dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

Стефан Цвейг. «Погребённый светильник» (стр. 6)

И вот теперь это беспокойное, разгоряченное сборище неумолкающих, вопрошающих, спорящих, увещевающих мужчин пребывало в ожидании в молитвенном доме Перы. Наконец прибежал мальчик, которого они нетерпеливо выслали на разведку; едва дыша, он уже издали размахивал над головой платком в знак того, что Вениамин Марнефеш причалил к берегу на лодке, доставившей его из Византии. Те, кто еще сидел, повскакали с мест; те, кто еще кричал и спорил, замерли на месте; а одному из них, дряхлому старцу, изменили силы, и посреди всеобщего переполоха он от волнения упал в обморок. Однако никто, даже старейшина общины, раввин, не дерзнул пойти навстречу долгожданному гостю. Они стояли, затаив дыхание, и, когда Вениамин, ведомый Иоакимом, белобородый и величественный, с темным блеском в глазах, приблизился к дому, он показался им Самуилом. Ведь легендарный патриарх Самуил, настоящий царь и мастер по части чудес, тоже был когда-то ведом за руку мальчиком.

И вдруг всех словно прорвало, и долго сдерживаемое восхищение разразилось приветственными воплями: «Да будет благословенно твое прибытие! Да будет благословенно твое имя!» Они кинулись ему навстречу. Они целовали его одежду, и слезы текли по их впалым щекам, они толкали и отпихивали друг друга, чтобы благоговейно коснуться священной руки, размозженной светильником Господа, и раввин был вынужден заслонить гостя, чтобы ошалевшие мужчины не раздавили его от избытка чувств.

Безудержность их религиозного пыла испугала Вениамина. Чего они ждут от него? На что надеются? Они возлагали на него бремя огромных ожиданий, и оно вдруг показалось ему непосильным. Он тихо и настойчиво возразил:

— Не смотрите так, не превозносите меня, не то я зазнаюсь. Не ждите от меня чуда! Умерьте свой пыл, наберитесь терпения! Ибо требовать чуда в обязательном порядке — это грех.

Все повесили головы, уязвленные тем, что Вениамин угадал их самую тайную мысль. Устыдившись своего бурного нетерпения, они отошли в сторону, так что раввин смог проводить Вениамина к приготовленному для него месту, обложенному подушками и заметно возвышавшемуся над прочими. Но Вениамин снова возразил:

— Нет, не возвышайте меня, я не хочу сидеть на особом месте, выше вас. Ведь я такой, как и все вы, и, может быть, даже самый незначительный среди вас. Просто старый человек, которому Бог оставил очень мало сил. Я пришел только поглядеть и дать вам совет. Но не ждите от меня чуда!

Они послушно выполнили его просьбу, и он занял место среди них, единственный терпеливый участник нетерпеливого собрания. Только теперь раввин взял слово:

— Мир тебе! Да будет благословен твой приход, да будет благословенно твое появление! Приветствуем тебя от всей души!

Все торжественно молчали. Раввин тихо продолжил:

— Братья из Рима известили нас о твоем прибытии, и мы сделали все, что было в наших силах. Ходили по домам и селеньям, собирая деньги на выкуп меноры. Придумали подарок, чтобы смягчить чувства императора. Самая наша большая драгоценность — это камень из храма Соломона, наши предки спасли его после разрушения храма, и мы хотим подарить его императору. Сейчас все его мысли и намерения направлены на строительство храма, равного которому не бывало в мире, поэтому он собирает для него по всем городам и странам самые роскошные и священные предметы. Все это мы сделали с радостью и по доброй воле. Но наши братья в Риме надеются, что мы устроим тебе доступ к императору, чтобы ты вымолил у него светильник. Мы испугались, когда услышали это. Мы сильно испугались, потому что государь этой страны, Юстиниан, не любит нас. Он не терпит всех, кто верует иначе, чем он, будь то христиане другого толка, язычники или иудеи. Возможно, нам недолго осталось жить в его царстве, возможно, он скоро прогонит нас. Никогда еще никого из нас он не удостаивал личной аудиенции, и я шел сюда, в этот дом, с тяжелым сердцем, чтобы сказать тебе: то, чего требуют братья в Риме, невозможно. Невозможно еврею получить доступ к особе императора.

Раввин замолчал, и воцарилось долгое сокрушенное молчание. Все печально поникли головой. Где же чудо? Как же произойдет крутой поворот в их судьбе, если император закрыл свой слух, свой разум перед посланцем Божьим? Но раввин продолжил свою речь, и в голосе его зазвучала надежда:

— Но как же утешительно и чудесно каждый раз заново сознавать, что для Бога нет ничего невозможного. Когда я с печалью на сердце входил в этот дом, ко мне приблизился один из членов нашей общины, золотых дел мастер Захария, человек набожный и праведный, и сообщил, что желание наших братьев в Риме исполнено. Пока мы здесь вели бесполезные разговоры, он действовал и втайне осуществил то, что самым мудрым и мудрейшим из нас казалось неосуществимым. Говори, Захария, тебе слово.

Где-то в последних рядах, неуверенно поднялся с места робкий, хрупкий, горбатый человечек. Любопытные взгляды окружающих заставили его покраснеть, и он опустил голову, чтобы скрыть смущение. Он привык трудиться в одиночестве и тишине и боялся публичных речей и всеобщего внимания. Несколько раз откашлявшись, он заговорил.

— Не хвали меня, рабби, — прошелестел его тонкий детский голос, — не моя это заслуга. Бог мне помог. Вот уже тридцать лет мне благоволит казначей Юстиниана. Вот уже тридцать лет я тружусь на него днем и ночью, а когда несколько лет назад народ взбунтовался против императора и грабил и жег дома придворных, я три дня скрывал его у себя вместе с женой и детьми, пока опасность не миновала. Так что я знал, что он выполнит любую мою просьбу, но ни разу ни о чем его не просил. И вот теперь, узнав, что Вениамин направляется к нам сюда, я впервые обратился к нему с просьбой, и он пошел к императору и сообщил, что к нему из-за моря прибывает великое тайное посольство. И Богу было угодно, чтобы слова казначея были благосклонно выслушаны императором. Завтра Вениамину и представителю нашей общины будет дана аудиенция в Халке, императорском приемном зале.

Захария умолк и снова занял свое место. Все притихли, охваченные трепетом. Неслыханное дело: иудею дозволили предстать пред ликом императора! Разве это не чудо? Сердца их колотились, глаза расширились, весть о великой милости окрыляла их благоговейное молчание. Но Вениамин простонал, словно раненый:

— О Боже, Боже! Какую ношу вы взваливаете на мои плечи! У меня слабое сердце, и я не говорю на чужом языке. Как же явлюсь я к императору и почему именно я? Я призван быть только свидетелем, только воочию увидеть светильник, но не прикасаться к нему, не добывать его. Изберите другого! Пусть он говорит с императором. Я слишком стар, я слишком слаб!

Все испугались. Они ждали чуда, а тот, кто был избран совершить его, отказывался от своей миссии. Но пока они робко придумывали, как им переубедить сомневающегося избранника, снова встал с места тихий Захария. Но на этот раз голос его звучал решительно и твердо:

— Нет, должен идти ты и только ты. Не так уж велики были мои старания, но я старался только ради тебя, а не ради кого-то другого. Ибо я знаю, если уж кто-то из нас умиротворит светильник, то только ты.

Вениамин выпрямился:

— Откуда ты знаешь?

Но Захария повторил тихо и решительно:

— Я знаю это, и знаю давно. Если кто-то умиротворит светильник, то только ты.

Его решимость подействовала на Вениамина. Он смотрел на Захарию, а тот, ободряюще улыбаясь, смотрел на него, и внезапно Вениамину показалось, что прежде он уже видел этот взгляд. А Захария будто тоже узнал Вениамина, и улыбка его просветлела, и он заговорил с ним так доверительно, как говорят, оставшись наедине:

— Помнишь ту ночь? Тогда с вами шел человек по имени Гиркан бен Гиллель. Помнишь его?

Тут и Вениамин улыбнулся:

— Как же не помнить? Я помню каждое слово и каждую тень той благословенной ночи.

— Я его правнук, — продолжал Захария. — У нас в роду все золотых дел мастера, и, если какой-нибудь император или король имеет золото и ювелирные украшения и ищет златокузнеца и ценителя, он выбирает его из нашего рода. Гиркан бен Гиллель охранял светильник во времена его римского пленения, и все мы, его потомки, где бы мы ни были, ожидали часа, когда менора окажется в другой сокровищнице под охраной одного из нас. Ибо там, где сокровища, там и мы, ведь мы ценители и златокузнецы. И отец моего отца говорил моему отцу, а мой отец рассказал мне, что после той ночи, когда была размозжена твоя рука, рабби Элиэзер, Чистый-и-Ясный, поведал о том, чего не знал ты сам, малый ребенок: в твоем деянии и твоем страдании должен быть смысл. Если кто освободит светильник, то только ты.

Все задрожали. Вениамин наклонил голову и сказал растроганно:

— Ни один человек не был так добр ко мне, как рабби Элиэзер в ту ночь, его слово свято для меня. Простите мое малодушие. Когда-то я был смелым ребенком, но время и возраст заставили меня колебаться. Но я еще раз прошу вас: не ждите от меня чуда! Если вы требуете, чтобы я пошел к тому, кто удерживает светильник, я попытаюсь это сделать, ибо отказываться от благого дела — грех. Я не умею говорить красиво, но, быть может, Господь умудрит меня и подскажет нужные слова.

Голос Вениамина постепенно затих, и голова его опустилась под тяжестью поручения. Он только мягко попросил:

— Простите, что я сейчас вас покину. Я человек старый и устал с дороги. Позвольте мне отдохнуть.

Все почтительно расступились. Лишь необузданный Иоаким, спутник старика, не смог сдержать любопытства. Провожая Вениамина в дом, где их устроили на ночлег, он спросил:

— Ну, и что ты ему завтра скажешь, этому императору?

Не взглянув на него, старец пробормотал себе под нос:

— Не знаю и не хочу знать. И думать об этом не хочу. Нет у меня никакой власти. Все, что у меня есть и будет, дарует Бог.

*  *  *

 В ту ночь евреи Перы еще долго не расходились. Никто не мог заснуть. С воспаленными, горящими глазами они говорили и говорили, не умолкая. Никогда еще чудо не казалось им таким близким. А что, если рассеяние действительно подходит к концу, а вместе с ним и тяжкая доля на чужбине, вечные гонения и унижения, ночные страхи, ежедневное, ежечасное ожидание удара судьбы? Что, если этот старец, который во плоти сидел между ними, воистину ниспослан свыше? Ведь были же некогда в народе пророки, умевшие обращать сердца царей к справедливости. Что, если он из той же породы властителей слова? Непредставимое счастье, невероятная милость — вернуть святыни на родину, заново отстроить храм и жить под его сенью — вот о чем вели они свои горячечные речи всю ту безумную долгую ночь. И их упование становилось все жарче. Они забыли предостережение старца — не ожидать от него чуда, ибо, будучи евреями, они читали в святых книгах о чудесах Господа и научились только одному — веровать. Отторгнутым, угнетенным, вечно преследуемым, что давало им силы жить, если не вечное ожидание избавления? И чем ближе к утру, тем дольше тянулась для них эта ночь. Они больше не могли сдерживаться: беспрерывно глядели на песочные часы, в которых, казалось, застревал песок; то и дело кто-то подходил к окну, а кто-то выбегал на улицу в ожидании, что наконец-то на краю затянутого тьмой моря блеснет первый луч зари, наконец-то день разгорится, как их собственное пылающее сердце.

Раввину с великим трудом удавалось обуздывать нетерпение общины, хотя обычно люди с готовностью ему повиновались. Все они рвались в этот день на другой берег, в Византию, чтобы сопровождать Вениамина и ожидать перед дворцом, пока он будет беседовать с императором, владыкой мира. Все желали приобщиться к чуду душой и телом. Но раввин строго напомнил им об опасности: появление процессии или заметной толпы перед императорским дворцом привлечет внимание здешнего народа, а народ всегда и везде настроен к евреям враждебно. Только угрозами удалось ему заставить их продолжить собрание в молитвенном доме в Пере; невидимые для прочих, они должны молиться Невидимому, пока Вениамина будут представлять великому владыке. И вот они молились и постились весь этот день. Молились так жарко и так страстно, словно тоска всех евреев земли стеснилась в маленькой душе каждого, и разум их оставался недоступным для всех иных мыслей, кроме одной: пусть старик совершит чудо, пусть Божья милость снимет с еврейского народа проклятие чужбины.

Приближался полдень, назначенное время, когда Вениамин и глава общины пересекли широкую четырехугольную, окруженную колоннадой площадь перед дворцом Юстиниана. За ними шагал силач Иоаким с тяжелым свертком на спине. Медленно, спокойно и достойно оба старца в своих простых темных одеяниях подошли к бронзовым воротам Халки — приемной, из которой посетители попадали в роскошный тронный зал византийского императора. Но им пришлось ждать много дольше назначенного срока, ибо таков был обычай византийского двора: послов и просителей намеренно вынуждали бесконечно долго стоять в прихожей, дабы они усвоили, что удостоены чрезвычайной милости — лицезреть самого могущественного человека на земле. Час, и два, и три простояли старики на холодном мраморе, и никто не предложил им ни табурета, ни стула. Равнодушно спешили мимо праздно-деловитые сановники и жирные евнухи, придворные гвардейцы и разряженные в пух и прах слуги, но никто не позаботился о них, никто не взглянул в их сторону и не заговорил с ними. И только со стен холодно взирали на них однообразные пестрые мозаики и все тяжелее нависал поддерживаемый колоннами и нагретый солнцем золотой купол. Но Вениамин и глава общины ждали спокойно и тихо. Старики умели ждать. Они прожили на свете столько времени, что час или два уже не имели для них значения. Только Иоаким, молодой и беспокойный, с любопытством глядел на каждого выходившего или входившего в приемный зал; он снова и снова нетерпеливо пересчитывал камешки на мозаиках, чтобы как-то убить время.

Наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, к ним подошел praepositus sacri cubiculi, церемониймейстер, и растолковал, какие обычаи непреложно соблюдаются при дворе и чего требует закон от тех, кто удостоился милости лицезреть императора. Как только двери отворятся, объяснил он, следует, склонив голову, сделать двадцать шагов до белой черты на цветном мраморе каменных плит пола, но ни в коем случае не пересекать ее, дабы их дыхание не смешалось с дыханием императора. И прежде чем они дерзнут поднять свой взгляд на самодержца, им следует трижды пасть ниц, распростерши руки и ноги. Лишь после этого им дозволяется приблизиться к порфировым ступеням трона, чтобы поцеловать край пурпурной мантии басилевса.

— Нет, — возмущенно прошептал Иоаким, — нам положено падать ниц только перед Богом, но не перед человеком. Не буду я падать.

— Молчи, — строго отозвался Вениамин, — почему нам нельзя целовать землю? Разве и ее не создал Бог? И даже если не положено склоняться перед человеком, мы сделаем это ради величайшей святыни.

В этот момент открылась дверь слоновой кости, которая вела в тронный зал. Вышло кавказское посольство, прибывшее в Византию, дабы выразить свое почтение императору. Дверь за ними бесшумно затворилась, а растерянные чужестранцы в меховых шапках и бархатных нарядах все никак не двигались с места. По лицам их было видно, что они сильно смущены, сконфужены, сбиты с толку. Очевидно, Юстиниан обошелся с ними жестко или презрительно, поскольку они от имени своего народа предложили ему дружбу вместо полной покорности. Иоаким с любопытством уставился было на чужестранцев, но тут церемониймейстер приказал ему положить на спину сверток с приношениями и напомнил старикам, чтобы они точно следовали всем указаниям. Затем он легонько стукнул в дверь слоновой кости своим золотым жезлом. Дверь отозвалась нежным звоном, бесшумно отворилась внутрь, и трое гостей, к которым по знаку церемониймейстера присоединился толмач, вошли в консисторион, просторный тронный зал императора Византии.

Гостям нужно было пройти от двери до середины огромного помещения между двумя неподвижными рядами облаченных в красные мундиры солдат: каждый с мечом у бедра, с красным конским хвостом на позолоченном шлеме, с копьем в руке и ужасным обоюдоострым топором на плече. Плотно пригнанные друг к другу, как равновеликие и одинаковые камни в гладкой стене, одинаковые солдаты стояли прямо и неподвижно, и точно так же каменно торчали за их спинами неподвижные знамена в руках командиров. Миновав эту замершую шпалеру из людей, чьи глаза, столь же неподвижные, как их тела, в упор не видели вошедших, трое иудеев и с ними толмач в полной тишине медленно продвигались в глубину зала, где их, вероятно — ведь им все еще нельзя было поднять глаза, — должен был ожидать император. Наконец церемониймейстер, шедший впереди с поднятым золотым жезлом, остановился. Теперь можно было поднять глаза на императорский трон. Но ни трона, ни императора они не увидели, только шелковый занавес во всю ширину зала. Они в изумлении застыли перед этой красочной стеной.

Церемониймейстер снова поднял жезл, и занавес, подвешенный на невидимых шнурах, с шуршанием раздвинулся. За ним стоял поднятый на три ступени трон с креслом, усыпанным драгоценными камнями, и на троне под золотым балдахином сидел басилевс. Огромный тучный человек, он восседал так неподвижно, что больше походил на собственное изваяние, чем на самого себя, сияние короны, круглой, как нимб святого, сверху и сзади освещало его голову, совершенно скрывая лоб. И точно так же неподвижно, как изваяния, стояли вокруг трона стражники в белых туниках, в золотых шлемах, с золотыми цепями на шее, а перед ними несколько вельмож в широких пурпурных шелковых одеяниях. Казалось, все они затаили дыхание, холодно глядя в одну точку, и было понятно, что заученная пристальность этого взгляда должна вызывать священный трепет у каждого, кто впервые созерцает владыку мира.

И в самом деле, глава еврейской общины и Иоаким отвели взгляд, как это происходит со всяким, кого неожиданно ослепит яркое солнце. Только Вениамин, глубокий старик, открыто и бестрепетно поднял глаза на императора. Ибо за свою долгую жизнь он один пережил десять императоров и правителей Рима; он знал, что императоры со всеми их драгоценными символами власти и коронами — смертны, что они едят, пьют, испражняются, совокупляются с женщинами и умирают, как и все другие люди. Его сердце не дрогнуло. Он спокойно посмотрел в лицо властителю, к которому должен был обратиться с просьбой.

Тут золотой жезл настойчиво ткнул его в спину, напоминая о требовании обычая, и Вениамин, как ни тяжело далось это его хрупким членам, упал на холодный мрамор, распростер руки и ноги, три раза прижал лоб к полу, и его спутанная борода нелепо прошуршала по бесчувственному камню. Затем он, с помощью своего спутника Иоакима, поднялся, склонил голову, приблизился к трону и поцеловал подол пурпурной мантии самодержца.

Басилевс остался неподвижным. Его зрачок застыл, как зеленый камень, веко не шевельнулось, бровь не поднялась. Его жесткий взгляд был устремлен поверх старца. Казалось, ему, императору, безразлично, что там происходит у него под ногами и какой именно червяк заполз на подол его платья.

Между тем все трое по знаку церемониймейстера снова отошли назад и стали в ряд, только толмач, их живой рот, остался стоять на шаг впереди. Церемониймейстер снова поднял жезл, и толмач начал свою речь. Этот еврей, говорил толмач, специально прибыл сюда из Рима по поручению других евреев, чтобы пожелать императору счастья и выразить благодарность за то, что он отомстил грабителям Рима и избавил море и сушу от этих злодеев-пиратов. И так как они, евреи всего мира, покорного императору, узнали, что басилевс в своей мудрости намеревается построить дом в честь святой Мудрости, храм Айя-София, великолепнее и прекраснее коего не было на земле, они поспешили, несмотря на бедность, внести свою скромную лепту в строительство храма. По сравнению с императорскими сокровищами их дар невелик, но это самое высокое и святое, что они хранили испокон веков.

Читать дальше

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments