли вместе по саду. Вы знаете, говорю я, я вас любил всю жизнь. Знаю, сказала она. И стал я ее уверять, что и она меня любила, что только меня одного она любила. Я ее долго убеждал, не давал ей говорить, боясь, что она откажется. Но она сказала так: «Да, я любила вас одного. Зачем вы теперь все это говорите, камень, глина и чугун от слова "люблю" не изменятся». Я хотел ей сказать: возьму железный молоток и разобью глину. Но тут обстановка изменилась. Я лежу в постели. В другой комнате за портьерой, я знаю, лежит она с кем-то, с ним, тут же лежит и моя детская лошадка.

Она садится на край моей постели. Вспоминает свою детскую лошадку, жалеет, что у нее отбиты уши. И так нам хорошо вместе. Вероятно, она угадывает мои тайные мучения о ней в той комнате и успокаивает. Показывает мне журнал с картинками: вот, говорит, три всадника: один далеко, он проехал, а вот едет, едет, а вот назади. Тот, указывает она на соседнюю комнату, проехал.

Лицо у нее при этом такое же, как и прежде, не то из красного камня, не то из глины...

Вот эти безобразные обломки от прекрасного корабля с парусами и мачтами...

Узнать значение сна, ищу «ее» – нет ее (тон всего сна, вкус его такой, как сон о ней), или это похоже на литературу – я в литературе, или как я у Елизаветы (в Тюмени) пропел раз «Марсельезу», или это синтез всего моего существа, всей моей отверженности и горя!

... шесть лет разочарования, тяжелого опыта не могли победить этой силы апрельского луча... этого безумия, уничтожающего в момент историю... Но... ответа нет... – неудача, а если бы ответ? Пора забыть этот романтизм. Ночью я видел во сне... даму с высоким лбом, я снимаю маску, и под нею на нежной губке два огромные прыща, а зубы попорчены... Как это нехорошо, снимать маски... но нужно... иначе... я не знаю что, но как-то не хочется жить где-то позади... Ведь за новые ценности умерло столько гениальных людей-борцов...

Вот отчего мои писания все мне не даются: я все не могу выйти из тесного кругозора своего «я»... надо стать повыше... и тогда так легко все это будет. Надо помнить Шопенгауэра: творчество есть забвение своего «я».

Тут много неясного для меня. Много того, что боюсь спугнуть мыслью-насильницей... Мысль должна созреть для этого... рождаюсь без нее, и жить не могу. Она безликая... она – первый рассвет, и я стою с лицом, обращенным к ней. Я иду навстречу к ее бледному свету, но все-таки свету...

Вот мой путь. Я – частица космоса, так же как мертвый камень на этом дворе. Если бы этот камень сознавал, то мог бы отметить, что все космические силы, решительно все отражаются, пересекаются в нем. Но камень не отмечает, а я отмечаю... Если я анализирую себя, то я узнаю и весь мир. Этот мир не маленький, он весь мир... Но, может быть, не весь мир отражается во мне? Нет, весь... А то ощущение, что мой мир маленький – не весь, происходит оттого, что я не все сознаю... неправильно сознаю.

Итак, для познания мира нужно раскрыть его в себе...

Вот пример: я знаю по опыту любовь к женщине. Что это значит? – задаю я себе вопрос... Значит теперь, отвечаю я, совершенно отчетливое ощущение в сердце моем тоски... Эта тоска стремит меня к исканиям... И вот тут узнаю я, что все люди и вся вообще природа стоят к моему чувству в том или другом отношении... Я отмечаю все, что встречается мне на пути в моих исканиях, и так мертвый, несуществующий раньше для меня мир оживает... Я беру его с собой...

Так надеюсь я на этом пути и понять все. Это все будет не больше того, что записал бы сиреневый куст перед моим окном, если бы мог писать...

Хорошо, буду думать над этим. Может быть, все это не так.

Слова Амвросия: «Любовь покрывает все. И если кто делает бескорыстно добро по влечению...»

17 Декабря. На тонкой ниточке за стулом привязали шар, «цветы» – красные. Цветы-шары. Мы стали кормить шар: ням, ням... Шар – баба на потолке, etc. Нужно следить за играми детей – тут и откроется то, чего я ищу.

Трагизм на лице ребенка при нечаянных уколах... Кормили красный шар: ням, ням. У детей одна любимая игрушка, поломанная, старая, разбитая.

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/lyubov-1908-stranica-3.htm

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded