dem_2011

Categories:

Михаил Пришвин. НАЧАЛО ВЕКА (9)

Михаил Пришвин. НАЧАЛО ВЕКА

Собрание у Ветровой

(декадентка на мели).

– Сэрдце мне говорит, и вот открывается форточка: слышу человека, и встретилась на другой день, и форточка закрылась.

Первая встреча с П. М. Легкобытовым и первые его слова: –  Теперь везде говорят о Боге, я спрашиваю, что же такое Бог? Бог есть  звук. Когда Бог работает, люди спят, и когда Бог отдыхает, люди  работают. Теперь везде говорят о Боге, значит, Его нет.

Ветрова спрашивает: – Но кто же причина, Бог или человек,  отчего все началось? – Бог непременно в человеке, но начала нет, тут  круговращение: весна, лето, зима, осень. Безначально.

Именины у Рябова.

Столы с пряниками. Девушки-свечи. Икона и возле нее сам  хозяин. Его речь о Михаиле Архистратиге. «Настанет время, когда все  микроскопы в крови замерзнут... Христос – самый замечательный талант...  прошу по стаканчику». Пение рябовцев и «начало века»: борьба небесных  мотивов и земных. Манифестация земли. Спор о чистом сердце и яблоке  (тоже намеки на небо и на землю).

Овца Легкобытова.

(Ты больше я).

Все веры хороши, но из вер языческих православие лучше.  Кто во что верит, то в нем самом и будет («казаки били меня, считая меня  за Антихриста, и Антихрист бил в них»). Всех царей победил Алекс. Григ.  (Щетинин). «Ты больше я».

Легкобытов.

– Бог есть не больше как резонанс человека, резонанс, и больше ничего, а посему самому я делаю Ему реверанс,

– и щелкает двумя пальцами. – Моя правда такая, что человек должен сначала в безумие перейти, без этого ничего нельзя понять.

– Тело – это тело! – и, громко хлопнув себя по щеке:

– Полюби меня черненьким.

Мереж.: – Вы что же, с бородой представляете Бога?

Легкоб.:– Ха-ха-ха, Дмитрий Сергеевич, что вы смеетесь?

Мереж.: – Я серьезно: или я, если я человек, бросаю все.

– Исторически я <2 нрзб.>, а если нет – с бородой.

– А в конце концов... был бы Бог.

– Бог есть звук.

– Как звук?

– Да, – резонанс человека.

– И не больше.

– И больше ничего; только резонанс, а поэтому я делаю Ему реверанс, – и щелкнул двумя пальцами.

Философов фыркнул. Мережковский, бледный, посмотрел и покачал головой.

– Ты что, Дмитрий? – спросил Философов.

– Тебе, Дима, смешно, а мне страшно. Гиппиус присмирела.

У окна цветочного магазина в сильный мороз на Невском.

– Хороша ли эта ветка сирени? – Хороша! – А что если  вынести ее сюда в мороз, замерзнет? – Конечно, замерзнет. – А нужно так,  чтобы не замерзла и вечно была бы такой... Ветка сирени – это жизнь  наша.

– Он плевал и блевал на меня, и, бывало, и семью  расстроит, и разорит, но я его поднял, десять лет жизни отдал за него, я  человека поднял.

Говорит он увлеченно, словами похабными. Ветрова  признается, что не может отказаться от себя, и спрашивает, как это  сделать. И если даже будет найдена его вера, она не удовлетворит ее.  «Для меня существует только индивидуальный исход».

– Веки обрезаны – как это может быть? А вот пример: вы  идете, и, скажем, Алекс. Гр. идет, или вот самовар и на самоваре  пуговица. И так мы все вышли из Египта. Подождите, подождите!

– Вы спрашиваете, как я в это чучело поверил. Тут есть  кое-что и так, и кое-что не так просто, потому что, скажу вам, чучело  остается чучелом – видимое, а невидимое во мне самом. Не правда ли? Тут  глубина. Позвольте, подождите, подождите, я вам всю эту механику наружу  выверну, и вы увидите, как, через что, и что где прикасается, в какой  точке века сходится. Вот этот первый раз, а кольми же паче во второй и в  третий. Вот горы высоки? А как думаете, до неба не хватит? Нет! Горы  высоки – и горы рушатся. Звезды высоки – и звезды падают. Все опять на  место возвращается и опять с этого места возносится. Так и весна, и  лето, и осень, и зима – все назад возвращается во всем круговороте.  Понимаете, где тут механика-то, где Его канцелярия-то: скажут, Павел  Михайлович лопает, а того не видят, что в Павле Михайловиче вся  канцелярия.

Это я вам по-душевному, кольми же паче всё по-духовному.  Подождите, подождите, я вам еще об этом небе, о том свете загадаю  загадку: идет зимой, холодно ему, и месяц светит на небе, и звезды, и  говорит месяцу: ах, ты, бисов сын, даром у Бога хлеб ешь, – светишь, а  не греешь. Так и наука ваша, и искусство ваше [в каждой стране] разные:  Италия, Франция, Германия, Португалия.

Щетинин.

Сухой, добрый смешок не то от пьянства, не то от курения, не то от презрения к людям или к себе самому:

– Хе-хе-хе! – посыпался сухой горох, – они приходят, и я  прихожу. Что ж, я говорю, я крещусь во Иордане. День был жаркий...  хе-хе-хе. – Ха-ха-ха! – за-хо-хотали все. – Окунусь! окунусь: дурак, все  равно дурак остался, стечет. – Стечет! (Развитие «акрид».)

Живые мертвецы.

И увидел Легкобытов, что все люди его возраста вокруг  него были мертвые: кто умер за семью свою, кто умер за табачную фабрику,  кто умер за место на почте или в казначействе. Ходили, ели, смеялись,  но все смеялись смехом мертвецов.

И когда Легк. умер, только представил, что умер, – ясно  ему показался весь мир здесь, у себя, что каждый момент отражает  вечность, и каждый человек – отражение всего человека; [если] эту часть  вечную человека сложить с тем, другим, третьим, и весь мир, и все эти  люди в нем живут, и он может, если только захочет, сложить. Как только  он вообразил себе, что умер, так сейчас же и начало все складываться  одно в одно.

Истина – Бог, правда – человек. Что есть истина без  правды? Ложь, дьявольское наваждение. А что такое правда без истины?  Голый человек, человек-животное.

Нивы побелели.

На трамвае встретил Легкобытова: – Посмотрите, вокруг нас уже нивы побелели, грачи табунятся, пора собирать урожай.

Феоф[илакт] Яковлевич.

Я верю Щетинину: то, что он грешил раньше, что же? а если  он раньше был добродетельным и теперь только согрешил, ведь то его  добродетельное уж не будем считать?

Если я убил кого-нибудь, то я должен оправдать это.  Всякий, ради кого умирает человек, совершает грех и будет спрошен, ради  чего он убил. В похоти родится смерть – грех, кто покорил другого, убил,  тот совершил грех и должен оправдать его.

Семя в природе умирает и воскресает...

Социалисты бессознательно движутся, не знают, куда, все  отвергают: церковь, Библию, иконы. Мы ничего не отвергаем, мы говорим,  что всему свое время. Неизменно вращаются круги, град Иерусалим и снова  рухнет, и опять настанет.

– Щетинина мы не променяем ни на кого, мы его подняли,  хоть и тяжело же нам. – Феоф. Яковлевич, – просит Павел Михайлович, –  тяжело мне стало поднимать, помоги!

Седой волос Авраама.

Нужно людям пуп от Бога отрезать, я не хочу быть седым  волосом в голове Авраама. Корни утомились держать старого Бога, нивы  побелели, плоды вянут.

Собрание у Ветровой.

И зачем-то и тут евреи: хлысты, декаденты, евреи.

Рябов говорил о двух психологиях, одна психология крови,  другая внешнее, и нужно так, чтобы внешнее было сладостный янтарь,  постав Божий.

Мейер сказал про Гюйо...

– Всуе труд (научный), – ответил Легкобытов. – Почему  интеллигенция разошлась с народом: интеллигенты звезды по штукам  считают, всуе труд. А нужно сразу посчитать: поверить в человека. Здесь  нас пятнадцать человек, чтобы сговориться, нужно в одного поверить.

Столпнер сказал о разуме: нужно разума слушаться, накормить нужно людей.

– А вдруг разум велит голову отсечь?

– Есть нечто, в чем все люди сходятся.

Венгерова и Лютер.

– Лютера нет!

– Вы знаете, какое большое слово вы сказали! Впрочем, может быть, Толстой...

Охтенская богородица.

По духу или по букве? Условились говорить смешанно.

– Наука мешает религии лишь в том случае, если становится ей на пути.

– Премудрость свою получила не от человека. Где бы ни начинала я говорить, везде замолкают и просят больше не ходить.

Астральная пропасть. Индивидуальное «я». Три человека:  внешний, индивидуальный и духовный. Брось свой самовар! а другой  говорит: вы коптите ветхого Адама. (Спор о хлыстах и духоборах: духоборы  ставили чистоту жизни, а хлысты – глубину мысли. Хлысты природу  отрицают: она свята...)

Трубка: поклонился чему – табаку. Не поколеблю льна  курящего. Природа свята, что же и спрашивать. Я борьбой утверждал себе  [душевное]. – Как же общество? – А если я стану лучше, то и общество  лучше – это человеческое основное расхождение и непонимание.

Виновата ли Смирнова, что ее считают богородицей:

1) Иоанна Кроншт. обоготворяли, значит, что-то от себя, свое толкование.

Белый поп: богородица, развоплощение. – Не одна:  Казанская, Тихвинская. – Вы не понимаете. Христа никто не видал. Он в  человеке. Религия есть утверждение своего «я».

– Вам куда? – Процесс. Богородица. – Богородица! какая  она богородица; женщина, мать, рождающая человека... не чтобы страсть,  на страсть кидаются...

Астральная пропасть: они ее перейдут, когда установят  «я», а когда «я» установлено, то увидят «я» в другом, и вообще, что  судить нечего, потому что «я» виновато.

Это из вопроса: что если бы судья слышал и видел, что мы говорим, но ему не попасть.

Щетинин <1нрзб.> кающийся, высоко ставит [ее]  нравственно, но чуть-чуть обижен, что у него увели паству; все одинаково  высоко ставят ее. Показание мужика: научился грамоте от богородицы.

По одну сторону верующие, по другую грешники...

– Что такое хлысты? (христы, Христос есть дух, разум человека, а не то, что он явился раз и воплотился.)

Всякая женщина есть богородица, и всякий мужчина –  Христос (уничтожена история, перевод Библии, символ, всё здесь, нет того  света), и я думаю, что образование царства есть их падение и в этом  случае падение Дарьи Васильевны и, может быть, наказание, – потому что  православие диктовало единство. Разве что хлыстовство есть раздробление  исторической церкви, разрушение сказки единой.

Самое важное в этом, что свои, кровные восстали на богородицу: кровь на дух.

Красивая женщина поселила раздор и ревность.

Сатана Легкобытова: нет греха, воскресение. Мое  заявление: я считаю, если не принимать во внимание единство русской  народности в духе православной церкви <1 нрзб.> учение Дарьи Вас.  Смирновой высоким. А Дар. Вас. как человек совершенно неспособна  пользоваться религией для эксплуатации в личную пользу. Но чего [пишет]  мерзкая пресса?

Иуда был высоконравственный.

Путь от крестьянской Евы до женщины, рождающей Бога, – вот жизнь Дарьи Вас.

Мы – боги. Свидетельство Христа: вы боги. Тело – храм, душа – дом. Разрушение храма – процесс.

Типы: Богородица – женщина. Муж кривой. Платочек.  Священник: крест глупости. Психология ищущего и нигде не застревающего  человека, цель его: не сдаться никому, все понять, все отвергнуть и  создать свое, перед всем преклониться и все отвергнуть, кроме истинного.

Суд есть сила греха. Хлыстовство – анатомия [православной] христианской церкви.

... чувство матери: своего жальче, свой ближе, – отсюда  всё, весь человеческий и животный мир. Что же, если матерей в тесном  месте обратить одну к одной... как гнилыми остриями зуб к зубу, глаз к  глазу, грудь к груди у плиты, у стола с четырьмя керосинками, в спальне,  где один ребенок возле другого, одни рожки да ножки...

Бес живет в пустоте и соблазняет человека начать жить  по-новому, совсем по-новому, так, чтобы всем жилось хорошо, он толкает  идти к бедному, замученному человеку и сказать ему простые слова о  лучшей жизни, соблазнить его мечтой о настоящей жизни. Дарья Вас. пошла к  этим людям не потому, что правда хотела добра им, а просто она была  одинокой женщиной: из бедности выбилась и к настоящим просвещенным людям  не пристала. У тех как-то все было легко и выходило так просто, их  общение <2нрзб.> чтобы дети трудились, работали и проч.  Невероятные усилия делала, чтобы обыкновенное чувство матери сделать не  обыкновенным, а как у тех (те жили любовью Лесбоса): социализм нужно  начинать со своих... чтобы между ними было ладно, пусть деревенские люди  увидят, что мы, образованные, ладно живем.

С этой проповедью идет она к бедным людям, и те слушают  новое, совсем новое и понятное. Бедная женщина не знала, кто приходит к  ним, она видела вокруг корысть, бой... их чувство приниженное свято,  ангел прилетел в их темную хижину и осветил их темную жизнь светом,  радостью. Бедная, наивная женщина [из] рабочих не знает, что в сердечных  трещинах, как червь в земле, заводится бес благих начинаний и начинает  соблазнять человека жить по-новому, совсем по-новому, так, чтобы не  себе, а и другим жилось хорошо, что это не ангел, а он толкает идти к  бедному человеку и нашептать ему слова, [зовущие] в новую жизнь. Их  прекрасные рассуждения она слушала на собраниях, все ловила, всему  училась, ко всему подготавливалась, но им с ней было тяжело, им всем  даром давалось, а ей трудом, она молчала, затаивая в душе, догонять  хотела жизнь настоящих людей, слушала; из этих собраний она уносила с  собой, что где-то там, в верху общества, есть прекрасная жизнь, что они,  таинственные ей люди, живут, а она живет совсем не так, это свое  постыдное, от чего надо бежать, что надо скрывать. И она скрывала, это  было ее тайной, эту тайну она [внесла] в общество и молчала, и ее  сторонились. Она догоняла чтением книг, посещением театров, концертов,  народного университета – все это хорошее, ко всему хорошему она  стремилась, чтобы быть как все те хорошие люди, и ничего не выходило.  Когда она с ними встречалась, то говорила, что училась по новой системе,  – велосипед необходим для движения, я люблю и считаю важным, чтоб...

Начало собственности, государственности коренится в  чувстве матери к ребенку (обладание, исключение других детей, война  матерей). Тип Праск. Вас.: социальная хозяйка воскресла индивидуально,  пробудился инстинкт первобытный, отвратительный, от перехода высшего к  низшему, от утраты принципа. А у настоящей матери-мещанки – хорошо. У  настоящей матери – окружение инстинкта, вера в вещи, которые срослись с  семьей, земля, почва, корни мировые (быт), а тут, например, ванна –  символ неверия.

Исстрадавшаяся интеллигентная дама на коммунальных  условиях пригласила трех дам, все без мужей (в этом прием важный – метод  исключения); типы дам... Смирение и гордость: обыкновенная семья –  смирение, интеллигент – гордость: идея.

Раз нельзя общее сделать от идей, то нужно начинать с  себя, со своих детей, устроить их будущее, тут легко подменить  социальное первобытным, получается мотивированная самка...

Если мужчина с мужчиной сойдутся, ну, поругаются, а после опять нипочем. А как женщины сойдутся... то знай – быть беде.

Небо и земля, и друг друга принципиальное отрицание и  использование, небо дает деньги, земля – покой, друг без друга жить не  могут, и что-то соединяет. Что это? Жизнь есть вера в соединение земли и  неба, смерть – разделение.

Что же соединяет? Привычка? такая это привычка? Мир  соединен вовсе не пространственно: одно к одному, – напротив, часто один  находится на одном полюсе, и близкое ему – на другом. Одиночество –  самость – сильное одиночество – есть это чувство общности на отдалении, а  грех социальности в том, что они насильно хотят сблизить все и  соединяют несоединимое, и это называется общественность – ломка  (исчезает упование, объем мира, звезды меркнут, надзвездный мир  становится плоскостью). Разрушение организма, жизнь-организм, крушение  быта – признаки организма, и разрушение его – община.

Чего-то им всем не хватает высшего, объединяющего, а это  есть в простом народе (некий X). Некий X в Ефросинье Павловне: просто,  дельно, естественно, от природы, здраво, сюда же входит и помощь другому  – все это некий X человека, которого нет в интеллигенции. И вот  столкновение некоего X с неким У: там смирение и сила, спокойствие, тут  гордость, волнение, слабость, крик...

Успеть захватить жизнь, что-то сделать, бешеная погоня,  испуг, их грех; идеи – теории – разрушение – «общественность» –  теоретическая, а в конце концов, злоба на жизнь, желание жить, решение  обратиться к мещанству, интеллигентское мещанство, измена небу <1  нрзб> небо, звук и гордость (гордость красива, претензия безобразна),  примесь гордости не дает возможности жить обыкновенной мещанской  жизнью. Эгоизм идейный и животный, эгоизм первобытных людей наивен и  постоянно переходит в обратное, а тот никогда, там мель, на мели, а  здесь глубина и возможности. Искупление – труд, стань в ряд и  оправдаешься: тесто месит... нечистота, отсутствие быта. Что же  остается: голый скелет. Скелет ученой женщины, жестокость, битье детей.  Конец скелетный: она – публичная библиотека, она – самка. Настоящая  самка никогда не одна только родильная машина, а неизведанные  возможности, у ней же скелет, обнажение, возможности ученья – самка –  вот это и есть разложение, исчезает вера в возможности, разделяется  жизнь...

21 Июня. Описать все бабье (типы Гомеровских женщин,  поэзия стирки белья на закате, раскаленная плита и помои через окно,  ванна – грязь в окно, гуттаперчевая ванна, огонь внутри, вода наружу,  бабья утроба, голая утроба, газета в лесу.

Мейерша не может ходить по лесу, не чувствуя, что у нее в  кармане лежит газета, а дома журнал. «Я не читаю в лесу, но я должна  знать, что у меня в кармане газета, когда подхожу к дому, тянет  [толстый] журнал».

К Дуничке: бывает женщина – прирожденный мужчина,  проживет и не вздохнет. А то бывает, как Дуничка, всю жизнь делает  мужское дело, настоящее, большое, и всю жизнь вздыхает, что она не  мужчина, – это вздохи женские, и она вздыхает, что она женщина. Дуничка и  царь.

Женщина Сионской горы Елизавета Ивановна с младенцем на  руках, усталая до обморока, дрожащей рукой зажигает керосинку. Прасковья  Васильевна делает нечеловеческие усилия, чтобы отстоять себе тихий  уголок, где она могла бы начать читать Соловьева: слышала, что Владимир  Соловьев – необходимая ступень в религиозно-философском сознании. Вся  белая от тайной злобы на Праск. Вас., варила яичницу [Елизавета  Ивановна] всей душой, всем сердцем презирая идейность Прасковьи  Васильевны, разлучившей ее с мужем, с законным природным ритмом  естественной природной семьи. А дети всей массой с веселым гамом катили  по улице телегу. Отдельно у столика... Лида с Павой, невеста с женихом,  говорили о душе: куда после смерти душа девается, и потом еще немного о  самодержавии...

Наши дамы совсем извелись: сами моют, стирают, и так  целый день. А дрова у всех собственные, и кладут по счету. Как дети печь  ночью затопили, дежурные Лида и Павел: строго было наказано пораньше, и  вдруг чем свет грохнули дрова. Тесто месить. С ног сбились. Прислуга  напугалась. Всю деревню напугали: дети природу разобрали на «индейские»  шалаши.  

Каменная баба: оденется, причешется, ученая! хожу и  разговариваю, а уехал гость – сбрасывает с себя все, остается в одной  рубашке. Баба-Яга... приговаривает: «Я хочу жить для себя!» Или на реке  сядет на песок, трет ляжки песком, чурбаки свои, и говорит громко, чтобы  все слышали: «Я хочу жить только для себя!»

Как Яга в траве возилась... что-то она [делает], а это  она палкой хлещет Аркадия. Глеба бьет за его воображение, талант; хочет,  чтобы дети были таланты.

Баба-Яга – факт. «Мир есть мое представление», думаю об  априори, и все верно, но только остается факт – злая жена; что мир вне,  она заполняет, мир из камня. Настоящий мир, подлинный, без нас есть  каменный, а это мы украшаем его цветами, что цветы – все наши, наши, а  сам мир каменный, и так он существует: каменная баба.

Город. Человек с каменной поясницей из мужиков пробился в председатели земской управы, человек факта.

Лицо проститутки: нос, губы – все будто обрывки какие-то,  и глаза светлые и острые –далеко видящие зрачки. Лицо – устремление,  как ветер, раскрытые рты и носы – клювы, будто все эти женщины –  какие-то проклятые птицы, в бурю открыли острые длинные носы, с  напряженным резким криком, отбивая друг у друга, несутся над морем...

Хлысты.

– Что же вы поставите на место церкви? – Жизнь!

Богородица и декаденты.

– Чего вы хотите? – Хочу быть творцом, – сказал декадент.

Рябов.

На лекции о Сверхчеловеке: разгоревался, думал о сверхчеловеке, а читали о Лермонтова стихах.

Богородица.

F. спросил о бомбе. – Нужно разделить мир, – ответила она, – мы должны им управлять, зачем же нам бомба?

Шалуны.

Сатир из рел. -фил. собрания: хохочет, хохочет, вдруг  серьезно: – У них пророческий дар, у них есть часть того, что есть у  меня, только они... шалуны.

IV. F.

F. – маниакальный интеллигент в момент полного распада  его прежних (чужих) идей. Временами его собственное, личное  пробуждается, и тогда словно проясняется небо, загроможденное тучами. Но  опять на ясном толпятся рои чужих идей – оборвыши туч: общ-во  религиозного сознания – очаг этих туч.

F. – дергается, глаза кролика, невинной жертвы, за каждой  его фразой слышится готовность в любой момент (если что...) пойти до  конца. Из-за этого на него набрасываются и марксисты, и оккультисты, и  мережковисты.

Его личное («бестучное»), как в фокусе, сосредоточено на одной «змейке» общ-ва религиозного сознания.

Сон о змейке.

F. снилось, будто на одной подушке с ним спит,  свернувшись колечком, небольшая, тоненькая и очень ядовитая змейка...  (есть сны еще более вещие о змейке, что он идет на нее с топором, а  змейка не боится топора, идет на него, высунув ядовитое жало, и он не  может шевельнуться от ужаса, первый раз в своей жизни испытывает  состояние двойное – бесконечного желания и в то же время немощи, как  будто его насквозь прокололи, как насекомое, надели на иглу и оглушили  серным эфиром).

Встреча с Легкобытовым.

В вагоне были приказчики и все незнакомые, только один  сидел против него – очень знакомое лицо, но где он встречал его? Сон, и  вдруг ясно вспомнилось: краснорядец. (Красные ряды – злейшие псы), он  гимназистом ходил в Красные ряды чай пить и к Гр. Пет. Некрасову Антре!  Словарь Брокгауза. Фарфор. Самолюбие. Краснорядец пропал. Вихрь: всю  ночь носится: прощайте, друзья, мне теперь нужно московскую купчиху  соблазнять.

Теперь сидел перед ним этот краснорядец. Разговор с ним:  как будто он теперь все знает, и то, что он едет теперь к невесте с  подложным паспортом. И что же такое к невесте, это извинительно, и это  есть у всех нас. Он вдруг перешел на обывательский тон: – У меня есть  невеста. – Из каких же она? – Из дворянок. – Из дво-ря-нок? – Окончила  Смольный с шифром. – Но краснорядец как будто видел все-все, что таится  за обаятельным тоном, и он попался и был в руках и, рассказав одно, не  мог уже больше остановиться. Виноватость. Низкое красное солнце. –  Почему солнце красное? – Такой простой ответ, учили как-то про  атмосферу, но он забыл и объяснить не мог, и тут совсем не в атмосфере  дело было. – Как же вы это не знаете, – усмехался краснорядец. F. был  совершенно разбит, потом собрался с силами – что он делал? Он признался,  что сидел в тюрьме, страдал для народа. – Вы это для себя страдали, и  потом еще самолюбие, не называй моего пирога лепешками. – И опять будто  змейка пронзила жалом. Утром в Петербурге он ясно почувствовал, что это  шпион, и тот насмешливо провожал его: – Увидимся, с вами-то мы увидимся!  (Про красное солнце: – Можно ли все звезды пересчитать и проч.).

Исповедь психиатру.

Борьба из-за письма. Обессилен этой борьбой: величайшее  торжество сменяется величайшим унижением, и добрая старая дева советует  лечиться: – Всякий со стороны скажет, что вы больны. – Такое унижение,  что покаяться хочется, последнее сбросить, и вот старая дева указывает  на психиатра. Всю ночь ему пишется исповедь. У психиатра: исповедь  приколота на шпильку.

Мир круглый.

Это состояние духа начинать развивать от красного солнца в  беседе с Легк.: раз науки ни к чему, то исчезает вера в «прогресс», и  тогда остается тот круглый мир, в котором все начинается от себя и  понимается от себя; тогда ему сразу стали понятны и люди, даже в вагоне,  и разговаривать с ними было пустым, все так понятно: у каждого есть  своя боль. Вера в «прогресс» этого не давала. Люди обманывают и себя, и  других, и они даже совсем не понимают, как они несчастны: смеются,  острят, и под этим ясно слышно то.

Скорлупа лопается.

Снилось ему, будто лопнула одна скорлупа – нет ничего, и  другая, и третья – все это он без жалости разбивает, и, наконец, ничего,  ничего – все прошлое обман.

Дом Комарова.

Горбунья вещая и F. Прочие люди: археолог, сын монаха,  проповедник сознательного брака (Данилов): женился в ссылке по  необходимости и ввел этот брак в сознание и стал проповедовать.

Боль, раскрывающая мир.

Мгновенно пронзившая боль душевная, – и все стало вокруг  понятно, понятно, что такое взрослые люди (этой болью воспользоваться,  чтобы соединить с душой F. души всех этих несчастных людей: Данилов без  шапки, Мережковский, горбунья, Легкобытов и проч.). В общем, люди и не  знают радости и до того привыкли к своему ужасному состоянию, что...  ничего, – а вот на этих несчастных все и видно, как построен мир  взрослых.

«Бюрократия».

Мышиный тиф. Энциклопедия. Памятники на Волковом  кладбище. Стебун и другие чиновники. Жизнь Виктора Ивановича Филипьева –  труженика – и Стебуна; в их отношениях имеется что-то общее с  отношением Легкобытова к Щетинину – то же самое, только + идеология.  Раб, сознавший свою силу, и благодарность жизни за это сознание  (Филипьеву – энциклопедия, Легкобытову – искаженная земля, марксисту –  философия причины).

Грех.

Я знаю свои грехи и чувствую их как грехи, но мои  сверстники делали то же и не чувствовали греха, значит, не в самом  поступке грех, а в моем сознании: в чувстве боли от этого и в чувстве  отдельности. И значит, это чувство не из факта, не из жизни пришло ко  мне, а было со мной, и когда я поступил, возникло «я». Вначале было  сознание, дух, а когда дух с чем-то соприкоснулся, стало «я». В духе нет  греха. То, что я чувствую, – не грех, а дар мой. Я не виноват, но я  чувствую себя виновным, я беру на себя грех мира, – и в этом есть  Христос.

F. и Гамлет.

У Гамлета сознание отстаивает свои права у природы, a y F. природа в своем священном и вечном значении отстаивает себя.

Начало повести.

F. и горбунья на Охте и всякая беднота вокруг (смотри мои этюды Петербурга).

NB! Бюрократия.

Та бюрократия, те враги всего живого на Руси, какими  представлял себе их R, и какие это люди лично: их великий труд,  распределение времени, порядок, семья, любезность, тайное страдание –  вообще, те же самые люди, как и везде.

Виктор Иванович: – Вам без двадцатого числа жить  невозможно, в России без этого нельзя жить. – Мое глубокое убеждение:  бюрократия собрала самых способных людей. – Ну что ж вы сделаете? –  Сделать ничего нельзя: делайте для двадцатого числа и для себя. – Он еще  надеется! – Это нравилось: F. на что-то надеется, наивность его.

Черта русской интеллигенции.

Лично бесплотные духи исповедуют материализм. Это чисто  христианское дело: умереть за других – значит самому лично стать духом, а  другому дать жизнь, материю, питание для духа, плоть; умереть за других  – значит воплотить, вот почему материализм.

Начать!

Когда спадает одна, другая и третья скорлупа, все хочется  сбрасывать дальше, дальше, что бы ничего не осталось, сбрасывать, как  сбрасывает уж свою омертвелую ненужную чешую – все омертвело, задор  охватывает, и вот момент... Охватывает радость: начать все вновь,  решиться в одно такое мгновение – и вся жизнь будет другая: начало  жизни, самое первое начало ее; и так ясно, так стройно, что вот взял бы  лист бумаги и все написал. F. взял лист белой бумаги, карандаш, сел за  стол и в самом центре листа решительно и твердо написал: «Человек».  Потом он провел от слова «человек» во все стороны – на север, юг, запад и  восток – черточки и к ним хотел приписать что-то, чтобы постепенно так  от чертежа к чертежу и изобразить все. Но тут словно облака проходящие  заслонили солнце, и все смешалось и потемнело, на белом листе осталось  только «Человек».

Рыжее небо.

На рыжем, залитом электричеством небе горели две  маленьких, с булавочную головку, звездочки. F. смотрел на них, на  звездочки, а две какие-то сладостные, радостные минутки жизни смотрели  на него. Он думал: что же все требуют признать Христа, когда вот Он и  есть, как опознавать еще то, что есть постоянно и живет постоянно с  тобой во всей этой скудной жизни? Христос – это горе наше, это то, чего  мы лишены, это тоска по земной неудавшейся нашей радости. Там где-то о  Нем, как о себе.

Но как все-таки вошел в душу мужика Христос? Подлинно ли это Христос?

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/nachalo-veka-materialy-k-zadumannomu-romanu.htm

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded