dem_2011

Categories:

Михаил Пришвин. ХРУЩЕВО (10)

Михаил Пришвин. ХРУЩЕВО

Судьба Маши-бомбы.

Зеленые склоны, насекомые, бабочки, тяга, стихийная тоска, широкая дорога... У Маши три куклы: Вера Надежда, Любовь.

Вера монашек в предопределение, вера в то, что Старец знает судьбу...

Живыя мощи – [мертвый] гниет за «прелесть»; она возгордилась, потому что к ней стали ходить за советами, и пошла не тем путем и погибла.

Евы: «бабочки отца Анатолия». Его голос в гостинице... Мария Григорьевна..

[Ушел], как будто оставляя пораженным собеседника. Сделав еще два, три шага, он вернулся и продолжал: – Карпия полтора пуда весом, а налимы, такие рябые и полосатые, сазаны, красноглазки. Шелесперы...

Монахи, проходя из церкви в свои кельи, останавливаются и с улыбкой слушают. Послушник Вася, обрадованный общим бездействием, начинает кидать камешки в стену, забавляясь, как они далеко отскакивают.

– Щука попалась, – продолжает Ермолай, – била хвостом, думали, убьет, ловили, ловили, а у меня была в руках острога, сейчас она цела, только покривилась, нужно было ее вверх ставить, а я поставил вниз, покривилась. Нацелился я и – раз!

Ермолай пригнулся и опять потянулся шепнуть свою тайну: – Три пуда весу!

И пошел в Святые Ворота и ушел, было, но вернулся опять...

– Кадушку рыбы из этой щуки насолили и двадцать фунтов икры. – Щучья икра хорошая, хороши молоки. – Хорошая, – говорит Ермолай, – в наших озерах вода чистая и икра хорошая, змей нету, а если и есть, щука здесь со змеей не живет. Вот мурена – ту нельзя есть, та со змеей живет. Знается... В печуре вместе сидят... – Какой же змей? – Дрекол,– отвечает Ермолай, – змей Дрекол живет в печурах с рыбкой муреной, через семь лет у него крылья вырастают, если только человек не увидит, а увидит, так остается... – Так остается... – Раз меня чуть не [съел]. На крючок мне попался. Тяну его, думая, рыба большая, дернул, а крючок оборвался. Сижу я потом ночью через сколько-то лет, смотрю: огонь, глаза горят, и летит на меня [змей], кольцами свивается и развивается, губу протянул, съесть меня хочет, а на губе мой крючок висит, хорошо заметил: и зазубринки...

Два месяца в Жабыни до 15 октября.

Колокольный архиерей.

– Ученик Кривого! – гордо сказал мне звонарь Жабыни Семен Иванович.

А где живет Кривой? Кривой живет в Нищей слободке у Рыбки. Нищая слободка приютилась пониже мужского монастыря у самой Оки, гнилые домики темные, будто выброшенные на берег разливом. Тут живет Петька Ротный, что собак обдирает, моряки, стрельцы; день прошел, и Слава Богу! «Рыбка», где живет Кривой, не женщина, как можно думать, а мужик; прозвали его «Рыбкой» за маленький рост и за то, что когда пьяный напьется и пляшет, так рыбкой ложится на землю.

– Кривой дома, уйти нельзя, сапоги пропил, ну а когда услыхал, что выпить, так выпросил у рыбкиной жены скороходы, за это Рыбка с ним пошел...

Страсть к звону Кривой получил с детства. Еще тогда ходил по Нищей слободке и собирал худые кружки. Пробьет дырочку в дне, повесит на гвоздик и начнет звонить, как в церкви, на всякие манеры. Колокол большой, будничный, полуелейный (второй от большого), третий от большого – будничный, и маленькие, из которых один называется «визгун». В полуелейный звонят по маленьким Апостолам. Бывает красный звон (трезвон) – в три приема – выражает торжественность церковную. Унывный звон – по покойнику. По-постному переводить колокола. Бывает звон по обязанности или от себя, когда поднесут.

Учился сначала и мог только одно вызванивать, что другие звонят: ти-ли-дом-дом! – и больше ничего. А теперь – что только задумаю. Что только придет в голову, только бы веревки в руки попали...

Монашки звонят: к нам у баню, к нам у баню.

Монахи: будем, будем, не забудем, как отслужим, так придем!

Я отвечаю: а мы видим, да не скажем! Девки в лентах, бабы в бантах!

Когда «Верую» поют к обедне, то в колокол ударяют 40 или 60 раз, чтобы кого нет в церкви, так свою молитву бы прочел.

Ладные и разноголосые.

За 75 коп. трахнул! Давайте священническую часть!

Тринь-тринь-диннь-динь-дон – обыкновенный звон. Рассыпал на тридцать три манера. Городской звон: голубь в свете и звоне бьется о стенки, как птица в стеклянной клетке.

За полбутылки на 24 фигуры.

По богатым покойникам.

Иду в опорках, а все: «здравствуйте!» Звоню, а священник в церкви сам «о свышнем мире», а сам под окно слушать звон.

Отбарабанил за пятерку.

При кончине священника, потеря хозяина: раз ударил, и, когда кончился гул, еще раз, и так редко до 12 раз.

Пролеты в колокольне – от них сила звона и от высоты колокольни.

Старая колокольня без шпиля, а наверху [золоченое] яблоко и над яблоком крест.

Плохо себя вел на колокольне, а батюшка говорит: «Звонарь, как архангел Гавриил, благовестит радостную весть, а ты...»

Как сорвался язык из-под Ильи Пророка и пробил колокольню.

Когда ударишь в колокол – потолок качается. Размер под звон большого колокола.

Когда был послушником, то от неудачной любви бросился с колокольни: «ну, матушка колокольня, ты меня родила, от тебя помру!»

Подрясник зацепился за крышу (ветром железо оторвало).

Свадьба в Нищей слободке.

Не верю: вот небо, вот земля, вот и продувает.

В Бога верю, но попов считаю за самое за последнее -я сам себе поп: вот тебе небо, вот земля, вот и продувает.

Кривой гордится своим петухом: он его окрасил в розовый цвет, чтобы он как по петушиному делу, так был бы розовый.

Мокрый день. Грачи черные нахохлились и сидят на заборе, будто монахи.

И справа и слева тучи заходят, и уже каплет на реку. Дождевые и рябые кружки расходятся. Луг потемнел. Река меняет лицо... то потемнеет, то блестит серебром. В реке все отражается. Река и луг. Ко всенощной. С неба, где [еще] светло, с облака синего и светлого слетают серебряные птички. Летят сверху и звенят серебряными крыльями, ближе, ближе... И вдруг переменилось: не птички серебряные спустились к серебряной реке, а по зеленому лугу опять из далекого скита тройка со звонкими колокольчиками. Скачет, скачет, ближе, ближе. И только показалась дуга на ракитной дороге... Трах! колокол церковный, двери...

Белевская газета: Ольга Алексеевна (по Ветхому Завету). Сжилась с вещами до того, что уж и не отличишь ее от вещей. Инспектор реального училища, бывало, как выпьет, начнет разговаривать. Ольга Ал. вернется из кухни и ахнет: инспектор сидит лицом к капоту О. А., который всегда на стене висит, и разговаривает с ним, а то с креслом, с диваном... Сама О. А. скажет: живем, батюшка, по-ветхозаветному, квасы варим, брагу... И вдруг вся просияет: а Тат. Мих. на Красной горке перевенчалась.

[Без даты]. 29 Марта. Кончилась грачиная весна: грачи теперь гнезда устраивают. Сны весенние, сладкие, встречи во сне: в каком-то городе, в каком-то большом белом доме виделись мы: она была у окна в розовом. – Это он самый? – спрашивает. – Он! – А как же говорили, что он влюблен в меня и сошел с ума? – Нет, он существует.

Самое горькое, самое тяжелое воспоминание делается во сне сладостным, все свои катастрофы, такие маленькие, деревянными обломками плывут по большому лучезарному, сияющему небу, и по-прежнему, по самому старому прежнему где-то горит в середине синего неба неподвижный огненный цветок, как и тогда...

Снилось мне опять, будто я приезжаю в Питер и надумываю снять комнату у X. Но мне как-то неловко поднимать об этом вопрос. В ожидании хозяев хожу и думаю: нет, кажется, мне комнату не сдадут, пообедаю, а там будет видно. К обеду сходится много детей и Саша, который здесь же и живет. Вид у него обыкновенный, но лицо неясно. Наливает мне зубровку, хихикает. Мы разговариваем о похоронах. На твои похороны, говорю, приезжал Высший. – Высший! – изумился Саша. И я проснулся в ужасе, что разговаривал с покойником.

Сашу я спросил тогда: имел ли он в Лебедяни близкие отношения с М.? – Это было, – сказал он, – и сыграло большую роль: ведь я с женой не жил, и вообще у меня с ней был только один месяц в начале.

В черноземной степи нашей горы не называются даже холмами и отроги – релями и гривами; все, что возвышается над степью, называется вершками и отвершками: горы – вершки, отроги – отвертки. Ничего не заслоняет глаза, и такими другой раз волшебными островами кажутся дворянские усадьбы, такими гигантскими и обыкновенные липы. Но в одной усадьбе я знаю, правда, одно почти сказочное дерево – такое мощное, такое высокое дерево ильм. Никто из самых глубоких старцев не помнит его [меньше], чем теперь, и есть предание у наших до сих пор еще сентиментальных бабушек, что его охраняют Прекрасная Дама с голубыми бобрами.

Ах! – переживая те далекие времена, я не смогу не сказать этого «ах!» – ах, у многих из нас была своя Прекрасная Дама, но какому редкому счастливцу она помогла устроиться в жизни: мы в юности на одно мгновение встречались с ней и расходились, удивляясь потом своей собственной глупости. Между тем, по словам моей бабушки и по другим документам, которые собрал я по дворянским усадьбам, [видно, что] покойный старик Константин Павлович Азимов чин действительного тайного советника получил именно благодаря Прекрасной Даме с голубыми бобрами, охраняющей гигантское дерево.

Наши Азимовы – те самые, которые некогда при Иване Грозном в гербе своем [имели] голубого бобра – животное едва ли теперь уже существующее, тогда вымиравшее. Вскоре после этого Грозный царь, увидев, что Азимовы в России сильно множатся, и на что-то рассерженный, сказал: «Вы плодитесь, как свиньи!» – и велел им носить в гербе не бобра, а кабана. И пошли у них с тех пор Азимовы с кабаном в гербе.

Милая моя бабушка, когда счастливо сходится у нее пасьянс «Александр умирает, Николай рождается» любит намекнуть мне, что Александр Николаевич Азимов и Николай Александрович в свое время оба ей оказывали исключительное внимание, только она ни на одном не могла остановиться, потому что оба они были прекрасны, и, чтобы не обидеть ни того, ни другого, вышла за моего дедушку – богатого купца. Моя бабушка не исключение: очень многие старушки нашего края, испытав тяжелую жизнь с нелюбимым мужем, сохраняют до могилы чарующие воспоминания. Только я до сих пор не знаю, кого же именно любила моя бабушка, а главное, что значат эти голубые бобры: если рассказ начинался с Александра Николаевича, то бабушка старалась всячески очернить Николая Александровича, уверяла, что это два совершенно разных рода Азимовых, у Александра Николаевича в гербе – голубые бобры, у Николая Александровича – кабан. Если же сладкие воспоминания [начинались] с Николая Александровича, то старушка неизменно рассказывала, что оба они были двоюродные братья одного и того же Азимовского рода с кабаном в гербе, и только Николай Александрович потом уж, когда получил чин действительного тайного советника, объявил происхождение своего рода от голубых бобров, ничего не имеющего общего с родом кабаньих Азимовых.

Как быть тут историку? Роюсь в письмах, дневниках и записках, езжу на именины, на свадьбы, на похороны, слушаю соловьев, набираю цветы, всех и вся расспрашиваю, была ли у Азимова настоящая Прекрасная Дама с голубыми бобрами. Трудное занятие, потому что никто не смотрит на Прекрасную Даму серьезно, все улыбаются, для всех это было некое нереальное даже [прекрасное] мгновение. Но я смело беру это мгновение себе, я отвечаю за его действительность, его значение, и ставлю свой собственный флаг, как на вновь открытой земле: я открыл его, как необычайный остров, зимними вечерами, когда у бабушки счастливо складывался пасьянс «Александр умирает, Николай рождается» и она принималась мне рассказывать о Прекрасной Даме с голубыми бобрами.

И мне этот сад с высокими деревьями все равно как родной сад, много раз я тут в детстве бывал и со страхом смотрю на деревья – мои сверстники: уже мелки плоды их и тронуты короедом стволы, и зеленая тля гложет их листья. Я хожу по аллеям с порыжелым листком в руках, поют соловьи и кукует кукушка, но уже не для себя и своего будущего слушаю их, и часто мне кажется, будто это не живая кукушка в саду, а бьют старинные бабушкины часы с кукушкой. И вот это историческое гигантское дерево, где венчались Коля и Саша. Рукой покойного действительного тайного советника написано, как это было: Маруся и Варя приехали, Коля повенчался с Варей, Саша с Марусей, обошли три раза дерево и стали жить семейной жизнью. Проходя долиной любви, Коля слышит Сашин страдающий голос, поет в аллее свиданий: «Светит месяц, не зарница, хочет Коленька жениться на... Марусе».–

Ах! – я не могу опять удержаться от «ах!», читая дневник действительного тайного советника – ах, как горько было услышать Саше эту песню: он сам женился не по любви на Марусе, а вздыхал тайно по Варе! Мальчики бросились друг другу в объятья [и поклялись] хранить всю жизнь супружескую верность: Коля – Сашиной возлюбленной Марусе, Саша – Колиной Прекрасной Даме Варе.

Все это было так, но я чуть-чуть сомневаюсь в Саше: Александр Николаевич жив еще до сих пор, с детства я помню его: он не [такой] спокойный человек, чтоб нести крест для возлюбленной своего друга. А скорее было, по-моему, так, что Саша был только свидетелем чувств своего друга, как это и видно из дневниковой записи: однажды ночью Коля при месяце разбудил Сашу и объявил ему, что он не Азимов. Я Азимов, сказал он, только совсем не такой, как ты: в нашем роду в гербе голубые бобры, а у вас – кабаны.

Саша не пожелал вести свой род от кабана, и оба друга навеки поссорились. На этот момент записок я и ловлю установленное событие: Николай Александрович Азимов, отец нашей теперешней [бабушки], был с раннего своего детства мечтателем, ему еще в детстве явилась Дама с голубыми бобрами, и она помогла ему сделаться действительным тайным советником, а не наоборот, как рассказывала моя бабушка и все обыкновенные Азимовы, будто когда Николай Александрович достиг чинов и разбогател, то зазнался и [считал] свой род, происходящим от других Азимовых, не имеющих ничего общего с кабаньим родом.

Деревья – сверстники дедушки, бабушки и родоначальника, которого никто не запомнит. Борьба между ними: ильм задумался, могила деревьев, сквозные стволы.

На всякое дело был мастер. И все шло у него клейко (что?). И шутить он мог: шуточки и присказки у него без перерыву шли, в [компании] соберутся – он первый, а ежели его кто обругает, ругается с ним, так он его так отделает, что и уйдет ни с чем. За год до смерти или за два – все отошло, шуточки эти, присказки все отошли, меньше, меньше, и сидит он, бывало, за столом как чужой. Видим, что потухает... Вот снег...

Иван указал на льдины большие, черные, выброшенные на луг в полую воду. [Льдины] капали по капле, по капле... – Вот как снег, – сказал Иван, – изнывает, так и он стал сходить. За год до смерти стал куда-то собираться, выйдет из дому и пойдет. Ты куда, спросишь. Домой, говорит. Ну и вернешь его. Сильный был человек, возьмет камень и начнет камни метать. Ты что, спросишь. Я, говорит, лягух выпускаю. Ну, потом лег на печь и лежит. Не как прочие старики лежат, а тихо. На двор сходить, бывало, слезет, велишь ему тебя руками за шею обхватить и протащишь. Умер тихо семидесяти лет...

– Есть теперь старики, которые могли бы рассказать о старине?

– Нет, теперь нету. Раньше были старики могутные, жили по сто двадцать лет, а теперешний семьдесят лет старик – разум, говорит, вышибло.

В старинном саду, кажется, живая, настоящая кукушка кукует, а бьют старинные часы с кукушкой.

К соловьям до того привыкаешь, что не замечаешь их, [как] тиканья старинных часов.

30 Марта. Весна остановилась, снег хлопьями...

Мартовские облака.

Провинция, быт.

Идет женщина по улице и вслух жалуется монашке на изжогу.

– От грехов, милая, от грехов, дорогая.

Женщина испугалась и тут же покаялась: на пятом месяце от дворника...

– Вот от чего изжога твоя!

<Приписка: Курица – с веревкой в три аршина и красной тряпкой, чтобы узнать, где села>.

А. А. Петров, богатый купец, холеный, с розовой поросячьей кожей и большими мешками под глазами, любит поесть хорошо, сделать помарки и заметки на книгах об искусстве, готовый всегда рассуждать о чем угодно, принять вид замечательно умного и образованного человека. Так его долго и считали очень умным, пока он не коснулся дел общественных: вдруг оказалось, глуп. Едет он в своей бархатной шляпе на розовом затылке по Ламской слободе, смотрит мещанские домики, и странно, что козлы, всё козы и козлы попадают ему на глаза: коз в Ламской слободе держат. И вот ему мелькнуло в одном домике: на куче у дуба сидит девочка, играет с мальчиком, и коза возле них, совсем как в греческой повести «Дафнис и Хлоя». У девочки нога была одна совсем голая выше коленки, какой-то чистотой необыкновенной, детской сладостно пахнуло на А. А. от этой голой детской коленки, и надолго запомнилось.

Живем по Ветхому Завету, квасы варим, брагу только перестали.

У священника дома всё из коробочек, хозяйство матушки в коробках от зубного порошка.

Два попа-врага, толстый пузатый фарисей и худенький сельский, у реки: толстый хотел бы искупаться, но холодно, боится. – А на что же благодать? – говорит сельский. – Благодать для сильных, а для немощного, я не понимаю, как вы такие вопросы делаете...

Пет. Фед. Мигунов пострадал за то, что весну сделал, нарядил весной куклу и обнес ее три раза вокруг городского сада. Три раза только икону обносят, и потому ему запретили. Ренсковый погреб (в 40 саж. от Духовного училища). Еще Пет. Фед. окрасил своего петуха в розовый цвет.

Тип смиренного попика: смирный, мухи не сгонит, а когда начальство распекает, виновато говорит: семья!

Окраины провинциального города – поля, дома сливаются снегом на всю зиму, как поля. Посадские девушки (монастырские новобрачные), лицо белое, мучнистое, в тюлевой наколке, за пояском [маленький белый кружевной] носовой платочек, в одной руке мешочек с подсолнухами, в другой горсточка их, ко рту поднесет, клюнет, как птица, и [боком] смотрит по-птичьи.

– Потеряла, потеряла! – кричат ей.

Обертывается: смеются мужики.

– Бесстыдники!

Весь город [смеется] так.

Мужик уже хотел, было, лапти надевать, чтобы идти нести икону, и вдруг стало известно, что архиерей не дозволил о. Петру икону снимать: икону он один только снять может.

– Да и на ложах наших умиляющееся, помянем в нощи имя Твое!

– Почему ты хочешь дочь твою Марьей назвать? – спрашивает священник.

– Да, батюшка, дети все зовут «Маша, Маша». Так часто дети дают имена.

Владимиров – интеллигент, адвокат: частный поверенный по мужицким делам. Служил на железной дороге, был в партии соц. -дем. и никакого там не имел значения по-бестолковости. Теперь, когда стал деревенским адвокатом, влияние его огромно (я не какой-нибудь узурпатор!): вошел в жизнь, в быт. Он и педагог, учит своего мальчика, в тень его превратил, жену в тень превратил, пьет, бушует – гроза улицы, сильный человек (Паниковка и железнодорожная слобода – две партии, из одной попал в другую; елка на Паниковке в Рождество, а у жел. дор. под Рождество.)

Рыжий батюшка маловерующий (в конце концов, по-поповски верующий); все тайны объясняет: «симпатическое средство».

Два брата: один был член управы и задался целью все деревенские избы железом покрыть, другой оставался в имении и занимался садами и сажал при церквах сады. Были врагами. После них через двадцать лет крыши стали железные и сады при церквах выросли...

27 Апреля. Лысовка. Именины Александра Гавриловича: съезжаются все родственники. Старик во время именин умирает. И тут же внук рождается. Описание самого обыкновенного праздника со всеми подробностями, изображение этим трагизма будней: там, на станции, сидит сын (Николай Толмачев), огромный мужчина, в дамской комнате с четвертью водки и всех пугает. Страх матери, что он появится на именинах.

У мужиков кулачный бой. Николай подговаривает их срубить рощу. Лесоохранительный комитет ее рубить не разрешит. Николай подговаривает срубить и, когда срубили, зовет казаков – в этом сюжет всего рассказа.

Эта роща досталась Толмачевым от Лутовиновой незадолго перед этим, и Николай являлся, но комитет не разрешил. Надежда Алекс, о получении наследства дала знать Боборыкиным по деревенской почте.

Почта деревенская... арендатор садов: арендует и у Толмачевых, и у Боборыкиных. Передает Боборыкиным, что Толмачевы теперь счастливы.

Старая сентиментальная любовь Надежды Александровны к старику Боборыкину. Это одна из особенностей изображаемого быта: сентиментальность и грубый реализм. Старик посылает сына-аристократа (или старик умер, а сын и мать, сын хочет жениться на крестьянке, а мать хоть на мелкой, да дворянке). На именинах решается роман: жениться на крестьянке.

Начало повести: Николай хлопочет в Лесоохранительном комитете, не добивается и едет в провинцию к матери и застревает в дамской комнате.

Боборыкин и Николай Толмачев: 1) [Боборыкин] аристократ, застенчивый, сентиментальный, «романтик», болезненный страх перед женщинами – этим объясняется его брак на крестьянке; культ единственной женщины. 2) Николай – победитель женщин, гигант (Леонард) и пр. – словом, это два существа, противоположные на небе и на земле, и в России видимы такими.

(Боборыкин – Саша, Коля; Николай – Борис, Леонард и проч. – «классики»).

Эти два героя, как борьба сентиментальности матери и ее практики: значит, нужна женщина, подобная Любови Александровне.

Эти мелкие помещики характерны, между прочим, своей полной откровенностью с крестьянами, которые, немые перед миром, свидетели всего. И вообще жизнь этих простых людей в мелком хозяйстве до того слилась с жизнью их господ, что изображать можно их массовую душу и отражать, как в зеркале, душу их господ. И вместе с этим прием описания – господского посредством мужицкого.

Одно из возможных начал. Еще в те далекие времена, когда Коля с Сашей приезжали к нам венчаться вокруг нашего огромного ильма – родоначальника всех наших ильмов в парке, помню я, как они были различны в характере. Коля венчался с моей сестрой Надей, Саша с Марусей. Предложения были сделаны на моих глазах: Коля первый подошел к Наде, Саша к Марусе, все мы вместе потом спустились в долину Любви и трижды парами обошли гигантское дерево и потом сделали себе гнездо наверху и уселись. (Я дружил больше с тихим Сашей...) И вот вечером я нечаянно услыхал [разговор] на верху дерева... Он испугался, но я был друг, и он признался, что любит Надю, а женился на Марусе и проч...

Еще в те далекие времена намечалась нить... теперь все стало ясно.

Наше имение Толмачи, Саша – Александр Гавр. Боборыкин, теперь я могу начать свой рассказ.

Возвращусь в наш сад и обниму деревья; свидетели – все деревья, глухая крапива и проч.

Второе начало: Возвращаюсь в сад родимый и обо всем спрашиваю: и боюсь спросить о дереве: цело! вокруг этого дерева мы венчались – все в форме дневника... А если не дневник, а повествование, то надо начинать с Николая: едет из Петербурга рощу рубить.

Деревенская гроза. Мама вяжет и ведет серьезный разговор с умным инспектором народного училища: – Ужасно я боюсь грозы – И опасно в гамом деле, убивает, – отвечает он. Хлопает окно.

Помещица внезапно переходит от теории к практике: – Полюшка, затвори окно скорей! Ну-те! – обращается она к инспектору. – Ужасна эта нечаянная смерть от грозы: убьет сразу, без покаяния, кончина внезапная, ум ищет объяснения: за что? – Поднимает [голову] – катится бочка по двору. – Бочку, бочку, ловите бочку! – кричит помещица. – Шуты гороховые, видят, гроза собирается, а не могут бочку на место поставить... Ну-те! Церковь это, однако, предвидит. – Вы о грозе... – Да, о внезапной кончине. – Из желобов полилась вода, вспомнили, что чаны не поставлены. – Чаны, чаны, скорее чаны! Ну-те...

Помещичий двор. Возле чана утка привязана за лапку, а утята разбрелись по всему двору, и она весь день орет...

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/hruschevo-1910-1913.htm

Продолжение


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded