dem_2011

Categories:

Михаил Пришвин. БОГОИСКАТЕЛЬСТВО (2)

Михаил Пришвин. БОГОИСКАТЕЛЬСТВО

Ильмень

(Сестра разбойников)

14–15 Апреля. Сергово между Клопским и Перекомским монастырем.

Три трактира, и один называется общественный, из окна озеро, и тут после Ильи собираются ловцы чай пить.

За хозяина в трактире Елизавета (Сенина) – вековуха,  девушке за тридцать, лицо у нее чуть в рябинках, незначительное лицо,  незаметное, но когда заговорит, то глаза светятся темные, говорит так  ясно и решительно, что повернуться некуда, и так видно, что ясность  мысли опирается на какую-то вековечную правду жизни.

И вот эта правда. Умер отец. Девочки должны за младшими  братьями ходить, замуж выйти нельзя... нельзя, нужно трудиться для  семьи... «нельзя» у нашей вековухи злость возбуждает, бунт против всего,  а так сомнения нет в основе, и, подчиненная основе (семья, труд –  священное), она просветляется и светится. Сестра разбойников (песня и  сказка есть), ловцы – разбойники. С Ильи лов, побывать там, посмотреть.

Бог крепости, силы. Слабому интеллигенту и барину  (Обломов) среди них будет казаться, будто все это злодеи, воры; между  тем, виноват он сам один: что он слаб, что он незаконно утончается. Так  райская природа весной кажется ужасной, когда видишь среди нее  зарастающий кустами дом, в котором некогда жил человек. Слабость от  греха – своего или чужого родового, искупление этой слабости – Христов  путь, а сильный во Христе не нуждается, он не дожил до Него и может  принять Христов закон лишь условно (как мужики). Естественный подвиг  (Елизавета) в естественном законе (семья – труд) – рождение Христа в  законах природы – семьи, труда. Естественный Христос – из недостатка,  пополнение. Искусственный Христос – церковный. Вывод: нужно по Отчему  закону жить, а Христос сам приходит – утешитель каждого отдельного  человека.

Пашня утонула – гряда зеленых полос утонувшая, а сверху  церковный крест виден в облаках, и, кажется, выедешь на гряду и увидишь  неземную красоту.

Монастырь в облаках на островке разлива, белое, белое и  синее на небе, вода, ширь и звон на воде мягкий, церковь с облаками,  церковь в связи с природой, что-то стихийно-великое, и молитва паозера  тоже в связи и значительна, и судно крылатое... белые чайки... на воде  крылья вилочкой... чайку строитель церкви тоже помнил, когда создавал  церковь, и облака, и берега (зеленая завеса полей), и эти мельницы –  избушки и колокола, чтобы звон был слышен везде и непонятно откуда: от  Ефрема Перекомского, от Спаса или Николы Кочанного, или, может быть, с  неба.

Одно за другим плывущие суда в молчании на парусах, лодки живые, кажется тогда, в них что-то рыбье.

Поплескивает волна о судно, и потом, дома в постели, воспоминание о плеске, словно обрывки соловьиной песни из родного сада.

Древо жизни. Жизнь похожа на дерево: кора черная,  треснувшая, все корявое, корни в грязи, но то же дерево – пахнет корой,  на нем зеленые листья, сучья поднимаются к синему небу... поэт – птица  на дереве, славит Господа, а под корнями живут хвостатые черные звери, в  корнях могильщики, пилильщики... Поэт все это знает, все чувствует, но  все-таки славит Господа, даже когда повалят дерево, даже [когда] сук  остался. Так весной, когда свежими сучками ивы заплетают заборы, на этих  ветвях распускаются листья... И кажется жизнь листка-поэта  легкомысленной и сам он глупым (живущим над корнями).

Я во сне почуял в себе народного поэта: это чувство,  когда с раскрытой душой идешь к старику, это сочувственный, простой  разговор, когда меня за своего считают (табаку! и проч.), когда скажешь  «черт ее дери»... и «по душе»... и поругаешься с извозчиком... и все  одинаковы... и себе на уме...

– Монастырь... Молится... Клопский, благородный... все  больше из благородных подвижники и св. угодники, потому что нам  воспитания никакого... в собачьем кругу живем.

– Как камень в лесу мохом обрастает, истертый, а станут  люди ходить, обойдут камень – станет беленький, так и мы: куда мы ходим,  что видим!

– Хочешь, покажу поросеночка с красной головкой? – И показал: бутылку из-за пазухи.

– Осенью погода (закроет церковь одну, другую пониже, все  закроет, вода темная, и все вдруг станет ясно-преясно), так и человек:  то замрет, то опамятуется...

И, кажется, нельзя никогда сказать про этих дикарей  худое... Природа у них основа добра и... зла. Зло не исчерпано... и тут  один миг от варяга до нас...

Бог в этих волнах, и людях, и старых лодках, и ветре.

И я там... Один шаг – и с меня уже больше ничего не спросится...

Четыре полуденных реки вливаются в Ильмень-озеро, и вода,  если смотреть с Юрьева, в Ильмене выше Новгорода. Отчего же Новгород до  сих пор не залило водой? Оттого, что в Писании не указано быть залиту  Новгороду.

Весна. Лук на кухне пророс...

Лодки оттаяли, раскрыли паруса и как белые птицы замелькали по всей шири разлива...

Вода-то вздынувши.

А ты помнишь, Михаиле на Мсти у Крутого кряжа щук лучил: полный челн нарыл.

Ловец ловит, а рыбак просох убирает.

Становить вотамана.

Ну, покамест, до свиданья, извините!

Лес и птицу выгубили.

Круглый тупо ходит, сел и замлел, подняться не может.

Ляга – лежинка, лежник.

Гуси на наших носах.

Время года: прыщики большие на березах.

Рано были утки явивши.

Лед мотается то туда, то сюда, лед пошел, всё в кучку кладе, всё кладе, поклало ледяные кряжи и белые груды.

Барин хлеб привез сладкий, вкусный, душмяный, все по ломтику режет, и все хлеб в одном положении.

Своя же баба только на чужом сарае и то слаще.

Не торопивши... вши... – мягкий ритмический диалог в трактире: записывать, изучать такие разговоры.

Что в голову приходит.

Искусство писателя состоит в том, чтобы написать о себе и не обнажиться (1914 г.).

Обыватель признает вечность и неизменность законов жизни,  и он живет между этими законами: боги на Олимпе, и ничего не поделаешь с  ними. От этого признания он обрастает, зарастает. Принципиальный  человек действует обратно, стремится всю жизнь сделать скелетом.  Трагедия интеллигента – Гамлет, обывателя – Экклезиаст (1913 г.).

Исторический Христос и бытовой. История есть хаос  сознания, и Христос в ней – принятая на веру величина: точка смысла, тут  его притягивают к объяснению, а в быту он непроизвольный и случайный  гость. Там – единство, здесь – множество: совершенно два различные бога.

Настоящий Христос-Бог ничего не нарушает, это момент последнего разрушения и первое начало созидания. Где такой Бог?

Христианская мысль: не для того ли созданы все эти  маленькие серые люди, чтобы на них испытали мы силу любви своей к жизни и  силой этой приобщали их ко всему миру?

Мещанство есть такое состояние духа, когда вещь получает самостоятельную ценность без отношения к существу человека.

Смысл жизни есть чисто личное сознание, усилие личности  стать на свои собственные ноги. А так о смысле жизни никто не думает и  не любит об этом думать.

Законы естественные, общественные и личные. Для мудреца  нет общественных законов, хотя он делает вид, что признает их: он сам  творит их, а так как он вид имеет обыкновенного человека и ему никто не  поверит, то для опубликования себя прибегает к существу  сверхъестественному, к Богу. По этой системе создался абсолютизм.

Любовь к женщине есть творчество всем доступное.

Русский Бог страшен тем, что требует поглощения личности.

Звон и ворчание. Один звонарь звонит, а другой ворчит,  что хорошо тот звонит. Звон необыкновенно радостный призывает к жизни, а  масса жить хочет, и все валом валят к счастливому звонарю и славят Бога  вместе с ним. Так, может, и возникла вера в Бога жизни: хоть раз из ста  удайся, о разе все будут говорить, потому что все жить хотят, и будут  звонить, звонить. Счастливые создали Бога, несчастные – черта, у  счастливых рай, у несчастных ад. Значит, вера есть сама жизнь, а неверие  – смерть, отступление.

По сектантам-рационалистам можно судить, что может из  русского человека сделать хороший человек, а по мистикам – что может сам  с собой сделать русский человек.

Свое Евангелие я, как и многие русские люди, купил у  баптистов. След живых исканий, живой жизни и есть вера, а всякое голое  утверждение – демонизм.

Вся тревога и страдание людей на земле оттого, что всё  всегда на земле скоро изнашивается, как все игрушки у детей ломаются, и  кажется, будто есть такая вещь, такая прочная, которая никогда не  ломается. Жизнь и есть вера в эту игрушку, как только окончилась вера в  нее, окончилась и жизнь, и человек осыпается, как дерево осенью. Свобода  – это картинка в старинной книге судьбы. Дети берут эту книгу только  из-за картинки, взрослые читают книгу, улыбаясь картинке, старые не  смотрят на картинку, пропуская ненужную, и читают только желтые страницы  судьбы. Закон духовного развития основан на росте жизни, а закон жизни –  на сохранении её – в этой противоположности живет все человечество от  сотворения мира и по сей день.

Собрать побольше материалов о монастыре про чудеса...

Топили колдуна... Кукушка куковала... В непоказаный час я  родился... Горестное размышление... и вдруг из воды голова... И ушла к  водопаду...

Дуб девятиголовый (трехголовый) и на каждом сучке  колдунья... Из пузыречка помазалась и полетела... А другая помазалась и  не полетела...

Близко к жизни – хаос, далеко – все сливается. Между тем и  другим есть своя ясная точка зрения. Найти её, постоянно колеблясь  между далеким и близким, – вот цель художника.

Умные люди учат, безумные люди ищут. Потом каким-то  образом (каким!) умные становятся глупыми, а безумные – умными и тоже  начинают учить и под конец тоже становятся глупыми. И так далее...

Есть две точки зрения на русскую жизнь: одна, что у нас  нет ничего нового и задача публициста доказать, что и в Европе так точно  было; другая точка, что это только в России так; впрочем, первые, когда  видят скверное, отступают от своего и говорят, что это только в России;  вторая партия, когда видит скверное, говорит, что это не наше, а когда  хорошее – наше. Тараканов в Пруссии называют русскими, а в России  пруссаками, и, наверное, есть такое приятное животное, которое у нас  называют русским, а в Германии прусским (найти это животное).

У белых попов, а может быть, и у черных, вообще в  духовенстве, нет в религии антихриста и эсхатологии (чувства конца), это  есть только у народа и у интеллигентов: интеллигентам это передалось от  народа.

Аскетизм как цель есть величайшая нелепость. Он есть  покров ханжи и лицемерия... Аскетизм как принудительная монастырская  система есть величайшая нелепость. Настоящий аскетизм является сам  собой, как морщины на лбу, как следствие глубочайших переживаний.

Толпа... голов, загнанных в церковь... несчастье приводит  к Богу, в счастье Бог не является. Бог счастливых – есть ли такой Бог,  тот Бог, который в радости является и радостью жизнь освещает и зовет к  творчеству жизни.

А Бог неудачника: голые лбы, бараны, коровы и все такое, так это нужно, так недаром это истязание...

Сущность демократизма есть крест рабства. На Западе  женщина-рабыня несет на себе идею свободы, у нас свободная женщина несет  на себе идею рабства (это общее соображение неожиданно проливает свет  на сущность Татьяны).

Демократ – ненасыщенная воля.

Гений есть власть распоряжаться умами людей в разные  стороны. Гений неожиданностью своего появления разбивает и покоряет всех  поодиночке.

[Желаю] света, спокойной уверенности, любви,  непрерывности, вечерней зари в ожидании утренней, дня бодрого и  деятельного с пробуждением птиц...

Культура по отношению к гению – лицемерная панихида.  Цивилизация ни нравственна, ни безнравственна точно так же, как и  природа, это просто сила, пожалуй, сила природы (человек – та же  природа), но человека в ней нет. Человек еще явится и воспользуется ею,  как рельсами для перевозки тяжестей: все приберет к рукам.

Идеи – это скелеты, и самая хорошая идея без облекающей её плоти – только скелет. А что такое эта плоть?

Если бы черти нас снизу не поддирали, так разве могли бы на небо смотреть?

Видел я на своем веку хорошее и худое: худое вижу, терплю, хорошее... а уж как хорошее увижу, так и запрыгаю.

Сказано в Писании: и ложь есть во спасение; но если нынче  ложь, завтра ложь – когда же правда будет? Взял я да стрелянул правду.  Стрелянул, а им косо показалось.

Нос наварил (напился).

Для милого дружка сережка из ушка; сам не пьешь – другого угости.

Дурной мат. Так ругался, что гасли лампады, иконы к стене перевертывались.

– Что покупаешь? – Покойной женке на сарафан. Пришел  Спиридон – солнце повернуло на лето, потом Рождество, Крещенье,  Масленая, а после Масленой цыган тулуп продает.

Встретились два купца, один через каждое слово  приговаривает «бознать-что!», а другой «черте-что!» Оба при этом  хохочут, радуются чему-то, будто век не видались, сошлись два близких  друга. – Муки-то, муки-то бознать-что! – Подошвы-то, подошвы-то  черте-что!

Лампу притаила, зажгла фонарь и пошла ставить на ворота крещенские крестики.

Изнойно (в Елецком уезде означает «холодно, морозно»).

Волтужилась с кем попало. >

Истяжный, гонкий лес.

17 Апреля. Возле Юрьевского монастыря два неких человека  поднимаются мне навстречу и, вынув члены, с матерными ругательствами  встречают меня, стараясь брызнуть мочой на велосипед-Выражение чувства  личной свободы. Одно другого стоит, но если бы теперь стали прибегать к  насильному крещению, то хулиганство было бы явлением более  нравственным...

Трактир под Софийской гостиницей в праздник. Молодежь  преступного вида: у кого уши без мочек, у кого асимметрия черепа,  разноглазие, узкоглазие, скошенные лбы, заостренные лбы, выбитый глаз,  другой выбитый глаз, третий выбитый глаз, и все правые, ловко ударить с  руки. Тот, у кого выбит глаз, красивое, миловидное лицо с той стороны,  где выбит глаз, а как глянешь на другую сторону, где живой глаз...  Красивое лицо, но туловище – неуклюжий обрубок, и ноги петушиные. Это  третье или четвертое поколение пьяниц, но они уже пьют не водку, а чай с  сухарями.

<Приписка: Качалкин>. Хромоногий художник проходил  между столиками до ветру, и некий человек сказал: «Хромой, убогий!»  Другие захохотали. Ободренный хохотом, он принялся издеваться: «Хром,  хром в сучий дом!» <Приписка: два с полтиной – четвертак>. А потом  встал и сам пошел до ветру и, встретившись там с глазу на глаз с  хромым, сказал: «Прости меня, Христа ради». – «Бог простит», – ответил  художник. (На народе язычник, про себя – христианин).

Архидиакон. Гриша босой останавливается перед домом,  ставит корзину, тряпье, снимает пиджак, штаны и кричит: благодетельница  Елизавета Ивановна и Анна Ивановна, за вашу рубашку полтысячи лет,  Еловый сучок! Палец ко рту и барабанит. На углу стражники. Подойдут  стражники. Гриша рассмешит, и стражники уйдут (только сочувствуют  Грише). Наконец показывается пьяный архидиакон, нацеливается, берет  корзину, портки и несет торжественно по улице, а Гриша при хохоте толпы  уходит. Идут куда-то в болото.

Яша. Снежный болван. Парусиновый халат. Дно халата.  Моржовая шапка полпуда. Посох пуд. Вериги. Можно тронуть: изымай!  проверяли в трактире: верно, тяжелая шляпа. Говорили, с деньгами. Шапку  отняли – он повесился.

Сапоги подкованы лошадиными подковами.

Гриша, вот тот настоящий был, в нем было... Потому что,  первое, ум его детский.. Ребенок... бывало, высунет руку из кармана и  скажет: – Гриша, яйца отрежу, – и пустится бежать! А встретится в первый  раз и назовет по имени и отчеству. Это откуда у него? Вот это  настоящий. Настоящий ребенок и не от мира сего.

Старец прославленный. Княгиня очарована, устраивает ему  монастырь. Когда монастырь готов, она предлагает ему снять сан и  жениться на ней. Он колеблется и соглашается. Тогда княгиня его  выгоняет. Он становится босяком.

22 вечером Новгород.

23 Июля. Сильная река, плоты, монастыри на берегах и зеленая даль с копнами сена. Волхов все такой же, как и в старые времена.

Слоновая долина (записи реставратора церкви Никола Мокрый Брод).

Св. София, звонница и служба в ней, такая же служба, как и  в те времена. Волхов и св. София – кажется, всё основание неумирающего  старого. Остальное всё археология, старинные редкости, схороненные между  новыми каменными домами и магазинами.

На Софийской звоннице печально звонили, так печально  нигде не звонят, только в Новгороде. Из Софийского собора выходит  крестный ход через Водяные ворота к Волхову. – Почему такой печальный  звон? – спросил я звонарей. – Мы не знаем, – ответил звонарь, – не нами  заведено.

Почему, в честь какого события сегодняшний крестный ход?  По случаю чуда Знаменской Богоматери во время нападения суздальцев, чуда  в знак избавления от недавней холерной эпидемии, или это совсем новый  ход?

Большинство не знало, а просто шло и шло. Один старичок  даже заблудился: думал, ход будет вокруг вала, и пошел по валу, а потом  валом вокруг всего города, все думал, начнется ход, обошел весь город,  не найдя, попал в трактир: «Вот чудо-то!» Вытирая пот с лица, выпивая  стакан за стаканом пиво, он всем рассказывал свои блужданья, и слушатели  все говорили: «Вот чудо-то!»

Было мне так в этот день, словно я, реставратор маленькой  церкви Николы Мокрого Брода, приехал на великое историческое кладбище и  слушаю разговор покойников; чуждый всем, я участвую в их торжеств,  богослужебных ходах. И должен реставрировать старинные фрески, в блеклых  красках и оборванных линиях угадать прежний [древний] образ Бога,  которому они поклонялись когда-то. Я не умом, а сердцем хочу постигать  этого Бога, как Он был в действии, как Он жил и как теперь действует,  какая связь времен? Старичок выпивал пиво и, заблудившись на крестном  ходу, перебил меня вопросом: – Вы чьи? – Археолог, – сказал я, –  реставратор церкви Николы Мокрого

Брода. – Хорошее дело! Ну, а как же вы, божественное дело  делая, сознаете вы Бога? – Бога сознаю, – ответил я; – но только <3  нрзб.>, а мне кажется, Бог должен быть вечным. Я верю, что в нынешнее  время Бог и должен установить связь времен.

В разлив деревню заливает, видны только князьки да трубы, все перебираются из Нижнего Брода в Верхний Брод.

30 Июля. Стена Детинца, населенная старухами и бродягами.  Хранительница живоносного источника живет под стеной, через ее  часовенку проход за стену, вокруг всё кирпич: зубцы стены, пробоины  древних башен, какой-то бродяга в пробоине и множество птиц. Старуха  глядела на меня дымчатыми голубыми глазами, вялая, ко всему равнодушная.  Казалось, рухни стена на ее голову и раздави ее – ей все равно. Я  спросил ее – Не страшно? – Бог милостив... – Я посмотрел на стену, она  еще прибавила: – Пять смертей не бывать. Я смотрел на эту массу птиц и  красный кирпич развалин, на эти капустные разведения у старых стен, а  старуха, вероятно, думая, будто, что я все еще не понимаю, как она может  тут жить и не бояться, сказала: – Старые мы, это молодые боятся... а мы  старые... нужно умереть – смерть одна, не миновать. Упадет стена, стало  быть, Бог это. – Бог? – А то кто же?

Дамская слобода в Пасху: какая тишина! Лозинки  распускаются. Пьяный мастеровой ковыляет через улицу. В стене  Богородицы, новая лампадка горит. Пахнет сырыми кожами и дубом. Тишина,  человек поглощен праздником, и на его пьяном месте воскресла березка,  такая прекрасная со сказочными, золотыми сережками. Никого нет, собаки  бегут христосоваться.

Акушерка говорит: – Я люблю утонченных людей, утонченность – мой идеал!

Звонница. Крестный ход. Почему звон, почему идут – не  знают. И старуха не знает, почему ей назначено жить под стеной Кремля.  Никто не знает из них, почему крестный ход, служба когда...

И серый человек в черном колпачке у стены один, старушка  благословилась в Петербург ехать, архиерей забрал к себе, как забирают  чудотв. икону. Змий (серый) и дитя (Яша) молится в притворе – два  противоположных типа.

Еврей и католичка – победа любви и что из этого выходит.

Переплываю Волхов. В лодке важный солдат со знаком отличия. – Подберите свою собаку! – говорит он мне.

– Моя собака вам не мешает. – Она может меня хвостом  задеть. – Моя собака, вы знаете, кто? – Кто? – спросил солдат. Все люди  удивленно смотрят на меня, на собаку и на солдата. – Кто моя собака? А  вот кто: это генеральский шурин. Ему солдаты честь отдают.

Бойницы новгородского Детинца у самого окна, звонница,  просветы на старой башне. Вокруг меня профессора, учителя, археологи,  все они спешат, волнуются смотреть какую-нибудь ризницу или камень, на  котором св. Антоний приплыл из Рима в Новгород. Там идет разговор о том,  что видел чудотворную икону без ризы, только разговор, как снимали  ризу, прибитую к иконе, вырвали с мясом гвоздь. Никто из этих ученых  людей вовсе не интересуется тем живым основанием, создавшим эти чудеса,  народом, верящим до сих пор еще, что св. Антоний на камне из Рима  приплыл. Не замечаю я из окружающих меня лиц и чисто специального  интереса: большинство приехало прямо из любопытства посмотреть Новгород.  Один историк в большом изумлении стоит на Волховом мосту и разводит  руками. «Как же, – говорит он,

– я всегда представлял себе, что Торговая слобода выше  Софийской, а вот она ниже...» Вот спешат смотреть старинные вещи. Я  спрашиваю себя: какое основание имеет этот интерес к древностям?  Политическое, практическое? (Арсений, гр. Уваров, Иловайский), чисто  научное? (Покровский), а большинство просто верит, что вот прежде  когда-то в сказочном прошлом была сказочная страна Господин Великий  Новгород. Большинству вовсе не рисуются на основании обломков старины  картины этой страны, а просто вещь старинная – хорошо, новая – плохо.

Приглядятся, набьют глаз, что это ценно, заводятся  шныряющие аппетитн. собиратели – и кончено... вещи, а той страны,  которая за ними, не нужно... Сергей Иванович и другой дилетант ищут  страну (развел руками на мосту). Но вообще нужно искать... И вот бегут,  едва дышат, к Нередице в жару.

Разговор о консерваторах: в России <1 нрзб.>  консерваторов, <1 нрзб.> нечего охранять: так известно, что  консервативные люди разрушают больше (попы замазывают изразцы).

Тема: изучить на съезде памятники Новгородской древности и  потом опрашивать народ, узнать живое отношение к этим памятникам, не  археологическое.

Типы: малиновый викарный – как лампада теплится в розовом  стаканчике. Вечно волнуется, и на всякое волнение – улыбка на розовом  лице горит, как лампада в розовом стаканчике. Апухтин. Кланяется, будто  кидая свою голову в пропасть, с баками, бритый, глаза мутные,  коллекционер, на всех выставках выставляет свои коллекции. Арсений,  жеребец, усвоивший дурную привычку: когда говорит, торжественно возводит  очи горе и тут же, будто не найдя там ничего, быстро опускает,  вскидывая холкой, и опять вскидывает, будто перед ним три яруса: земля,  публика и небо. Директор тверской гимназии (Аверкиев) очень мил и добр  (археологи больше других сохраняются). Московские ученые: толстяк ломает  надвое франц. хлеб, будто подкову. Лучницкий, заменивший любовь к  женщине любовью к старине. Директор говорит, что все в женщине, и  женщины коварные.

Типы губернские. Старинные здания времен Александра I,  дух губернатора, губернское правление и присутствие. Полукруг. Архивная  комиссия.

Черный (Цвиленев) – думают, что умный и много работает, а  он так сидит. Молодой камер-юнкер ничего не делает, посвистывает и  напевает. Непременные члены и советники: князь, важный, но без грима,  румяный, с военной выправкой, извозчикам не платит, извозчики его  боятся. Полый Сучок [Масальский]: нос тонкий, как из бумаги вырезан,  голова толкачом, а усы толстые.

Губернаторша верующая. Змея выползла из цирка, крестьяне  убили и принесли губернаторше: «тоже из археологии». Принесли какую-то  птицу с длинной шеей и положили на губернаторский двор: птица все пела.

Советник, который ничего не знает и всех спрашивает, как  ему быть (а закон на столе), вечно торопится, бегает. Другой тоже не  знает, а все пишет, хочет по-своему. Губернатор мечтает о времени, когда  у него все будут с высшим образованием. Университетский: бывают такие  университетские, что как с гуся вода.

Губернатор выходит в белых брюках, выгоняет чиновника, на  другой день является жена пострадавшего, он целует ей руку и переводит  бедняка на лучшее место.

У городского головы привычка позабавиться, когда видит  мальчика – дает ему гривенник и говорит, обругай меня скверными словами:  подлец, мерзавец. Мальчики не всегда соглашаются: очень уж совестно.  (Не такого ли происхождения это: мальчики ругаются, а мудрый голова  подзывает и дает гривенник: обругай меня!) (Вариант: Новгор. городской  голова, когда его ругают мальчишки, ловит одного и просит пойманного  обругать его за гривенник негодяем – мальчику, конечно, трудно бывает  это, но раз ученье головы плохо кончилось. Обругай меня воришкой,  говорит голова, мальчик и отвечает: вор!)

Мировой на суде просил женщину повторить, как она  ругалась, но она повторить не смела (и умный судья оправдал женщину:  ругалась вгорячах).

Петр Фед. Мигунов (Умен? Гений!). Гений сидит на стуле в  своей лавке, сыновья за прилавком, как кто войдет, подымется и будет  стоять, пока тот не уйдет. Если очень [почетный] – предложит выпить  чайку. В середине разговора скажет: «На жизнь бывают разные взгляды, мои  взгляды обыкновенные: как в лавке торгуем, так и в жизни. Жить нужно по  совести, подлости не делать и знать, что Старому хозяину рано или  поздно придется дать отчет. Как же это может быть, чтобы все так прошло,  непременно уж и там есть какая-нибудь да жизнь. Вот и все: мои взгляды  обыкновенные».

Утро в Новгороде; бродяги встречаются и закуривают. – Я не раздевался, под лодкой ночевал, а ты? – Я тоже под шапкой.

Два мальчика санки везут: идут на ту сторону за угольями.  И спорят: «Нет, Боженька. – Нет, Иисус Христос!» – «О чем вы спорите,  дети?» – спрашиваю. – «Я говорю, Боженька старше, а он говорит, Иисус  Христос».

Две барыни с корзинками разговаривают о прислуге: наняла!  Слава Богу, хорошая и прочитать может: увидит «Булочная» и прочтет  «булочная» или «мясная»...

А это... Кто это барыня? Мамзель! Петербургская блядь  возвращается на родину в престольный праздник, ее манит честность, за  деньги в своей слободе она первое лицо и благодетельствует...

Русские маленькие церкви только теперь, когда разучились  строить, кажутся маленькими. Древние церкви, если аршином измерить, то  меньше теперешних, но никто не скажет, увидев их, что маленькие церкви.  Кажется, величина памятника зависит от пропорции его, положения,  соотношения с другими предметами. В Новгороде, где на каждом шагу...  старинная церковь, где, изучая памятники, можешь себе вообразить, что  живешь... в каменном городе, и весь город состоит из церквей, все  кажется маленьким в сравнении с этими древними стенами, аскетически  суровыми, с узенькими щелевыми окнами. Вглядываясь в суровое величие...  древнего Великого Новгорода, – вся... жизнь... кажется миниатюрой.  Федор: «В старых церквах внутренности больше было». Вид Новгорода: видны  старинные церкви, а новые незаметны [нет пропорции], и между старыми  высокими церквами маленькие домики. Церквей так много, что стоит только  подумать о них, как древний город воскреснет, а новые дома кажутся  церковными караулками. Дом-канарейка.

Читают о падении Новгорода, сводя его к внутренним  причинам: внутреннее разложение и отсюда сила врагов. А я думаю о  прошлогоднем своем анализе Сашиной болезни (внутреннее разложение).  Законы духовные: борьба добра со злом, законы внешние <зачеркнуто: я –  хозяин мира>.

Но с другой стороны, помимо меня, моего мира, в  окружающем меня мире внешнем – изменения, независимые от меня: сто лет  тому назад вспыхнул водород на потухающей звезде, и свет от вспышки  через сто лет достиг земли, и это небесное явление как-нибудь повлияло  же на жизнь? Причем тут я? И когда сосредоточишься на этих внешних  явлениях, то мало-помалу исчезает вера в чудо, в Бога: так, вероятно,  возникло нынешнее безрелигиозное отношение к миру – человек оглянулся  вокруг себя.

Ярославово дворище, где было вече. Теперь тут лавчонка со  всяким хламом и много церквей, маленьких, суровых новгородских церквей  съютилось. В одной церкви над дверью полукруглое отверстие и над ним  изображение распростертого Спасителя, а из отверстия слышится хохот:  там, за стенами, как раз под Спасителем, целая семья чай пьет. Живут  там, будто птичье гнездо. Я позвал: «Сторож!» Из-под Спасителя  высунулась голова и рука со стаканом чая.

Над главою Ангела в огненном кругу облачный Спаситель в  червленом хитоне с голубой хламидой, перекинутой через левое плечо,  благословляющий обеими руками. Над главой Спасителя четвероножный  золотой престол, на коем среди огневидного Серафима раскрытая книга.  Ангел-хранитель припадающий. Сребропозлащенная риза.

«Писари, писари, о писари! не пишите мя благословляющей  рукой, напишите мя сжатою рукою. Аз бо в сей руце Моей сей Великий  Новгород держу. А когда сия рука Моя распространится, тогда будет граду  сему скончание».

Основан монастырь Никольский, и в тот же день Никола приплыл из Киева.

Ильинская церковь на Славне. Икона «Покров и Стена  необоримая». Остров Березай – латинский поп в его светлице увидел образ  [на двери] сотворен.

Мирожский монастырь. Икона «Проста Царица одесную Тебе».

Возле Ярославова городища у Волхова много детей копаются в  хламе. Один находит какую-то железку, и все бросаются: «Нашел? Что  нашел?» Видно, и дети тут стали археологами.

Мещерин – барин – организатор Союза русского народа. Лазаревич – черносотенец.

Шли против барина, в каждом барина видели... который царя обошел, царь – святое... гнездо... у нас общество, а они для себя.

В 905 году нас как ошпарило, прошло, огляделся я вокруг себя и весь народ проверил.

Общество у нас (черносотенцы), а они для себя. Между тем, они именно для общества (интеллигенция... земцы), а эти для себя.

Ругать критикуют тех же господ, сами господа и господ  критикуют? мальчишки, которых сечь нужно; а там вечное святое (где Царь  <3 нрзб.> и Воля).

Элемент буйный, элемент несправедливый. Святая власть.  Лазаревич – тип раскидистый, мятущийся, взорванный неожиданно,  выпущенный, как зубр из капкана...

Значит, «общественный деятель» в глазах черносотенца  кажется противообщественным, потому что у него основной исход – свобода,  а у черносотенца – воля. Свобода – закон, ограждающий личность; воля –  беззаконие, ширина земли, при которой должна быть палка, иначе люди  съедят друг друга.

Свобода – существует исключительно для личностей, для  всех нет свободы, потому что «все» – не все личности, во всяком случае,  не согласные личности и сходятся между собой в узлах материальных,  потому-то и разделяется мораль на личную и общественную.

Закон духовного развития (личного) основан на риске,  беспощадном отношении к себе, а закон жизни других, их материальной  жизни – на сохранении: и потому к себе я должен быть беспощаден, к  другим милостив, других я должен устраивать, кормить.

Типы: бороволок (Большаков).

Александр Яковлевич Заболоцкий, перевозчик, бороволок.  Попали в непонятную (17 октября). Михаил Горелый да Михаил Лисичкин  прибежали к вам, а вы, помните, граммофончиком наслаждались... Толпа  идет с одной стороны, толпа идет с другой стороны, куда нам деваться,  попали в непонятную. А помните, Алексей Митрофаныч тут подвернулся. «Это  красный», – говорят на него и окружили. «Нет, – кричит, – ребятушки, я  не красный», – выхватил царский портрет, отрекся трижды, как апостол  Петр, и пошел впереди.

Законное основание для личности – в деревне, в городах  живут хаотически, каждый [человек] для себя живет, а общее делается само  собой на веру (как складывается понятие о хорошей жизни как общей  цели), в новом строе узаконивается, и вот то, что личное в закон входит,  это не нравится (кажется, будто за чьей-то спиной кто-то хочет для себя  устроиться).

Мужики, обряженные в шутовские костюмы, едут, те же самые бороволоки, но живут на светлой земле.

Ушаков, Кулебакин. Это похоже на узаконение смертной  казни в славянские времена: каждый убивал, а когда узаконили казнь –  содрогнулись. «Рано начали», – осуждают молодых, и оттого все попали в  непонятную – худой момент: дуть и бить наступил...

– Что вы ребята, мы такие же, как вы! – Нет, батюшка,  знаем мы вас. – И начались счеты личные: обиженный бил обидчика,  работник бил подрядчика, муж бил любовника жены. «Ему надо поддать» – на  кого у кого зуб был, тот того и бил. Что делали в это время женщины?  Надзыкнули хорошеньких ребят... пристав-полицмейстер. Избили молодежь,  разгромили земство, женскую гимназию и собрались в гостинице Соловьева  обсудить, что дальше делать. Сашка-поездошник сказал: «Что там за душой,  надо бить, у кого магазины»... другие – бить хозяев. Стали вспоминать,  каких хозяев бить: первее евреев, а потом у кого на кого зуб был, тот  того и называл. Мужики твердили одно: «бить барина», и тут всякий мелкий  служака барином стал.

Лазаревич не согласился – избили Лазаревича, и союз распался: одни говорили – бить только...

Некий человек изготовил для интендантства тысячу пар  туфель и, чтобы иметь большее значение, надел значок «Союза русского  народа». Генерал увидел значок и отказался взять туфли.

Слово «свобода» и выступление компании... с манифестом о  свободе, переживание Вани, его трагедия: он принимает красоту за добро и  видит, что добро с «их» добром расходится. Погружение его на дно, и вот  оттуда весь хаос Сборной улицы, значит, нужно описание чувств Вани,  естественный результат которых, знакомство с людьми, погруженными в  вечные законы природы, обломки плывущей по волнам природы... собор,  базар ввожу в реальность, и лейтмотивы: вечные законы природы и по  образу их церковь...

Водка, подкуп, все дурные привычные стороны жизни  захвачены с собой (как без этого?); высокий бледный, волосы всклокочены,  руки огромные неуклюжие, желтое лицо, желтые волосы, усы – все желтое;  вступили черносотенцы и [много] делали зла и вдруг переворот в другую  сторону. Обрисовать его переворот.

Легенда о разорванном портрете царя – основа для разгрома  гимназии: вытащили на улицу дневники, журналы, от бумаг вся улица была  белая. Митинг молодежи в Летнем саду (встречная толпа, выстрелы), Была  ли основа для легенды – среда православная? Люди без завтрашнего дня с  вечными законами: Сион, гадающий на пальцах.

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/bogoiskatelstvo-1911.htm

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded