dem_2011

Categories:

Михаил Пришвин. БОГОИСКАТЕЛЬСТВО

Пришвин М. М. Ранний дневник. 1905-1913. – СПб.: ООО «Изд-во “Росток”», 2007. – 800 с. (С. 581-643)

БОГОИСКАТЕЛЬСТВО

[1911]

Новгород.

5 Февраля. День прощения. Воскресение. В Святой Софии  архиерей и пристав Сукин, впереди архиерей, позади Сукин дерется. Драка в  церкви – характерное русское явление. При входе калеки, а на каменных  ядрах мальчишки курят.

Пробуждение весны в феврале. Небо стало высокое, светлое.  Как море небо стало, с кораблями на небе. Небо оттаяло... На небе  ледоход, там открылось море, а тут все сковано. Утром ярче блестят  дневные звезды на снегу, в полдень летит золотая капля, будто с неба.  Вечером на красном черная птица, на черных деревьях стаи собираются, и  внизу все белое, белое. А на деревьях кора оживает... И радостно, и  трепет... волнение. Избушка, занесенная в сугробах, все еще закрыта  снегами, выглянула на красной заре красными окнами, и малиновый снег  лежит, и голубая тропа: протоптали коровы от избушки дорогу... На  площадях собаки собираются. В садике солдаты играют с Машей. Шел солдат к  Маше, плюнул возле двери и оправился, и другой солдат шел к Маше и как  раз на то же самое место плюнул и оправился, и третий солдат плюнул и  оправился – всего тринадцать солдат собралось возле Маши.

Под капелью на площади собрался русский народ, как  воробьи; так же, как воробьи, и оглядываются, клюют что-то... и что-то  болтают.

На северном небе цветы, только на северном небе я знаю  эти нежные цветы, еще в феврале; северное небо весной такое прекрасное,  каким никогда не бывает южное море. С каждым днем все светлее и светлее,  все больше и больше на небе цветов, уже и вечерами светло. А на улице  сторож по-прежнему зажигает фонари, и стоят они, как пьяные гуляки, не  зная, что близко-близко время белых ночей и вечного [невечернего] света.

Жалкий разоренный кинематографщик подходит ко мне и  жалуется на губернатора: он разорил его – велел снести здание. Он  доказывает мне пользу просветительного своего дела, просит написать о  губернаторе в газету.

– На Пасхе будет казнь Марфе Посаднице, – говорит он, – и  палач будет, и голову отрубят, и все честь-честью. – Но ведь Марфу  Посадницу не казнили: она умерла в ссылке в Нижнем Новгороде. – Об этом  будет особо читаться, приедет из Петербурга лектор, – успокаивает меня  кинематографщик.

Церковь и кинематограф... Вот они, два полюса здешней  убогой жизни. Молодежь в кинематограф, старый в церковь. Меня тошнит от  кинематографа, и кажется мне, церковь – единственное убежище,  единственная связь этого [нового] мира с прошедшим человечества. Но мне  непонятны эти символы, и все пахнет покойником. Природа – вот мое  убежище. Там те же вечные законы жизни, как и в церкви, от нее все было  взято человеком для устройства церкви, но природа по-прежнему живет, а  церковь уже мертвая. Откуда стремление прикасаться к этим вечным  законам? Один их находит в церкви, другой – в природе, третий – в  благоустроенном доме, сохранившем изящный вкус к старине, четвертый...  Утомляет кинематограф жизни... стремление к существу, к глубине...  экономия жизни.

– Цветов не надо ли? – предлагает мне женщина. – Где цветы? Давайте цветы! – Она открывает корзину: цветы из папиросной бумаги.

Семья С., в которой может уют создаться. Уют – результат  традиций; там же, где нет традиций, не может быть и уюта. Уют плюс  культура. Без культуры домашний уют превращается просто в запах.  Улавливать...

22 Марта. Стояние. Красное пылающее солнце, выпавший за  ночь снежок держит утренник, все белое-белое, струится река, везде звон:  солнце, звон, огневые струйки, синее небо, белая земля, первая стайка  скворцов на бугорке и первый запах земли на угреве – все вместе что-то  младенчески чистое. По реке лед-моряк плывет. Полуденные реки пошли:  Ловать, Шелонь, северные стоят, озеро стоит (а плывет это намерзь по  Волхову). Оттаяли лодки и вышли на реку – скоро будет щучий бой. «Иван  Грозный» плетется по мосту с корзинкой.

– На Пасху закроете пивную? – Каторжникам, и тем на Светлый день колодки сбивают, – отвечает «Грозный».

На берегу Волхова лежит камень с крестом, садятся на него отдыхать, на нем приплыл Иоанн Предтеча – сидят на камне.

Пасха на снегу. Скользкая дорожка к церкви посыпана  углем, и по ней идут говельщики. Звон погребальный. Горит посредине  церкви большая зеленая свеча, пламя колышется, дым. Священник в черной  ризе читает: «Господи и Владыко живота моего!» Иконы старинные в церкви с  загадочными чертами и странным сочетанием красок. Бог знает, откуда  пришла к нам сюда, к этим живым обыкновенным людям идея, вложенная  художником в эти черты. Мерещатся какие-то египетские символы, давно  умершая жизнь, от которой остались в пустыне пирамиды и сфинксы. А эти  простые говельщики молятся, и кланяются им, и падают на колени. Какая  бездна между творцами этих символов и молящимся рыбаком и его старухой. И  какая простота соединения с веками: Господи и Владыко живота моего!  Мать моя, детство мое, лампада в чистой комнатке с разостланными  половиками, старушка-няня, ложечка потихоньку съеденного варенья и  тайный голос, что грех это, грех, что непременно будет время, когда  Господь покарает за эту ложечку потихоньку съеденного варенья. Как  спокойно и радостно вглядываюсь я теперь на Страстной в это продленное  время. Мир в душе моей и созерцание какого-то вечного колеса жизни,  вечного закона, для всех и во все времена одинакового. Господи и Владыко  живота моего!

Выхожу из церкви. Где-то сверкают на солнце бутылки с  вином, скрип колес, шлепанье полозьев саней по снегу. «Ни на санях, ни  на колесах!» жалуется кто-то. А все едут, – и на санях, и на колесах.

Вокруг меня базар. Сушеные груши и пряники, пасочницы,  ветчина, дешевое мясо, конфеты, ситцы, барыня с горничной, пасхальные  открытки, тысячи мужиков, закупающих и продающих провизию, смех, шум.

Изредка похоронный удар в колокол, но это, кажется,  только еще сильней подгоняет жизнь на базаре. В церкви умирает Существо,  пострадавшее за мир. Но мир знает вперед, что Он воскреснет, и  по-своему готовится к радости. Сколько будет съедено, сколько выпито! А  если бы им всем Христос был как родной, близкий, любимый человек, и они  все у креста Его стояли, разве бы все это было? Значит, мир не стоит у  креста, и радость, которой они встречают Воскресение, не Христова  радость, и нет в этой радости ничего общего с Христовой радостью, и  никогда они не поймут друг друга, и все это – ужасное кощунство, ужасные  насмешки над умирающим Богом весны, жизни животной, природы.

Два солдата несут огромную корзину с яйцами, понесут,  понесут и остановятся: яиц на целую роту. Сегодня этот утренний базар  какой-то особенный, все это к празднику, все непростое это: ветчина,  пасочницы, мясо, бумажные цветы, зелень – все это пасхальное, все для  Святой недели, для радости... Жены-мироносицы идут из деревни к  стоянию... Вечером цветы небесные... небо северное прозрачным сводом, и  чем ближе к земле, тем цветистей, и у самой земли возле самого леса  пурпурное, лес соединяет небо и землю (в тайниках церкви).

У старухи-торговки на базаре украли что-то, обернулась к иконе:

– А ты, куда же глядел, бородатый! (Никола Угодник).

Вонючая городская оттепель, пахнет нужниками, мясник  несет на себе редину [вдоль] улицы, какие-то обрезки протухшие бросает  и, увидев нас, так и остается, замирает с протянутой рукой. На базаре  продают новые сани, много новых саней, от этих саней люди кажутся детьми  и как-то у них так возле саней весело, свободно...

«Никола Сидячий». В Холмогорах есть мясник, всегда сидит  на табуретке перед своей лавкой, за что прозван «Никола Сидячий».  Бывает, раз в месяц или два попадет ему вожжа, вдруг он встает и,  пьяный, начинает бить всех, кто подойдет, по харям. Все знают, что суда  «Никола Сидячий» очень боится, и вот почему подставляют свои рожи для  битья: на другой день приходят к нему и, грозя судом, берут за побитые  рожи.

Логи – и за логами местность называется Залоги, там есть  старая церковь, в которой служат раз в год, возле церкви землянка и в  ней живет рясофорный послушник Лисофор. Один был Лисофор смиренный, ему  во время разлива забыли пищу доставить, и он умер с голоду. Потом  второму голову отрубил чужой страшный человек, думал много денег, а  оказался рубль. Теперешний Лисофор всем хорош, только умом чуть-чуть  недовольны.

Обер-кондуктор усатый, сапоги – шик, ходит львом. Купил  себе копченого сига, ему говорят, что Волховский сиг в копчении выгоднее  Ладожского.

– Скажите, пожалуйста, – говорит обер-кондуктор – рыба, на что уж, рыба, а и то разная бывает.

Трактирный паразит пьет остатки в рюмках и стаканах.  Пьющему кажется, что он окружен такими жаждущими и потому [часто] можно  слышать предложение: допейте! Если откажется, то еще: меня воротит, не  могу, допейте!

Яша – мальчик о Боге: Христос-то был раньше не русский, батюшка его крестил.

Свобода – это фикция господ. Рабы и женщины фактически  обладают свободой: господствуют: над буднями и над мужьями. И рабов  боятся.

Храм построен по образу небесного купола, его колонны –  лесные стволы, соединяющие небо и землю. В храме на приступочках сидят  рыбаки и жены-мироносицы, у всех в руках копеечные свечи. Полумрак. Из  дальней башни старинного храма доносятся чуть слышно голоса певчих.  Какой-то сокрушенный сердцем рыбак тяжко вздыхает. Из этого мрака  чудится озеро большое. Какая-то стихия [водная]. Сотни тонут. Женщины  плачут, дети. И снова солнце сияет, и озеро спокойно. Разошлась [водная  стихия], поглотила. Но купол небесный по-прежнему сияет. Они собрались  сюда в храм человеческий. Здесь что-то прибавится к тому, что есть на  озере, какое-то должно быть здесь продолжение. То непонятное, ужасное,  что совершилось на озере, здесь понимается как что-то нужное. Здесь  служат панихиду по утопленникам и укрепляют в сердце то, что умерло в  жизни.

[23 Марта]. В соборе прозвенел печально колокол раз и  два, медленно, но прозвонило восемь ударов. У Иоанна Милостивого пробило  девять, у Николы Кочанного читали десятое, ближние замолкли, дальние  церкви звонили, и все дальше, дальше, вся вселенная, кажется, звонила,  отсчитывая Страсти Господни. А может быть, это там, на небе, звонили  звезды, и тоже там, в тишине ночи, перед наступающей весной читают  Двенадцать Евангелий? А в тени заборов сидела огромная черная собака  неподвижная, удары колокола в соборе – она повернет туда носатую голову и  прослушает все колокольные удары, потом обернется к Иоанну Милостивому,  к Николе Кочанному и к тем дальним церквам, наполняющим всю вселенную.  Двенадцатый удар лучше всех...

Читают Страсти Господни. По-прежнему вопрос: как допустил  Господь, зная вперед, что с Ним сделают, людей распять Себя? У рыбаков  нет этих вопросов, их лица темнеют, слова непонятные, но жалкие, сердца  их жалятся, сердце в тайниках своих понимает все, но ум не укрепляет  испытанного сердцем, и, выйдя из храма, они забудут все... На улице  молодежь болтает, и всюду с веселым смехом [идут] с фонариками  гимназисты и барышни.

Издали в темноте улицы лицо освещенное казалось какой-то  чудесной иконкой с живыми глазами. Небо все усеяно большими  предпасхальными звездами, скрипят под ногами подмерзшие лужицы, в  темноте на площади что-то шарахнулось большое, черное, и, быстро,  мелькнув на свету фонаря, скрылось в тени забора.

С разных сторон звенело, всё звенело и звенело. Черный  пес быстро... в одну сторону, в другую, отблеск фонаря прямо в его  темный угол, глаза засветились по-волчьи... в темноте... он вдруг  вытянулся и завыл на всю площадь.

Со всех сторон к площади подходили светящиеся фонари... весело шли, веселый треск льдинок под ногами.

В каждой самой маленькой часовне свечи горят, и, кажется, читают Страсти Господни.

24 [Марта]. Канун Пасхи. Ужас праздника. Мать, разлученная с детьми, потерявший жену – по жене, всем... тяжело и скучно.

Священник – герой. Разве может быть на Руси священник-герой? Что-то нелепое... Монах еще туда-сюда, но священник...

– А как же его матушка, дети? – спрашиваю.

– Он вдовый, – отвечают мне.

– Ах, вдовый... ну, тогда другое дело, – говорит моя спутница, – вдовому путь не заказан.

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/bogoiskatelstvo-1911.htm

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded