dem_2011

Михаил Пришвин. Путешествие из Павлодара в Каркаралинск. Часть 2 (1909-1910 гг.) (2)

Михаил Пришвин. ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПАВЛОДАРА В КАРКАРАЛИНСК

18 Сентября. Утром будит С. Светлое утро, морозное,  ясное. Беркут спит. Умывание чудесное на воздухе. Стада под  предводительством козлов вышли и осыпали склоны... Морозные склоны...  Искры блестят. Кобылиц привязывают, т. е. жеребят, доить часа через  два... Еще во сне слышал, как колотят... это кошму делают из шерсти,  разбивают ее палками, как цепами.

Как вчера после кумыса ночью лунной дети умчались в степь играть...

Чубарый козленок, который раз уже напрасно пытается  проникнуть ко мне в палатку. На беркуте надета «то-мага» – колпак, на  колпаке «тумар» – заклинание от лисицы и волка.

Выхожу на гору: табуны пьют воду... стада... аулы и аулы... довольно сложное хозяйство.

Чаепитие у хозяина... Меня одевают: горностаевый легкий  бешмет, сверху халат, саптома етык, пояс туго у самой груди, хозяин  вручает нагайку, я иду не в ту сторону... дверь. Хозяин хохочет...  Замечательная способность киргиза не церемониться насчет смеха... Хозяин  подвязывает к колесу сумочку для бумаг, облицованную серебром, хотя там  бумаг никаких нет... Утром, я заметил, пришел человек с синяком у глаза  и разбитым носом, сидел, поджав ноги, у юрты хозяина, с жалобой: хотели  украсть лошадей и побили... Второй беркут появился, более светлого  цвета и меньшего размера. Первый, молодой, коричневый и больной,  воспитан птенцом, поэтому его будут приучать брать волка. У меня вороной  конь. У хозяина белый. Беркуты начинают прыгать, чувствуя приближение  охоты... С вторым беркутом охотник – молодой, худой, славный парень...  Другой охотник держит на веревке... Собаки лают, беркуты кричат... Машут  громадными крыльями, срываются с рук и падают вниз, и охотник одним  ловким Движением ставит их на место... В размер крыльев, держит на  правой руке. Переводчик с нами... Всего нас пока 5 человек.

Лошадь степного царя: десять верст... Царское спокойствие.

Перед отъездом я ездил посмотреть, как доят кобыл.  Мужчина, охватывая ногу, доит сзади, но предварительно дав пососать  жеребенку... Молоко как сбитые сливки.

По пути только что перекочевавший аул, еще не одеты юрты и  беркут... Взяли его... Другой аул навстречу кочует, и возле этого аула  всадник с ружьем и беркутом на руке... Ему что-то сказали, он ответил:  «Джарайт» – и скоро нас догнал.

Я еду и приглядываюсь на картину. Какая тонкая собака,  как пружинка... особенно хвост – свернула, как сухой сучок. Царский  беркут сердится, ему дают клевать серебряный наконечник нагайки...  Приехал к аулу дядя Акаева... Он народный судья, толстый-претолстый,  представился и сел возле юрты в степи... Тут ему два беркута... один,  привязанный, раскачивается и танцует, переступая, другой – раскрывая  крылья, все пищат, с одного снимают колпачок и не могут надеть,  завязывается долгая борьба... Подъезжает молодой сын бея с кобчиком на  руке, он горбоносый, смуглолицый, румянец пробивает через смуглоту...  Едем все... И народный судья едет. У него нет беркута, неужели он будет  выгонять зайцев? Из этих двух берет одного. Все 4 беркута... Процессия  двигается в горы... Загонщик вниз, мы вверх... «Поднятие на Монблан!» –  говорит С. Мы расстанавливаемся... Снимают колпачки: глаза пронзительны,  смирно смотрит вниз, клюнет и пронзит землю, глядит, блестит коричневый  глаз, вдруг сорвется, может быть, увидел, его на место. Колпачок  надевают и на следующее место... Дикий крик. Коян! Далеко бежал заяц  между сопками, за ним собака, мелькнули за другую сопку, по равнине вниз  кто-то на лошади мчится... в заросли... Для орлов слишком далеко,  собаки взяли. Передвигаемся опять... Ястребок вырвался и сел неподалеку.  Его поманили... он сел на руку. Коян! близко... Пустили орла, он нехотя  замахал крыльями и сел возле... Другой тоже... Раздался выстрел,  свистнуло что-то, и заяц упал у наших ног... Сочетание охоты орлиной с  собаками и ружьем. Поехали вниз к брату Акаева. Уселись возле юрт у  кизяка... Брат слушал доклад брата.

Поднимаемся к скале. Рассаживаемся между камнями. Даль  направо... Налево: сопка, вокруг нее бежит заяц... на нас... Орел  слетает... спокойно над долиной, меньше и меньше, похож на коршуна, и  падает колом и садится, другой, третий орел... все садятся... Заяц в  нору... Живо поймают. Каменная нора: нет. Поднимаемся на другую гору...  Заяц в долине... За ним полетели орлы.... Я – скакать на сопку... Один  орел летит налево, другой сидит на склоне... Его осторожно подзывают...  «Уста, Уста», – показывают кусок мяса... Он долго не соглашается...  Охотник нарочно не идет к нему... Поднимается и летит к другому... Тот  скорее наклонился и увернулся...

Охотники собрались внизу... Опять заяц в норе. Бьют  киркой... долго, нора большая – показались задние ноги... как он  бьется... его душат... он кричит. С. ломает ногу... Проводник внизу в  тальнике, заяц скачет... я возле... орел... страшно... он спокойно над  зайцем и вдруг как молния – и какой вид! – запрокинув голову назад,  торжество, гордость, всхохлилась голова, когти на голове зайца, кровь  струится... заяц все тише и тише кричит... Орлу показывают мясо, он  глядит... не выпуская когтей, пока глядит осторожно, режут зайцу горло  под лапами орла, он вдруг махнет крыльями и поднимается за мясом, и  зайца берут...

Едем к брату Акаева...

Кувардак из лошад. мяса: похоже на дичь. (Как молились охотники).

Плеяда – Уркер; испуганные овцы – испуганные овцы собираются в кучу.

Темир-Казык – железный кол.

Кус жол – птичий путь.

Аулы: там сыч видит, что будет. Вера в них: когда были  язычники, то праведники спасались в этих горах. Приснилось богатство –  будешь богат. Бехтау-Атау – лучшее аулье (у Балхаша).

Лошадиное мясо... Выехали ночью при луне... – Вон белый конь, вон серый! – сказал С.

Впереди едет ст[арый] царь, походка его лошади, взмах  крыльев орла при луне – <1 нрзб.> лошади, особенно часто у  молодого джигита... Засверкали звезды на степи... Шу-шу – шумит ковыль в  ритм шага, все кучкой едут, то молчат, то песня, и тоже в ритм – шу-шу.  Красота тесной группы на лошадях... Моя лошадь не поспевает шагом: то  отстану, то перегоню. Лошадь мчится. Отставать неприлично. Вдруг Акаев  останавливается, и все останавливаются сразу и слушают: где-то собака  лает; направление или привычка при воровстве коней... Я пристал к  отдельной кучке и быстро с ними. Устал... Наш аул?.. Такой же, но не  узнаю; расположение другое и эти каменные горы-верблюды...  Остановились... Догнал Акаев... Отдали беркутов... и дальше... Наш аул  (кругом)... В палатке полно гостей: из Мекки.  

Дикий крик в соседнем ауле, все поднялись: волк! Рассказ,  как волка ободрали и пустили... Гостей выгнали. Улеглись, а они опять  собрались... За ночь решить вопрос: ехать в Павлодар или Семипалатинск;  Уткин сказал, что пароходы не ходят из Семипалатинска. Воспоминания.

Поездка по Джайляу: впереди богатые в экипажах.

Как маленький ястреб птичку ловит: ударил, промахнулся, и  птичка утекать – тут не догнать, и пускают ястреба: взяв его горстью...  «Ка! Ка!» и он просто взлетает и садится... как вырвался у С. и вместе с  веревками улетел.

Когда ночью при луне ехал я и думал: неужели это все  только декорация? Неужели связана жизнь этих звезд с жизнью этих людей  как-нибудь так, что значение их не потухает...

Как в начале охоты в юрте с орла сняли колпачок, и  сначала он, шутя, начал кусать и выбрасывать мясо, и как вдруг  разыгрался, и дико засверкали глаза, и стало страшно, и скорей надевать  колпачок, но не так легко, и вот долгая борьба... Как и с колпачком [на]  охоте и по привычке выглядывает... Как хохлятся перья на голове, когда  овладел зайцем... и весь всхохлился... Как ему наскучит сидеть под  колпаком, он встрепыхнется, и вдруг такая масса перьев, как на  француженке. Как лошадь копытом землю роет, скачет, и хозяин дает  серебряный наконечник нагайки... Хотели поймать волка и лисицу, видеть  борьбу, но все проделали на зайце... Он летит над долиной просто, и  кажется, будто это мальчики змей пускали.

19 Сентября. Ехать в Павлодар! Заботы и переговоры с  Исаком... Его согласие: не брошу. Чай у Акаева с Уткиным... Рассказ  Уткина о воровстве... Человек с разбитой физиономией... Акаев пишет  пропуск. Уткин вынимает коробку из-под печений и оттуда бумагу и перо,  наклоняется к плечу и пишет. Вон юрта: заседание возле <2 нрзб.>  (суд). Кони на склонах, овцы, аулы... Уткин говорит, меня побаиваются,  моя нетактичность... Поэт все время возле меня: очевидно, хочет что-то  попросить... Обед для меня: (вот, вот) говядина. Вид вареной говядины на  блюде... Прощание с хозяйкой. Хозяин отказывается: проводят... Выезжаем  часа в 3 дня... Поэт провожает верхом... Предлагает токая. Я не могу  дать денег, скажет, обманул. Я даю ему 70 к.

К вечеру мы приезжаем к дяде Исака – Архарубай. Дома  только женщины, гладят меня по голове: кара, кара. Контраст: чайник на  кизяке и айран... Солнце садится. Исак молится и молится... Тут возле  зимовки <1 нрзб.>, а видеть не хочется, и не готово. Мальчик гонит  телят с горы и поет и кричит: ой, ла, ла, ла... Спать... Ложусь в  тележку: внизу кошма, потом сверху шуба и опять кошма, юрта, захочу  глядеть – надеваю шапку и курю (сапоги всегда в ногах, штаны в  головах)... Звезда. Я говорю: Шолпан пак. Женщина: нет, Есек-Корган.

Я думаю: в этом народе личность не создалась,  разложившийся родовой строй дал на одной стороне воровство, на другой –  гостеприимство.

Земля, по-видимому, не очень прочно связана с личностью...

Морозно. Звезды по степи...

Ночью будит бык: трется о тележку, я ему кричу: чу, чу!

А луна все подвигается... Выглянешь, и все не так на небе... Бык! Чу, чу!

Опять выглянул: какие громадные желтые звезды догнали  луну, распахнулись в золотой одежде низко-прениз-ко, и если бы мальчик  ловил звезды сачком, как бабочек, то непременно бы поймал эту  распахнувшуюся звезду.

Бык все трется. Чу! Чу!

Ахнули собаки все сразу. Сразу выглянул я: волк,  где-нибудь волк, быть может, я увижу его, таинственного, и вижу на  сопке, серебряная спина исчезла в тени, темная спина за ним, и другая  опять серебряная спина... Скрученный крик женщин, выбежал весь аул...

Своим глазом видел волка.

Еще раз выглянул: висит хвост Медведицы, опрокинулась  кастрюля, месяц теперь на этой стороне, весь небесный свод  передвинулся... Все двигалось... И Есек-корган, и Шолпан передо мной.

В последний раз: солнце позади залило горы, тысячи звезд в  степи, бледная, обессиленная луна, впереди оборвался неоконченный  [концерт], брошен инструмент, курятся... Исак ловит лошадей... далеко  блестит его ведро.

Вчера: хорошо бы проехать сегодня 80 верст, и он говорит:  сорву, а потом... Спор... Он по-своему... Его езда 50, самое большее 60  верст в час.

Могилы – черная степная корона.

Схема времени: журавли на юг, киргиз в зимовки, передвигается медленно...

К утру: киргиз кричит что-то киргизу, тот не слышит... о!.. Услыхал друга: э-э!

Показалась в дверях женщина: на ней белый [головной]  убор... а на ногах грязные рваные штаны... Как она вчера вошла молодая и  стала, и глаза движутся во все стороны...

Как докладывал вчера Исак о женщинах: какое изумление на лицах...

Контраст: черный чайник на кизяках и звездная юрта (дырявая).

Я странный человек... или ненужный: как все располагается вокруг меня – доброе и злое.

20 Сентября. Едем в Б. Архар-бей провожает. Эта  любезность очень полезная: с каждым шагом открываются вершины, и по ним  все время рассказывает о пути. По долине сухой – желтая трава у  пересохшей реки с деревом посередине... Называется «долина о 5 осинах».  Потеряли дорогу: размыло водой. Какая-то видна [тропинка] к зимовке...  Тут гуляют «саджа» – похоже на голубей. Стреляю, улетают: ум-мо-лю-лю...  Зимовка богатого киргиза. Прохожу из комнаты в комнату, из стойла в  стойло: рисую картину: казак, [сидящий] поджав ноги.

Выхожу... в степь. Большая могила Шоша-бейыт (могила  стогом) – почетная. Две точки в степи... Караван... Движутся... Два  верховых... Сколько времени проходит: долго. За это время Исак  рассказывает, как роют могилы – сверху отверстие – человеку стать,  горизонтально только положить тело, завернутое в Ахрет-мата (саван).  Верховые оказались две арбы на быках, оглобли привязали веревками к  седлу. Едут сено возить в зимовку... Мы пропустили дорогу. Нужно  проехать около сухого дерева... Из сухой травы вылетает утка.  Объясняется: один рассказывает быстро, другой э-э-э! и [снова] э-э-э...  о-о-о-о! – и наконец болдык – понял. Показывает нам: Берыкел, Бе-рыкел! А  мы: джарайт, джарайт...

Долина, по которой мы едем, все поднималась к Кызыл-Тау  <1 нрзб.> (долина о 5 осинах)... Последняя сухая осина от  пересохшей речки и больше ничего. Нет: желтый тальничек... И Исак  мурлыкал о долине в 5 осин и тальнике. Поднимаемся выше... Хорошая  дорога пересекает наш путь. Исак называет нашу дорогу: кочующая дорога  (я понимаю: ее смывает). По настоящей кочующей дороге два киргиза и баба  верхом гонят трех баранов: отстали от каравана кочующего... догоняют.

Ехали, ехали всё в гору. Киргиз едет... Исак кричит: –  Эй, бергелегэт (поди сюда). – Он не слушается... 100 раз кричит Исак,  тот улепетывает и издали оглядывается. Русских боится... Это киргиз,  лошадь которого останавливается при встрече. Наши лошади карат (вороной)  и кулат (саврасый). Если б это около <1 нрзб.> мне от Хасана и  Исака, то назвал бы: Хасан-карат и Исак-кулат.

Выехали на гору, и сразу аул на границе Каркаралинского и  Б. уезда. Женщина в рваных штанах бьет кошму. Сказали, тут возле –  закрытый колодец. Привязали лошадей, расположились возле колодца.  Попоили лошадей и сами пошли к воде (не знаю, где, догадываюсь). Решили  ехать до заката и остановиться, где есть вода, а лучше завтра пораньше  выехать; когда ночуешь в степи, а не в ауле, то всегда раньше выедешь.  Озеро показалось. Кызыл-Тау и аул правителя. Кызыл-Тау теперь небольшая  гора, потому что стоит высоко... Правители все живут у гор, потому что  Ныстау тут на горах не так заметается снегом, как в долинах...

Вечереет... Исак молится на коленях, и закат, и озеро...  Отдых на молитве: по сторонам глядеть. Тишина... Песня пастуха: динь,  динь... вроде струн. Мы не остановились в ауле, но все видно... Тишина.  Исак едет за водой с ведром, визжат ручки ведра на всю долину... Пастух  замолкает. Тихо идут бараны... Чу!.. Вдруг за аулом между горами над  табуном повисла звезда. Озеро розовое: соленое или пресное...

Гам в ауле: волк пойман... Он за курдюки хватает...  Волки... Их психология... Архары и волки – противоположности. Символы  моих переживаний в городке... Уездный: волк и мельник, и жаль: семья – и  волка жаль ободрать...

Человек долга. Долг не им выдуман... глупый долг, но  нужно служить... что глупее долга ехать на Чу, но нужно... и человек,  весь пепельный, делает зло, ненавидит [службу], но долг и семья.

Спанье: телега с подветренной стороны, она служит и  поддувалом. Кошма на степь, сверху шуба. Исак на другой стороне, против  лошадей... боится, украдут... если украдут, аул ответит... ответит, даже  если <1 нрзб.> приведет к аулу...

Степь и волки...

21 Сентября. Легкая прозрачная наволочь, то, что ночью на  небе – как пятна выжженной степи... Оранжевая кисея при восходе солнца.  Не очень рано в такой холод поднимаются в ауле. Первыми двинулись  верблюды... Окружили водопой у горы... Киргиз <2 нрзб.> в аулы, но  там стада с козлами во главе... Наши лошади не отошли далеко, трава  хорошая...

Смешная сцена к Дм. Ив-чу: он заснул в тележке, баба  привязала верблюда, утром верблюд увез Д. Ив. – мы искать Дм. Ив., а  баба – верблюда и тележку. Даур-бек.

Проснулись в ауле: закурилась юрта, другая...

Не забыть: ночью у аулов стадо обыкновенно караулит девица с песней.

Как гаснут Плеяды при выходе луны (все позднее и позднее  восходит луна) – когда слабо – Плеяды видны. Луны нет, небо все в  звездах, но наш костер из кизяка заслоняет все небо. Напились чаю...  вымыли руки, отвязали лошадей, костер погас, и сразу все небо  открылось... и как постепенно светало в долине, хотя не видно луны за  горой, и когда она взошла – погасли Плеяды.

Сегодня вода в ведре замерзла, оттаивали глинистую, ночью тушили костер ледяшками.

Вечерние думы... У Лазаря и у всех и в природе все есть,  но все это так проходит, но в соприкосновении со мной все светится,  вспыхивает какая-то особенная жизнь, и эта жизнь есть жизнь сознания. Но  мой личный труд в области сознания: я – такой же, как и они – я; мой  труд скучный для других, а результат особенный.

Ночью: но волки кричат скрученным горлом, пронзительно.

Купить немецк. грамматику Якову Васильевичу, очки Дм. Ив-чу.

Опять кочующая дорога... Забрели в заросшую илом речку.  Зимовка, возле зимовки две черных юрты... Есть мужчины? – Джок, – глухой  ответ женщин... Поговорили еще: мужчины дома спят; боятся русских.  Русскими пугают детей. Едем [дальше]. На горе пастух старик длинной  палкой гонит стадо... Он рассказывал о дороге: едем неверно; тут будут  тау и тас – гора и камень, надо ехать долинной дорогой. Обещает нам  доехать к Б. в 4 дня.

Встретился обоз кочующих киргиз. Впереди мужчина на  корове. За ним арба, прикрытая кошмой. Потом женщина на лошади. Потом  много женщин в арбе и сзади верблюд, и по бокам верблюда в корзинках  детские головы, потом молодой верблюд и старый желтый и старый белый,  потом арба, прикрытая кошмой, и в ней множество ребят, всё [окружено]  скотом. А впереди мы видели, как подготовляют зимовку, окна вставляют,  трещины замазывают, копают лопатами, выметают, топят.

Еще человек встретился с мукой из Павлодара; к вечеру доехали до Б.

Остановились возле пустой зимовки в камнях... в виду Б.  горы. Их кудрявые синие шишки были видны еще с Кызыл-Тау, но мы не  знали, думали, это видны горы «Смерть калмыкам» (Калмактарга олим).

Исак говорит: степь зеленеет, осенью всегда опять  зеленеет степь. Опять зовет одного киргиза, и он опять улепетывает: Бер  сосын кет (дай и уйди), раздается напрасный зов Исака...

И все ближе и ближе синяя палатка за желтою степью... Большая синяя палатка и возле [степи] синие маленькие палатки: аул Баян.

– Доедем засветло?

Нужно непременно засветло доехать.

– Может быть!..

Меня раздражало это «может быть», мне непременно нужно  доехать, а то я опять не увижу Баян... Но Исаку некуда торопиться, он  жалеет лошадей, ему еще нужно будет везти муку из Павлодара.

Красавица Баян – и вот тут Исак с мукой... Вот звезды  загораются... Исак все трусит... У них непременно ссора. Необыкновенно  отчетливо мелькает мысль: все эти – в руках Исака делают мое же дело, я  делаю чье-то дело, но ни мне, ни Исаку не достанутся плоды наших рук. И  мы – поглядеть на нас, тоже такие неинтересные, а интересные над нами  звезды, ковры зеленые под ними, покрыт зеленый ковер, и мы под ними как  чудовища земляные, прочно спрятаны и кого-то услаждаем.

Виден уже стан. Видно, как [ровным] кругом лежит озеро,  окруженное синими горами и лесом... Первые деревья... Лес в синих горах  <2 нрзб.> подвигается и закрывает... спустились за сопку... все  скрылось, опять показалось... как дико...

Такие <3 нрзб.> утки близко плавают... Озеро – круговая линия, [синие] горы вокруг, как палатки.

Опять кочующая дорога... Забрели в заросшую илом речку.  Зимовка, возле зимовки две черных юрты... Есть мужчины? – Джок, – глухой  ответ женщин... Поговорили еще: мужчины дома спят; боятся русских.  Русскими пугают детей. Едем [дальше].

Если завтра хорошая погода – еду в гору, плохая – дальше.

22 Сентября. Ночью воет буран. Утро – небо в ярусах,  грядами темное серебро нависло, озеро зеленое плещется в черных горах. У  дороги могила: прошлый год татарин умер, тут и похоронили...

Ехать три или четыре дня по голой ровной степи, смотреть на могилы и считать телеграфные столбы!..

Всадник с белой головой мчится... Женщина-джигитка, как  она держится на седле... Спрашивает... Что она спрашивает? Потеряла  мальчика... Мчится дальше...

У Исака все свое: потихонечку поедем. И ехали очень долго  верст 30... Среди степи брошенная арба: это бросила та женщина, которая  потеряла мальчика.

Обоз останавливается: торговцы, едущие на Баянскую  ярмарку. Один [торговец]: – Бычишка красный лысенький пристал, будут  спрашивать – скажите. – А где же бычок? – Съели. – Проходит время.  Показывается другой караван, и там лысенький бычок... И проходит еще  время – мчится всадник: не видали ли красно-лысенького быка?

Первая станция от Баян. Останавливаемся почему-то в  зимовке [глиняной], возле станции степь [желтая]. В зимовке молодой  киргиз трещины заделывает... Конура... Теперь так понятна радость людей,  которые выберутся вон из конуры, понятно, почему они и мясо любят, и  хлеб едят с аппетитом, у них как в природе, необыкновенно проста их  жизнь... И еще мы как в природе, и Исак такой, как в природе: Бог даст,  проедем, если ничего не случится, проедем, может быть, помаленечку, 30  верст [доедем засветло] может быть. Быть в тепле нужно, и вот ради  [тепла] зимовка. И когда снова стало тепло, сбросили как скорлупу эту  глиняную зимовку, и со стадом в луга... и будут резать баранов, глодать  косточки и радоваться.

Сцена вчера: из юрты одна женщина с белой [головой],  другая, третья, четвертая, пятая, и выносят [верблюжьи, овечьи мотки]  приготовлять кошму.

Буран снежный: думал, лошадь на верху горы, потом <3 нрзб.> и этот куст вырос там и трепещется.

Буран... Мы замерзаем... Вечером... Появились хозяева.  Старик певун – веселый и скверный внутри... Сам хозяин глядит мрачно,  обдумывает и подсказывает подлости... Девиц с синими [губами] заставили  петь... Мучают Исака.

23 Сентября. Тепло после бурана... <2 нрзб.>  полусвет... Это сарт в чалме едет на верблюде. Это баба едет, и там  далеко другие.

Что это бежит, мчится... Исак! Собака бежит... Прямо к  нам... Велика степь... Одна бежит, отстала от хозяев, и так уже верст за  20... их [невозможно] догнать... Без надежды бежит... Последняя надежда  – мы. Но мы не хозяева... Она останавливается, черная с белыми пятнами,  худая, и воет... Мы едем, она воет и глядит туда и к нам. Мы не можем  помочь, пусто. Она все воет... Повернула к нам: нечего делать. Побежала  рядом.

Я сказал: на! на! Она опять отстала и опять принялась  выть... Мы [медленно] едем... Она опять к нам, и бесповоротно и  безнадежно бежит...

– Аулов мало, все на зимовке...

– [Совсем мало] аулов!

А вот тут все останавливаются, может быть, и есть тут  вода... Да... вот колодец хороший, но кругом все стравлено, так что все  останавливаются. Мы догадались: дорога такая ровная, что привязали ведра  с водой [к арбе], сверху опрокинули деревянную чашку, и вода не  расплескивается... Я уже привык иногда писать карандашом.

Степь ровная, как море, желтая... Исак согласен – он видел море. <3 нрзб.> от однообразия.

– Исак, похоже на море?

– Может быть.

Телеграфные столбы все подрублены: зимой останавливаются, нечем топить.

Чтобы любить степь, нужно быть кочевником, нужно ездить  верхом, сидеть зиму в зимовке, любить скот... Как [сильно] нравится  теперь мне трава, потому что я в ней понимаю, а раньше – желтая щетка.

Любовь к природе, как к родине человека, везде одинакова:  и в голод степь будет тянуть, [если] в ней родишься... А другая любовь,  но другие основания: любовь проходящая мимолетных людей. Две любви.

Степь осенью... Писать о степи осенью... Что тут  красивого? (Губернатор: как Швейцария!), но есть две природы: одна  похожа на Швейцарию, другая – на березку...

Темнеет... Темная масса с огнем... Спрашиваем: – Есть вода? – Есть вот там, где дерево (то дерево).

Я подхожу к темной массе. Две тени загораживают костер,  одна поддувает костер, другая загораживает [ветер], и скот [ходит], и  женщины у костра сидят. Я спрашиваю: руки, ноги здоровы?

Какое пастбище. Мы разводим костер... Два костра...  Киргиз у того костра приподнялся и в молчаньи глядит сюда, а Исак на  него... Женщина и мальчик подходят. Исак пьет. Дает чашку ей выпить,  дает сахару кусочек... Женщина уносит кусочек и, видно при костре, дает  мужу. Слышно, как тот грызет... Он отправляется смотреть за лошадью, она  засыпает... Спит... Тише... Пламя у них тоже угасло. Брызнуло небо...  Когда месяц взойдет, так уедут.

Такой теплый вечер после бурана... Арбы скрипят, будто множество собак погрызлось... Это те едут, которые порожние стояли.

Скота ходит (выражение Исака).

Мясо варим... Освещаем лучиной кизяк.

Будто завод работает, а это так телеграфный столб гудит.  Какая-то птица редко: у-у, и еще через минуту: у-у-у... кругом; она,  должно быть, большая, я ищу ее на звездах, большую, черную. Лежу в  тележке... Вспоминается жизнерадостный лесничий и неизбежное превращение  его в чиновника, т. е. гибель физическая и духовная... И думается:  как-то непременно надо погибнуть, чтобы жить вечно, так ясно видны два  человека в себе, и так понятна эта духовная личность, объявившая смерть  плотской личности.

– Лошади далеко?

– Нет... вон.

– Соседи еще здесь?

– Здесь...

Делаем выстрелы для волка.

Соседи уехали... Напились чаю и уехали. Хвост Медведицы загнулся вниз, луна на той стороне – скоро рассвет...

Не забыть: вкус баранины в степи, вместе с нею глотаешь и воздух, свежий, как в море.

Матово-розовый рассвет обнаружил озеро Джамантуз (худая  соль) и ту единственную березу, где бежит ключ и где Исак брал воду, там  все пастбище сбито: там много останавливаются. Для кого эта желтая  степь пустая, для кого – чудное пастбище...

Я думал о том небе, которому поклоняются в пустынях со звездами, где нет людей, и только дикие козы перебегают по оазисам.

Какими словами мы [выразим] относительность] природы и людей, как это было видно из моих [впечатлений].

Смутно, как Млечный путь, проносится надо мной какая-то  чистая отдельная жизнь у звезд, и так ясно, что кто любит ту жизнь, тот  не должен любить людей. И так ясно спрашивается: кто же был Христос, не  Он ли соединил это... увел людей к тому звездному миру... который во  мне, как Млечный путь... и мы теперь не можем вернуться на землю.

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/iz-pavlodara-v-karkaralinsk-2-1909-1910-gg.htm

Продолжение


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded