dem_2011

Categories:

Михаил Пришвин. НАЧАЛО ВЕКА (5)

Михаил Пришвин. НАЧАЛО ВЕКА

26 Ноября. Опять трамвай. Кондуктор выталкивает пьяного. Кто-то заступился, предлагает место свое. Ну, смотрите же, говорит, соглашаясь, кондуктор. Пьяный садится и начинает приставать ко всем. Выходит по кондуктору. Трах! Останавливается трамвай. Глядят в окно: человек ничком лежит. Убило. Женщина стонет. Кто-то говорит: тоже пьяный, их, бродяг, так и нужно, вешать их... Женщина стонет: о, Господи, сердца нет... Составили протокол и поехали. Как это легко в городе. Столько в деревне возле покойников, а тут протокол...

Тот пьяный называл себя «дворянином». В разговор ввязывается «крестьянин», тоже пьяный. Начинается курьезный разговор. На мгновение мне казалось: я ощущаю какой-то подлинный нерв жизни. Тут это все случайность несвязанная: этот убитый человек, и эти два клоуна, и женщина, и смех пассажиров... Все это явления какого-то городского нерва, и, кажется, кроме электрических проводов и телеграфных, есть еще какой-то провод. Нужно каждый день наблюдать эту жизнь в трамвае вокруг того провода и не забывать это настроение. Бывает пасмурно и сыро, и людей мало, тогда в звоне трамвая что-то похоронное... вспыхивают искорки и звенят... и сырость сейчас же [появляется] и ложится на вагон сверху.

– Какое вы имеете право, – говорит «дворянин».

– У нас в России права нету! – отвечает «крестьянин».

Дворянин доволен и предлагает сесть крестьянину. Тот гордо отказывается:

– «Право»! Сидите и не пищите. Право, как ляжешь спать. Верно, верно! Вы подвергнетесь административности – и прости, дяденька. Такую дадут; что и сами себя не узнаете. Право на трамвае. А то «право» в России. Он генерал – кондуктор. Понимаете? Верно?

– Верно! Я дворянин, меня никто не бил, а вас секли.

– А вас теперь высекут, и еще до заутрени. Вы ежели компетентная личность, то никогда не произносите слово «дворянин», дворянство себя уронило.

– А вы ничего не читаете, от потомства глупость унаследовали...

Диспут русский. Общий смех...

Дома Аннушка говорит: муж ее караулит, грозится убить, нож показывал. «А может быть, и не убьет. Как Бог даст. Может, и не удастся». И не пужается, и весела. А пьяный муж, может быть, уже сейчас караулит и сидит на подоконнике на лестнице. Ведь это тоже природа человеческая.

28 Ноября. Состоялось свиданье с Розановым. – Пришвин был тихий мальчик, очень красивый. – А я бунтарь... – У меня с одним Пришвиным была история. – Это я самый. – Как?!

Встретились два господина, одному 54 года, другому 36, два писателя, один в славе, сходящий, другой робко начинающий. 20 лет тому назад один сидел в кожуре учителя географии, другой стоял возле доски и не хотел отвечать урока...

– Это было когда-то. Я не мог поступить иначе: или вы, или я. Я посоветовался с Кедринским, он сказал: напишите докладную записку. Я написал. Вас убрали в 24 часа. Это был единственный случай... «А с Бекреневым?» – хотелось спросить.

Он рассказывает, как плохо ему жилось учителем гимназии. Теперь вот учат, а тогда... Место покупалось у попечителя. Розанов – мечтатель, а тут нужно было что-то делать до того определенное... – Казалось, что с ума схожу... и сошел бы... Я защищался эгоистично от жизни... В результате меня не любили ни ученики, ни учителя... Потом служил в конторе. Там подойдет начальник: ну, вы что тут делаете. – Несколько примеров, как он выполнял свои обязанности. – Вы женаты? – Да... – А где же кольцо? На лопке? На крестьянке? Вы приведите жену...

Мой фантастический полет... Я говорил часа три подряд. Меня слушали, переспрашивали. Когда я сказал о том, сколько потеряло человечество, меняя кочевой образ жизни на оседлый... Розанов сказал: это у Ницше... Когда я говорил о насекомых, жена Ремизова ужаснулась и говорила: а как же... Розанов: это надо понимать... и хитренькая улыбочка... Нет, говорит жена Ремизова, Василию Васильевичу нельзя уж ехать: 54 года. В. В. с ружьем у дикарей! Он дарит мне свою книгу с трогательной надписью. Завет... Если бы дети были здесь... Какое воспитательное значение это имеет. Меня зовут на обед...

Так закончился мой петербургский роман с Розановым. В результате у меня книга его с надписью «с большим уважением», «на память о Ельце и Петербурге». А когда-то он же сказал: из него все равно ничего не выйдет! И как и сколько времени болела эта фраза в душе... Умер тот человек... Умер и я со всей острой болью. Поправляюсь, выздоравливаю, путь виднее, все уравновешеннее. Но почему же жаль этих безумных болей... Выздоравливаешь и тупеешь. Мне всегда казалось: я не такой, как все, я рожден для чего-то особенного и вместе с тем роковым образом я не сделаю того, что указано мне судьбой... в этом виноват кто-то искони... учителя? буржуазия?.. Потом: кто-то исказил природу, совершил грех...

Теперь я думаю: очень возможно, что я что-нибудь сделаю не как все, что я для этого рожден... Но что же из этого? Жизнь перелилась в какой-то другой план...

29 Ноября. Христианская секция. Спор продолжается о том, связаны ли православие и самодержавие мистическими неразрывными узами. Вдруг Протейкинский говорит: диктатор и самодержец, какая разница? Цинциннат, например?

– К чему он? – А я понимаю: подбирается к Антихристу.

Мережковский: мистически или догматически? в развитии церкви оба эти течения. Так, уже в Евангелии есть [Матфей] и есть Иоанн, догматическое и мистическое, законное и пророческое... Доказательство криком, по вероятности...

Мережковский: в самодержавии никакого догматического смысла, корни его все в мистике.

– Помазание на царство есть ли как обычного мирянина? Это в другой зоне. Если бы Павел отслужил обедню в архиерейском облачении, его сочли бы сумасшедшим. [Второбрачным служить] невозможно, но все-таки и возможно. Основание Синода, напр., голос св. Духа: царь объявляется главой церкви. Самодержавие: миропомазание, архиерейство и главенство в церкви. Соблазн в соединении порядка и свободы, предельный соблазн русского народа в теократии, в идее Царства Божия на земле. Православие есть русское христианство. Хлыстовство есть высшая форма плененности: есть роскошное православие. Вот доломит – горная порода русской души: весь народ становится женщиной. Даже Толстой преклоняется перед Алекс. III. А в «Бойне и мире» – изумительная страница: Ростов и царь-солнце. Тут мифология! и чем царь неправедней, тем он слаще, пример: Щетининские хлысты.

Метафизика Отца: отдача себя. Ходынка – гекатомба Отцу. Психология народа, обращенного к самодержцу, есть демоническая, как смещение Нового Завета Ветхим... Христианство лишь потому уцелело и живо, что в нем есть какая-то зацепка за землю. Я сказал Мережковскому: – Весь народ русский внутри круга, весь он склонён. – Нисхождение?.. – Да. – Он улыбнулся загадочно...

2 Декабря. Вчера иду на Херсонскую. Спрашиваю дворника: «Это Херсонская? – Да. – А где тут № 5-7.

– Вот 5, а вот 7. – Как же так, у меня в адресе 5-7 на одном доме. – А вам Херсонскую улицу? – Да, Херсонскую.

– Херсонская вот там, а это Консисторская». Прихожу на Херсонскую к Бонч-Бруевичу. Там Легкобытов. Опять ре-лиг, разговоры. Круг закончился. Секта «Нов. Израиль» вступила в новый фазис. Бонч-Бруевич говорит: во всем народе распространено сравнение с поспеванием яблока. Семя возвращается в землю. Все из земли-народа. – Бог должен вернуться в лоно человека. Роковое число 17 марта: до этого они были рабы и за поступки свои не отвечали, теперь наступила жизнь. Так и считаем: до 17-го и после 17-го. Легкобытов описывает, как нужно уверовать и начать: все, что было раньше велико, нужно умалить и начать все из себя, действительность отвергнуть и вне действительности создать действительность: умаление великого для того, чтобы разглядеть, отчего что произошло.

Бонч-Бруевич говорит, как произошел этот процесс с Веригиным, как он, нервный и беспорядочный, научился сразу владеть собой и все понимать. Итак, картина: шествие духоборов в новую, уединенную часть Америки. И таким грандиозно-стихийным кажется это шествие возрожденных людей-земледельцев в страну дубов.

– Суть не в изменении моего характера, а в отношениях друг к другу, – говорит Легкобытов, – восстановлении векового первоначального отношения людей, заботы друг о друге: не один, а семья, одно живое целое; это реальное, а самое главное в семье – равенство, результат рабства. Нужно привести человека в совершенную простоту и дать ему простое назначение. Бог и человек – две диагонали, равные, – показывает на столе. – Человек нуждается в Боге, пока он еще не человек. А как стал человек, тогда зачем Бог? Есть чающие Бога, и есть обещающие Бога, и есть называющие себя богами. Когда настанет час расплаты, то боги станут маленькие, шкуры спадут, и настанет время, когда овечки скажут: простите! Вот наше дело посредников и состоит в том, чтобы клубок безначалия привести к началу.

Щетинин не провокатор, а убежденный хлыст-бог. Он делает все, чтобы испытать жизнь до конца, зло до конца...

Еще: начало одно, Бог взял начало, значит, человек безначальный, и нужно взять начало, и вот мы и есть начало века.

Бонч-Бруевич встречал на Кавказе часто книгу М[ережковского] «Петр»... – Зачем он неправду о нас написал. Бонч-Бруевич говорил: – Он не знал правды. – Так зачем же он писал? – Спрашивают, кто такой Мережковский, миссионер?

На улице я спрашиваю Легкобытова: – Кто Мережковский? – Он... я чувствую в нем дух, равный себе, его лицо, его все поведение, но он шалун. Фантазия... И гордость… Нужно умалиться до нас... Нужна простота и искренность... А он шалун... И, потом, отсутствие сознания, что мы будем судимы, т. е. ведут себя как боги, – они боги. Между тем, если бы они бросились в народ, то поняли бы, что тут в нем все: и археология, и история, все, что от зачатия века было, есть в народе. – Что же такое народ? Есть ли из-за чего туда бросаться? – Народ – это земля... Зачем Мережковский на церковь – пусть она отходит со славой...

Черная каменная голова, гранитная, лысая, выдвигается передо мной. Безгранично сильное и равное себе: две сложенные вместе половинки целого. Жутко до бесконечности. Все, чем мы живем: сказочки и проч. искусство – все сказочки, пустяки; мы – шалуны. Особенно мне чуден кажется Ремизов, отвергающий народ и потихоньку роющийся в Дале в погоне за народными словами.

Учитель (Легк.) бежит за конкой и исчезает во тьме. А в голове черные мысли, и на сердце камень: все в землю вернется, в народ. Все мелко, мало...

Я чувствую в этом человеке спокойную силу, в которой, как в зеркале, все шалуны...

Этот тупоумный Бонч-Бруевич, раб народа, заваленный бесчисленными материалами о народе, которые собирал всю жизнь, и теперь не может ни издать их, ни обработать.

Дома о. Иона. Сила их в том, что Христос-социалист – это близко народу. Я возмутился за Христа – смерть. Правда: все они только и говорят о смерти. С[венцицки]й, русский пастор, даже прославлен пьесой о смерти. Но ведь есть же и живая жизнь, и дети, которые не знают смерти. Я сказочник, я хочу рассказывать сказки, я не хочу смерти. Я состарюсь, уйду в келью, и из кельи буду говорить о жизни, о любви... Весельем победить смерть. – Обман? – Нет, веселье, высшее смерти, надсмертное веселье...

Тут о. Иона так хорошо заговорил о Христе: как сын его разбился любимый и как он это благодаря Христу принял...

Рассказ его о себе: Бранд [рисковал] жизнью. Я не Бранд <2 нрзб.>. А тут семья голодная, все встречают: вот Бранд, а я прихожу, чтобы попросить место... заговорил о Христе.

И тоже признает: искусство, красота чем-то мешают... Сближение Мережковского с народом. Характерный рассказ Ионы о том, что Мережковский дурные стихи на страницах народного журнала признает сальными пятнами. А Философов успокаивает: там, где все сало, – это сальное пятно лучше блестит. И вот с этим и мирится. А сколько сделано литературы за это время! Как красив Брюсов! И все так просто разрешится. А тут трагедия: красиво – значит, не народно, народно – значит, некрасиво.

3 Декабря. Утро. Отец Иона в полусне мне представился теплой божественной печуркой. Печь натопили давно... другие. Духовенство русское вообще, даже в лучшем случае, неспособно к трагическим положениям. Если даже уверяют, что Христос «страшный» – не верь! их Христос всегда теплый...

Назвали Иону Бранд. А ему есть нужно, семья. Он ходит и просит местечко, а его встречают: вот наш Бранд! Положение хуже губернаторского.

Есть секта служителей красоты в Петербурге: декаденты. Изучить их историю. Народ, земля, отец, мать – требуют возвращения в свое лоно: отдать отчет. Чающие зовут на суд обещающих. Эти служат разным богам. Красота есть тоже бог. При этом суде народа не пощадят и красоту, и вообще форму. За форму Европа. Там защита мировой формы. Если же стать на народную точку зрения, то в корне восстать на Европу, Христа – как сделал Розанов. Легкобытов есть верующий Розанов. Он для меня больше народ, чем, быть может, весь народ. Он мне представляется большой доменной печью: дверцы открыты, видно: полна печь углей; затопили – дверцы захлопнулись, что-то гладкое черное перед глазами, чугунное; дверцы захлопнулись, все черное, ничего нет, но изнутри все накаляется и накаляется. Как можно спорить с такой печью?

NB. для будущего: если я буду писать повесть или роман и буду мучиться и сомневаться, что не напишу, – вспомнить, сколько колебаний, труда, сомнений стоит всякая написанная мною вещь: вот хотя бы этот будущий «Степной оборотень».

Декабрь. И долго рассказывал Мережковскому миросозерцание Легкобытова. – Интересно? – Да, но ведь все это давно пройдено метафизикой...

Да... круглый корабль.

«Народ» в Петербурге

1. Политики. Далеко за полночь. Тишина. Далеко слышен разговор двух друзей. Обнявшись, идут городской и приехавший к нему в гости мужичок. Обсуждают новое положение о мировых судьях. «Три тысячи рублей жалованья! – кричит городской... Понимаешь ли! – Одному? – Одному. Образование не ниже среднего! И камеру. Подай ему камеру...» Оратор гремит на всю улицу, далеко раздаются полные негодования слова: «Подай мировому камеру!» Извозчик заинтересовался, остановился, сказал: «Законники!» – улыбаясь... Потом послушал: «Дураки!» – и уехал.

2. Частный поверенный из крестьян в новых [плисовых] сапогах, с черными закрученными усами поучает [купца] гражданственности... Возмущается порядками: раньше с девяти тянули, а десятого оставляли, а в настоящее время со всех десяти тянут.

– Грамотей! – презрительно прерывает речь оратора купец. – Грамотей! Ты все на сторону, все на сторону смотришь, а ты на себя посмотри. Где ты живешь? Ведь это Россия! Вот дом, квартиры, чужие квартиры. Что мне в них смотреть. Русский народ земледельческий. Знаешь, как в деревне: заглянул к соседу, так я тебе дам! Смотри у себя... В России вовсе и не усовершенствовано так, чтобы смотреть на другого. От сотворения шалой Руси. Закон! – садись на кол! – Раньше с девяти тянули, десятого оставляли, теперь... – У нас вовсе и не усовершенствовано так, чтобы на другого смотреть... – А всего лет через 10 так восстанут сын на отца, дочь на мать, сестра на сестру, брат на брата, все как кошки сцепятся.

Так разговаривают два на конке...

– Грамотей! – говорит на подстриженного частного поверенного [купец]. – Ты все на сторону, ты на сторону не смотри, ты на себя смотри! У нас вовсе и не так усовершенствовано, чтобы по сторонам смотреть. И так взять, к примеру, огород... Вот огород... А все дело. Что мне чужой ум... В деревне неужели же скажут: смотри на соседа. Да, конечно же, смотри на себя. А к соседу посмотришь, так и... я тебе дам! К соседу... У нас не усовершенствовано, чтобы смотреть на другого, чтобы вместе и обсуждать, что там...

Оба расходятся недовольные, не прощаясь.

3. Один частный поверенный из крестьян на суде называл боа2 хвостом. Судья, шутя, сказал ему в конце заседания: ну, господин прохвост, ваше слово.

Взрыв на Астраханской. Трагический смысл: личность взорванного Карпова – не больше кончика электрического провода.

12 Декабря. У Мережковского.

Студент из подполья: с белыми ночами и Кнутом Гамсуном. Необходимость опыта. Христос. «Прагматизм!» (стиль Зинаиды Николаевны Гиппиус). Студент: в жизни кошмар, не хочу фантазий. Боюсь Христа. – Он страшен, потому что вмещает все. Исключает... все дурное. Сколько раз сходит в ад. Много раз. Отец – понеслись – и все... необходимость и потом тихая долина спокойная, где Христос. Христос, как палка, показывает путь. Дух святой, который соединяет... Отвращение Мережковского от Гамсуна и Андреева – они зовут к реакции (не реализму, идеализму)... Гёте – у него есть [реализм]. Студент-кролик.

Мережковский сказал Гиппиус: – Что ты, Михаил Михайлович (я) весь в жизни, его, напротив, надо отвлекать от этого.

Мистический путь без философии ведет к хлыстовству...

Чиновники по-своему занялись религией. Лекция о масонстве. В эпоху взяточничества и пр. Как изумительно-болезненно и призрачно это русское рыцарство-масонство. Птица Феникс, вылетающая из потухшего костра, – символ возрождающейся природы и пр.

В секции: несколько определений религии. Религия есть стремление к реализации человеческих потребностей, реализация бесконечного. А если не знаю? Отсюда выходит: религия Нерона и Христа тождественны. Религия есть стремление человека без самоубийства освободиться от своей оболочки. Религия есть путь соединения человека с Богом с целью спасения от смерти. «Для меня Бог проще жизни», – сказал рабочий-сектант. Гиппиус: религия есть признание, что есть Бог. Философов: ощущение коллективной связи с Богом, т. е. иррационального и имманентного... Личного Бога...

Л. Д. Блок: «Нет определения, сердце религии – выражение неизреченного».

И поднялось!

Из метода вышли! Экзотеризм!

Я вперед говорю, защищается Философов, что говорю формально. Очаг неизреченного – какое употребление разуму? Имеет ли он право отражать очаг бытия? В метафизике непременно есть рациональное. Для чего метафизика? Родник засыпан мусором, а мусор нужно разумом... Все слова лживы, но есть минимум и максимум. Все слова, значит, отрицательны. К чему же слова? Есть слова, ничего не говорящие. Как же прийти от неизреченного к слову и чтобы сказать «Бог»... «Бог введен!» (Ищущие Бога и нашедшие. Изучить типы. Неизрекшие Бога и изрекшие).

19 Декабря. Лекция Аничкова об Оскаре Уайльде.

Смутно пробежало что-то очень знакомое, близкое. В моей придавленной хаотической душе есть все, чем и как страдать за красоту.

Природа некрасива. От человека узнали, что она красива... У меня есть наблюдения: две любви природы: 1) как любят родину (природа – родина) и 2) как предмет искусства. Киргизская степь – родина. Швейцария – картина.

– Не хочу добра! – говорит красивая женщина. – Добро скучно.

Мадам Каль от красоты к добру: – Не хочу добра, потому что оно некрасиво. Убейте, я буду красивой. И потому не хочу к Христу: в красоте я все это признаю, но не касайтесь меня. Красота рождается из страдания. Она есть просветление страдающего человека, [гордого].

21 Декабря. Понимаю свое искание: хочу цельной жизни.

Вчера мне сказали, будто я стою против духа. Трава зеленая против духа.

Безумие... Но и так все равно... Один конец... Трагедия…

Неудачники... Идея о вновь изгнанном Адаме и о его искании земли. Пока не будет земли – до тех пор Адам не может выполнить заповедь Бога. И вот нелепость: весь Адам с его божественной сущностью выражается в требовании трех десятин земли, то же и со мной: разве я могу принять Бога, когда им совершена основная несправедливость относительно меня... Не здесь, а там неладно. Там ошиблись, оттого и здесь не так, как надо.

[Поверили] этому обаянию прошлого – там свобода, там жили люди без Адамова проклятия.

Величайшая скромность и признак хорошей крови во мне то, что я не браню Бога. Я джентльмен... Я не могу отвечать плевком на плевок. Я лучше, скрепя сердце, уйду. Я, Адам, сознаю свою нелепость на земле: мне нужно три десятины земли, без этого я не могу быть. И делаю все усилия воли, чтобы отсрочить нелепость, я обманываю себя... Я герой в этой борьбе. А «я» – мужик? не личность, а коллектив в трагедии...

И я не виноват, что в природе, созданной не мною, есть внешние силы, которые каждый день напоминают мне о нелепости... Как мне из этого выйти?

Отвернувшись от Бога, я творю три десятины из себя самого. Тут чудо во мне, я не обязан им Богу. Я сам создал эти три десятины, при чем тут Бог?

Потом: если бы Бог покаялся и прислал бы мне эти три десятины или объяснил, что и те три десятины созданные им, невидимо посланы мне, то как я верну назад прежнее свое чувство? Я так привык все относить к себе за время моих исканий трех десятин, что не могу уже больше возвратить потерянное чувство к своему источнику. Как я верну?

Разумом? Но этого мало... И как Он и всякий его пророк докажет мне, что им даны три десятины?..

Тоже разумом?

Но я разумом докажу Ему обратное.

Откровением, чудом?

Но я привык сам творить чудеса и чужих чудес не принимаю.

Мне слаще мои маленькие чудеса, чем большие, но чужие.

Итак: признаю, что мир, созданный Богом, прекрасен, хороша земля, украшенная цветами. По точному плану Его творений я творю свои. Частица себя, из которой я делаю свой мир, есть частица Его...

Но из этой частицы сделал свое. Чувствую это свое отдельно. Значит, в этом я – бог...

Я – непреклонное. Я – гордое. Я – совершенно отдельный бог.

Что мешает моему пути?

Неудачи? Но я принимаю всякие неудачи и всякие провалы и никогда не сравню их с тем величайшим падением, унижением и позором, на который Он осудил меня в поисках трех десятин.

Я горд. Он требует смирения...

Нет, никакие объяснения невозможны мне с Ним. Но есть другие Адамы без земли. Он ежедневно творит таких Адамов.

Могу ли я сказать им: идите по Моему пути?

Нет, не могу. Им нужно испить всю чашу своего гнева. Пока они не поймут, что все пути согласия исчерпаны, нельзя их остановить, это почти грех. Она свята, эта природа, требующая своего «я». Кроме того – все попытки заставить творить человека свой мир из себя, до того как он испил свою [чашу], все опыты добыть три десятины – немыслимы. В этом закон.

Итак, я вернулся к началу: люди другие то же совершают, как и я. Те же круги.

Между мной и ими общее: мои воспоминания о пережитом.

Я вспоминаю себя в их жалком положении и сочувствую им: требуйте свои земные три десятины. Требуйте. Идите на бой с крестами и иконами, потому что дело ваше святое – вы хотите выполнить заповедь Божью: в поте лица твоего обрабатывай землю. Но если вы потерпите такие же неудачи, как и я, то сотворите сами себе свой собственный мир, потому что в каждом из вас есть что-то самотворящее.

Но до своего умирания я сохраню чувство глубочайшей несправедливости по отношению ко мне Бога, и это меня соединяет с другими Адамами.

Итак: на примере Адама и Евы, которым Бог велел в начале мира обрабатывать землю, а земля оказалась занятой, и на другом примере – девушки, созданной для замужества, но не вышедшей замуж, потому что жениха нет достойного, – не видна ли ошибка в самом Промысле? Они (революционеры) не виноваты, потому что не сознают... они действуют под давлением тех же природных (божеских? дьявольских?) начал. (А евреи искали страну обетованную?) Но ведь то, что на такой прекрасной земле ничего не растет, ведь это уже затрагивает самого Бога.

26 Декабря. Каждый огонек в церкви есть символ огня на небе, каждое движение священника что-то значит... Нужно все перевести на небо.

Вот что одобряет моя новая наставница.

Неожиданные приступы боли... Отчаяние... Тоска... И радость, и мечта о будущем...

То же было и тогда еще, за границей, до той страшной схватки.

Не перед новой ли схваткой это? Схваткой за смысл жизни, за ясность сознания.

А то как-то обидно: будто песчинка на волнах...

Можно делать всякие опыты, но нужно оставаться свободным... Вот чем страшнее всего Бог: он поглощает. Ив. Павл. хотел бы быть Дон-Жуаном и уверен, что он гениальный писатель, но ему мешает Бог... Какая нелепость! Я приму только такого Бога, который мне помогает. Весь вопрос только в том, кто же я, в чем мне Ему помогать? Я хочу писать о жизни. Хочу писать о вечных законах жизни. Хочу изобразить жизнь в ее тайнах. Показывать тайны жизни.

Природа! В ее вечных кругах...

31 Декабря-1 Января. Фрося стала укладывать ребенка без 20 мин. 12 ч. Вспомнилось, что за этот год совершилась потеря чего-то родного... Я встал и вышел на улицу. Звон колоколов и звуки через деревья, покрытые инеем. Так мягко и тихо. Горят фонарики. Спеша, перебегают из дома в дом [нарядные] люди... встречать Новый год. Елки горят. Все вместе... представляю всех вместе... А я так нелепо один... Делаю усилие... Боже! Пошли мне на будущий год силы не упасть в эту тьму, которая раскрывается передо мной... Эту тупую, бессмысленную тьму. Хочу быть с самим собой и со смыслом. Пишу для того, чтобы жизнь моя – хаотическая тайна – стала ясной, полной смысла... Чтобы ночь стала днем. Хочу этого. Тайная точка, с которой...

Сюжет главы, о чем писать.

Вчера были воры, пересмотрели все мои бумаги, перетрогали все мои вещи, разбросали, затоптали и загрязнили письма от милых мне людей. Их испугали, и они, все бросив, – что связанное, что упакованное в чемодан, – ушли! И тут я пришел в свою квартиру, к себе, с новой интересной книгой, мечтая просидеть вечер за книгой при лампе в тишине. В квартире были дворники, искали вора, думали, не спрятался ли он где в квартире: в чулане, в клозете, под кроватью, в кушетке, на крыше у желоба – всё дворники осмотрели и ушли. Я остался один с разбросанными бумагами: на всем этом лежит теперь воровская печать: никто в мире не касался моих бумаг, и я во время болезни, когда приходила мысль о возможности смерти, всегда – прежде всего – думал об этих бумагах, чтобы успеть сжечь их. В них нет ничего преступного, это просто личные письма, записки для себя, для меня одного. А теперь некий другой человек все это перетрогал пальцами. Пока я убирал записи, я до того сжился с этим другим человеком, что видел его, как будто он был тут со мной: у него гладкая черная густая короткая шерсть на круглой голове, лоб низкий, глаз вострый, весь он тонкий, как уж, и с небольшим хвостом, который следы заметает, а в общем, огромная мышь, человек-мышь. Достаточно для меня одного такого скребка мыши под полом, чтобы я не мог работать и спать, но присутствие в квартире огромной человеческой мыши меня [взволновало] необычайно. И вдруг что-то скрипнуло, тяжело повернулось в оттоманке: оттоманка была пустая – я вздрогнул...

Сон-сказка. Лунная ночь. Звезды. Какая-то особенная звезда, которой я служу. Звезда раньше была на земле в сердцах людей, это лучшее, что было у ней; когда люди умирают, то это лучшее поднимается на небо,– это звезды. А синева небес – это [умершие] поэты, которые служат там у звезд. Я тоже там. Но что-то случилось. Я очнулся на земле... ищу ту, чья это звезда. Я средних лет, нет задних зубов, а какие-то черные остатки, и улыбнуться нельзя мне – увидят черные зубы... Да и не хочется... я не улыбаюсь... лицо восковое... глаза белые, словно выцветшие от света, который я видел... Я скрываю их, прищуривая... лицо восковое... На мне все черное: длинный сюртук, я вообще скрываю что-то от людей, и это делает меня чужим везде, холодным, как мертвец, я постоянно боюсь, что как-нибудь выдам себя. Я член теософического общества. Мои приключения в поисках ее. Как я ищу ее, пишу ей. Она жена полковника... она...

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/nachalo-veka-1909.htm

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded