dem_2011

Categories:

Михаил Пришвин. КРЫМ (3)

Михаил Пришвин. КРЫМ 

В кофейне Судака: Кейфах Хорум Корван-оглы. Кейфах –  хозяин, сидит за столом, на нем феска, толстые черные усы, лицо с  тонкими чертами... утонченное, а глаза прекрасные; когда он задумается –  обращены куда-то в другую сторону мира, куда-то на Запад, где солнце  садится и где женщины прекрасные... бескорыстные восточные искрятся его  глаза. Но вот кто-то спросил чашечку кофе, и он тупыми черными глазами  смотрит на спрашивающего и – странно! – понимает тупыми глазами. И  кажется тогда, что есть вторая душа на земле.

Скиф пришел и пьяный...

Образ татарина-созерцателя... лентяя, раздвоенного:  «кулак» Мехмет и «жулик» с прекрасными глазами, предлагающий купить  участок. Если есть мешок хлеба на неделю, то зачем думать о другом  мешке, пока не съест, не станет работать.

I. Весна.

Крокус

клочок поля

омелы

держи-дерево

орех

сели

II. В Узунджи: морозец, как у нас осень в октябре.

III. Шторм-хаос

IV. Черкай

Караим: у караима есть что-то неподвижное и тон... во  взгляде как у филина, только тот, когда долго смотрит в лицо, кажется, и  ушки филиновые показываются. Филин, филин! неотвязно потом лезет  нелепый образ человека-птицы.

На фоне татарской обывательщины как резко выделяется русский человек – сила протеста, молодость.

Отузы в глубине и Генуэзская крепость... Приятно, когда  видишь виноградники, но большинство их принадлежит не татарам, и их уже  охватили строения, где филоксера – болезнь... дачники: себе винограду  хватит.

Погода – мать: был туман в Отузах, с туманом приехал,  утром – туман! – но в крепости свет; тут [дачи] русские на склонах –  прямо на хаосе довершены, и так величественно-холодно; так просто и  красиво в простоте: камень и море; история-мгновение, дома-дачи-цветы,  на мгновение вырастающие, бактерии, что уже и стыдно думать о родных, о  погоде, весне; кажется, тут вечно...

Тарпейская скала: я думал, что вот упасть – и бросались и  разбивались о скалы... и как это красиво, когда большие люди и война, и  как страшно: коварная пушка в окопах и веревка на шее. И <1  нрзб.> наверху, что все это не так понималось: церковь наверху и  татарская могила, и вопрос: о смысле готики и магометанства: татарская  масса, [личность] поглощающая, а там личность – и что же такое личность:  почему европейцы будто бы дали личность, а мусульмане – массу.

Погода... как мать... спускался к даче – цветет миндаль, и  вдруг так тепло, так прекрасны эти цветущие деревья и пустынные горы,  громоздящиеся одна на другую, и <1 нрзб.> где-то желтый и труд  удивительный: преображение берега людьми для мирных целей.  Интеллигентный хозяин: для общественных целей пожертвовал все свои  деньги, и шурин д-р Фогт и Егерь.

На четыре-пять месяцев квартира в две комнаты и кухня 200  рублей, комната квартирная 25 руб., комната с верандой 40 руб., не на  море 20 руб. и есть в 15 руб. и музыка... [Новые дачи] и особняки в три  комнаты 250 руб. Страдания из-за воды: воду бочками.

Погода – только хочешь рассердиться, и вдруг в ту же  минуту такая роскошь, так все ожило, что стыдно становится, и винишь  самого себя, и покаялся, и все зовут вот сюда, на самое море. Но только  сказали это, вдруг тут же и холод, и опять самому совестно за свою  слабость, что поддался очарованию минуты. И, в конце концов, уезжая,  конечно, видишь, что погода ни в чем не виновата и не думает о нас: она  здесь по своим законам, когда улыбнется, когда рассердится мгновенно без  всяких причин.

Маслины

Бурки, новая дача: тысячелетняя маслина срубленная, роща маслиновая, и среди нее возвышается дача в мавританском стиле.

Бахчисарайская луна и солнце

Путник вздымает руки [вверх]. Стаи собак голодных. Дети и  мать влекут кустарники держи-дерева, испугались... Галки вихрем.  Муэдзин на минарете Бахчисарайского дворца. Каменные сфинксы. Горные  впадины – вид Бахчисарая, кофейня [сверху], башмаки. Как мне палку дали.  Луна и косяк гор и тополя ханского дворца... Лунные женщины. Летучие  мыши.

Соединить: Чуфут, газзанов, Соню, Бахчисарай, Феодосию и луну, Севастополь – выстрел, аэроплан, дети и телескоп: Сатурн.

Цепь: Чуфут – газзан – Соня – Солнце – Луна – Джейлау, пещеры-пастух.

О влаге

Бывает, [боишься] весны: когда рано сбежит вода и  распустятся деревья (ранняя весна – страшно!), и вдруг жарко, и  земля-зола, и птицы пугаются и не поют, все прилетят и ждут...  (граммофон и соловей). Так и тут: диво-деревья цветут, сухие  виноградники без поливки. Леса вырублены, лавина воды даром, и в  результате жизнь камней, русло реки и рядом держи-дерево... пустыня;  даром прокатилось. Источники: из-под скал.

Весна севера и юга.

На севере не бывает того старчески-расслабленного  состояния природы, когда жара, все цветет, но не живет (от недостатка  влаги), там жизни много: всегда или сурово, или по-детски чисто: старик и  ребенок.

Весна: березы и морозец ночами, темные ели и сосны как сердитые староверы.

Крым – непочатый край

Треневы. Коктебель. Пахота плугом. Дача Алчевской и  Авдотьи. Вид на лиманы с Кошки: город, скалы и можжевельники... Орех и  семья Узунджи и Мордвиновы: малоземельные 10%, сторож земли. Непочатый  край и переселенцы; Белокопытовы, Кузьмин, Богдановы, леса под Ялтой для  санатория...

Воздух Крыма.

Коррэспондэнт, кор-рэс-пон-дэнт!

Весна. В Ялте дом Мордвинова – зяблик поет: на два месяца  раньше... К приятелю: миндаль: с января цветет. Ненормальная погода!  Зяблики [не] улетают.

Когда у нас в Средней России после дружной весны вдруг все зазеленеет и дождя нет, то вот так же природа в Крыму.

Ключ к вальдшнепу, к гусям...

Как будто палитра, краски разведены для того, чтобы  строить весну: из этого материала создается весна, там запах весны,  здесь только пробы, муки...

Все, не стесняясь своим цветом, цветет... Когда зимующих птиц застанет холод и гибнет масса птиц: вальдшнепы...

Движение.

Поломанный автомобиль и <1 нрзб.> шофер.  Проклятие... [ехать] на лошадях. Лошади – существа инфернальные: гудок в  горах – Невский Сепаратор!

От какой части населения: демократической или  аристократической? Крым есть часть России. Первое, что встречается:  держи-дерево и пустыня гор. <1 нрзб.> русского купчика за табаком и  свежими улитками.

Сирах – широкий. Просто южный ветер. Нет, не просто: вот  какое значение. К движению – автомобиль: звезды над Черным морем, шиферы  и оползни: Черное море отравленное. Я погружаюсь на дно моря и слышу  сверху высоко над собой... оползни, шиферы, шифер! После я понял их...  сказку южного берега...

Медведь.

Земский начальник: иду без оружия, а вдруг медведь? Может  быть, медведица в интересном положении... и не одна... как может  медведь... Дачи, дворцы, из головы не выходит медведь: полезнейшее  животное, леса охраняет.

Сказки.

В старину путешественники умели рассказывать небылицы о  посещенных ими странах и тем совершенно испортили репутацию рассказчика в  наше время. Стали бояться басен и сказок. Явились  путешественники-ученые с вычислениями и фактами скучными, и после  начались экскурсии с целью общественной и путешествие [стало] простым  уравнением. Сказка, основанная на факте, чудеснее факта. В старину  любили рассказывать сказку как действительность, почему бы не рассказать  теперь действительность как сказку...

Необходимо это: я помню, в детстве мне привезли из Ялты  разноцветные камешки и ракушки и рассказывали, будто там у них [горы] и  если захочешь, то можешь подняться выше облаков. Облака... небо, а там  за облаками: чудесно! Меня факт не страшит! [верю] в сказку о  разноцветных камешках. Ничего не утаю, на все смотрю и сказку вижу.  Необходимость сказки – вот что заставило меня ехать на юг, это детская  сказка о разноцветных камешках, даю слово ничего не выдумывать и  расскажу, как я встречал на юге весну...

Сказка о Жар-птице.

С мечтой о жар-птице я собрался на юг и взял билет в  Севастополь, чтобы проехать всю Россию и очутиться на юге 24 февраля.  Когда я выезжал, был торжественный день и весь Петербург был увешан  флагами. Экипажи... там моросил дождь, инфлюэнция. Дальше: движение,  Крым с автомобилями и Кошкой – курорты.

Кто жил в Петербурге в доме без лифта и поднимался по три  раза на шестой этаж, тому уже не страшны Крымские горы. Не о трудностях  и опасностях путешествия, не о Севере хочу я писать в этот раз, а все о  том же волшебном колобке: как он опять увел меня в неведомую мне  страну, где другое солнце, другие небо и земля, и трава, ее покрывающая,  и сказки. Все новое – главное, сказки другие... Бывают сказки весенние и  бывают сказки зимние, и, пожалуй, можно сказать еще летние сказки, но  уж осенняя сказка – как-то не хочется рассказывать. [Пусть] глубокий  старец или бабушка [рассказывают] детям сказку о жар-птице. И дети  встречают весну... и вот под звуки сказки слетает с крыши голубь в  полдень в капель... В полдень весна начинается... и заря утренняя, и  заря вечерняя. А потом зори расходятся одна к вечеру, другая к утру,  полдни разгораются, и вот жаркий день, и сказка уходит в тьму ночи. И  чем (ярче) горит жар-птица, тем глубже прячется сказка. Лето все в  труде... Осень вся уходит в себя – и зимой снова начинаю сказку об  Иване-Царевиче и Жар-птице... Что же это значит? Иван-Царевич поймал  свою птицу– и нет сказки.

Я не забуду никогда одну зимнюю ночь. Мы ехали из  Новгорода в Гатчину и в Тосне долго дожидались поезда. Ночь и станция,  на диване спит мой мальчик, и мы возле него дремлем... Утром на рассвете  бодрость радостная... глубокие снега. И вот что-то мелькнуло.. Что-то  золотое? Вот опять мелькнуло. Это солнце восходит... Мчит золотое, мчит  за поездом. – Это жар-птица летит! – сказал я мальчику. – Слава тебе,  Господи, сказала старушка, – Спиридон-солнцеворот пришел, теперь уж  больше света. – Жар-птица летит, – повторил я мальчику. А он так  серьезно смотрел и не улыбнулся. – Она живет в этом лесу? – спросил  мальчик. – Да, в лесу. – Мальчик верил этому, и все, улыбаясь, смотрели  на него. А жар-птица все летела и летела за лесом, и все светлее и  светлее крупная звезда... жар-птица летит... Я смотрел на мальчика...  жар-птица летит... – Жар-птица? – спросил я. – Да, жар-птица – ответил  мальчик... и вдруг солнце сразу вышло из леса и уж там... на высоте  больше не летит. Лицо ребенка было серьезно... – Слава тебе, Господи,  стало светлее. – Жар-птица остановилась! – говорит мальчик. И я видел,  что он уже не... и знает, чем больше обман.. жар-птица все равно...

С детства я думал, что жар-птица живет где-то на юге...

Охотники.

Цветет магнолия, а вспоминаю о болоте: как цветет болото моховое! Комаров! Доступно только избранным. Комаров!

Земская деятельность есть какая-то общественная поэзия –  ялтинская особенно – и у каждого своя, маленькая: у председателя –  охота, у санитарного врача – <1 нрзб.>, у дорожного техника –  оползни и шифер.

Какой Крым? Что-то вкусное, сладкое, похожее на крем  представлялось мне, когда я старался вообразить себе Крым на Невском.  Была масленица и царские дни. Я спешил к севастопольскому поезду с  припасенным задолго еще билетом в кармане. Началось одно из моих  весенних путешествий в новые, неведомые мне страны. Чудесным до сих пор  кажется мне это весеннее соприкосновение моего тайного, никому не  интересного мира с миром большим, интересным.

В этот раз я хотел где-то на юге найти весну в Феврале и  привезти ее в Россию, на север. Крым был только этапом в этом моем  путешествии. Крым-крем, сладкое блюдо. А в путешествии, я понимаю, как и  все русские странники, необходим труд, почти пост, необходима вера в  припасенный в кармане кусочек бублика и запас горячей благодарности  тому, кто бескорыстно покормит в пути и укажет дорогу. Без веры в  священный бублик нельзя понять новую землю и людей, на ней обитающих. С  этими мыслями, торопя извозчика, я выехал на Невский в длинный ряд  экипажей, автомобилей, трамваев. Трепались мокрые флаги, толпа глядела  на бесчисленные электрические лампочки и взлетающие далеко где-то  ракеты. Поскорее, поскорее бы только выбраться и не опоздать к скорому  поезду. Вдруг поднялась палочка околоточного, что-то случилось впереди, и  все движение было остановлено. Огромный флаг над моей головой качается и  обдает зимним дождем, качается и обдает. А лампочки, не утомляясь, не  мигая, не коптя, какие-то глупые, как бараньи глаза, и толпа собравшихся  глядит в эти глаза исключительно для этого, и я между ними, собравшийся  ехать за весной... Опоздаю! От скуки беру сюжет, соединяющий Крым с  Петербургом, и разрабатываю.

Недавно у нас упала с четвертого этажа кошка, любимица  нашей квартирной хозяйки. Было это ночью, кошка с пробитым боком  корчилась в кухне на постели прислуги, хозяйка, одинокая женщина, была  подавлена горем, рыдала и бегала от телефона к кошке, от кошки к  телефону. Никто из ветеринаров не хотел ехать из-за кошки ночью, и все  отсылали к одному специалисту: он исключительно лечит кошек и один на  весь Петербург такой. Было уже далеко за полночь, когда мы, наконец,  добились звонка к этому особенному ветеринару. И так мы заинтересовались  все им: какой он должен быть, этот человек, посвятивший себя лечению  петербургских кошек, что и не думали расходиться по комнатам: окружив  раненую кошку, поглаживая ее, успокаивая хозяйку, в туфлях, без  воротничков, стояли и дожидались. Все мы думали, что знаменитость в  цилиндре с сигарой в зубах – счастливый шарлатан. Хозяйка спорила: друг  кошек не может быть таким человеком. И слова ее оправдались: вошел  господин очень серьезный, вдумчивый и такой в то же время полный  достоинства, что всех нас расположил к себе необычайно. Когда была  окончена перевязка, мы спросили его, что заставило его лечить  исключительно «маленьких пациентов» (так он называл кошек). – Я лечу не  кошек, – ответил ветеринар, – я лечу людей. Петербург – это город  одиноких, неудовлетворенных людей. На почве неудовлетворенности  возникает особенная загадочная болезненная страсть к животному. Часто  бывали случаи, когда вылечить животное, значит спасти человека. Я лечу и  кошку, и человека.

Ветеринар рассказал множество таких случаев. Из них меня  особенно поразил один, когда муж выбежал на лестницу, упал в ноги  доктору и на коленях просил спасти Ляльку: спасете Ляльку, значит,  спасете жену. – Ведь у нас нет детей, у нас нет детей, – повторял  обезумевший муж. А другой случай был с богатой генеральшей: кошки  страдали инфлюэнцией и заметно хирели. Всю зиму доктор лечил их, и  ничего не получалось, кошки хирели. Генеральша высказала как-то неловко  свою претензию, а доктор, обиженный, воскликнул: не могу же я для ваших  кошек переменить климат! – Почему же вы раньше этого не сказали, –  удивилась генеральша, – отправьте их в Крым!

Тогда вот и случилось это, по-моему, замечательное  событие: в золоченых клетках, в особом вагоне, с особым человеком  поехали генеральские кошки в Крым <зачеркнуто: по голодной России>  Вот правдивая история, услышанная мною от ветеринарного врача,  [интересный] сюжет. Все для меня интересно в этом сюжете: генеральша, не  имеющая детей, генерал, рыдающий на коленях перед доктором,  труженик-ветеринар. Он, вероятно, из духовных: большинство семинаристов  теперь поступает в ветеринарные институты, духовные врачи человека  становятся врачами животных и, естественно, не удовлетворяясь, опять  возвращаются к человеку, лечат животных для человека, и в результате  чудесное звено, соединяющее Петербург с Крымом: по голодной России в  золоченых клетках в необычном вагоне едут генеральские кошки. Как же они  едут, что говорят овчинные тулупы, [встречая] на станции кошек. Нельзя  ли сделать ветеринара влюбленным в генеральшу: он был семинаристом, она  пансионерка Смольного института; аристократка и демократ-попович  разошлись и потом долго, долго через много лет сошлись на кошках...

Мы стояли – минут пять, не больше, но такая это была  минута, что, умей я записывать все, что думаю, вышла бы целая книга о  кошках. Но как только мы двинулись, я забыл все, хотя сам сюжет не  оставлял меня. И за все время моего путешествия в Крым время от времени  возвращался.

Снега, снега... Лозинки. Москва. Орел. Курск. Вся Россия в  35 часов за вычетом первой и второй ночи. Какая тут возможна речь о  путешествии генеральских кошек. Голодная Россия их все равно не видит,  это дело тайное, но сюжет все-таки не выходит из головы. Я рассказываю  нотариусу: сошлись с ним на охоте. – А вы, должно быть, литератор, –  спросил он, – из новых? Нехорошо. – Да как же, помилуйте. – Ну, что это  значит, объясните пожалуйста. – Нотариус назвал одно произведение,  другое, третье. – А вы не понимаете? – говорит выразительно. – Честное  слово, не понимаю. – По-моему, вся ваша новая литература –  издевательство над человеком. И опять стихи пошли. Ну, зачем это? Ведь  это, по-моему, все равно, что машинкой усы прикручивать... А между тем, я  сам поэт: все охотники – поэты. Самые лучшие люди – охотники. И опять  живопись. Какая живопись! Сплошь декадентщина, безобразие. – Зачем так, –  останавливаю нотариуса. – Изберите как следует, назовите кого-нибудь,  кто больше всех вам не нравится, самого декадентского и разберем. – Да  вот хотя бы Левитан, какое безобразие. – А вы видели? – Видел у знакомых  рисунок: лошадь вверх ногами. Какое безобразие! Левитан, по-моему, хуже  всех. Так вы, стало быть, из новых? – Не все ли равно? Ведь вам  нравится сюжет с генеральскими кошками? – Это очень правдиво.

Есть сладкий и горький миндаль. Этот? Был сладкий, а теперь горький.

Они заслужили страданием. Так, стало быть, и за них кто-то болел, и страдал, и жил, пока стала черемуха прекрасной.

– А есть тут черемуха?

Я искал, но не нашел, говорят, будто есть, но только  наверно уж она не такая. Я люблю кипарисы: чем старее, тем прекраснее – и  они тоже – чем старше, тем прекраснее. Это одна из тайн, которую нельзя  передать... и Бог знает, за что страдают люди. Писал, был день яркий...  Холодно стало... Берег суровый стал, море. Шифер и оползни! Я иду с  ними и спускаюсь на дно моря: оползни и шифер.

Яйла какая-то – вот слово преследует... Выхожу на поверхность.

Утром я обошел весь курорт: описание курорта.

Всем нужно что-нибудь делать, сидеть и дожидаться всем,  невозможно там... медленно, все так медленно и... не успевает. Я не  прощаюсь с Россией, я... Это только так говорят, что пешком: автомобиль,  Байдары. Берег! весь берег от Байдар – пустынные дачи и охотничьи...  Ялтинские сказочные богатства.

Если бы в Крыму, как у нас, были бы частые дождики, то  был бы Крым – рай земной, и всякие деревья, всякие цветочки там росли бы  в диком лесу. Но сухо в Крыму, и потому растут там в диком виде деревья  только с сухой душой: сосны и можжевельники. А все же говорят, будто в  Крыму и кипарисы, и лимоны, и всё... абрикосы, персики – всё посаженное и  с большой заботой выращенное. Без человека... [пропасть] в Крыму.  Значит, на человека нужно смотреть. А человек... что такое человек? Как  все думают. Звук пустой. Человек есть капитал. Без капитала: нет воды,  нет природы и нет человека (выжить [в целом] охотнику Коробьину).

Атлантида Попову: цивилизация повторяется.

Бегунков – строитель. Доктор да строители.

Уст[ами] охотника: пустить англичанина. Как пустить,  англичанину нужен свой собственный клозет, без клозета не пойдет (к  Форосу: не выйдет!)

татары – караимы

Яйла – дачи

Ялта – берег

дети – рай, море

идеальный курорт – имение

Симеиз.

Селям-башня. Мавританский дворец там с огромными окнами  и... окнами и... полукружки, чтобы все они были наружу. Я занял комнату в  башне этого дворца... Дамы скучают. Хоть бы один мужчина!  Путешественницы: старушки из Алушты...

Я спрашивал у всех, возможно ли подняться на Ай-Петри и в  Бахчисарай по Яйле – мне все говорили: невозможно! И был я на  метеорологической станции, там тоже сказали: невозможно.

Я [зашел] отдохнуть в турецкую кофейню. Возможно ли  пройти на Ай-Петри? – спросил я соседа. Он грек. – Невозможно, – ответил  он. – А вы откуда? – спросил он. Я сказал: – Из Петербурга. – Ну, тогда  возможно, – ответил он, – кто жил на седьмом этаже и поднимался раза  три в день, тому все возможно. – Будет шутить: я спрашивал в Горном  клубе и в метеорологической станции, говорят, невозможно. – Ну, значит,  невозможно! – Да как же вы сейчас только говорили, что возможно. – Нет, я  сейчас говорил, что невозможно, а когда вы пройдете, будет возможно. – И  хитро засмеялся. – А как вы думаете, все-таки можно пройти? – А вы  откуда? – Из Петербурга. – Ну, тогда можно: кто жил в Петербурге на  седьмом этаже и три раза в день поднимался, тому уже горы не страшны.

Чепуха, но меня весь этот разговор ободрил и... по легкомыслию, грека взял... проводника. Будь что будет, и я...

На Ай-Петри есть метеорологическая станция.... мне  спросить по телефону: возможно ли пройти туда и потом по Яйле в  Бахчисарай. Но телефонный провод был оборван, и сказали в Ялте, что  пройти невозможно. Я спросил еще в Горном клубе – этому очень удивились и  тоже сказали, невозможно. Тогда я решил обратиться к населению и пошел  [на] их базар: не может быть, казалось мне, чтобы местные простые люди,  хотя бы при самых [трудных] условиях, не показали самой короткой и самой  дешевой дороги: через Яйлу в Бахчисарай. На базаре я спросил армянина:  возможно ли пройти к Ай-Петри и дальше в Бахчисарай по Яйле. –  Невозможно, – ответил он. И, подумав немного, спросил, откуда я. Я  сказал, из Петербурга. – Ну, тогда возможно, кто жил в Петербурге и  поднимался на седьмой этаж, тому уж не страшны наши горы. Возможно! –  сказал армянин. Грек, слышавший наш разговор, тоже сказал мне: возможно,  возможно! – Как возможно, – говорю я, – на метеорологической станции и в  Горном клубе сказали, невозможно, а вы так легко меня отправляете. –  Ах, так сказали, ну тогда невозможно. – А почему же вы сказали сейчас,  что возможно. – Я сказал для вас, а не для всех, что возможно, а когда  вы пройдете, то будет для всех возможно.

В это время подошел к нам молодой турок с широко  открытыми глазами. Серьезно и просто сказал он: он проведет меня на  Ай-Петри. Прекрасно было лицо... Я взял линейку, сел в нее с турком и  поехал до первой... Турок говорил плохо по-русски, я понял так, что он  из Трапезунда, ушел без [документов] от воинской повинности. – Как же  ушел-то? – спросил я его. – Дал фунт серебра офицеру и... через море. –  На лодке? – Нет, дал два фунта серебра капитану и... через море на  корабле. – Больше он ничего мне не мог сказать о себе.

1. Рай. 2. Ай-Петри. 3. Яйла. 4. Бахчисарайская луна. 5. Херсон. 6. Ай-Петри и берег.

1. Осман № 3., видение. Алупка. Непременно использовать  тему: Ай-Петри – видение, Алупка – рай. Рай. Граф Воронцов – художник,  хочет на землю рай низвести, и что из этого получается? может быть,  соединить эти Ялту-Ай-Петри и... Сюжет: просыпаются... Дух. Если героя  взять... нельзя.

В Ялте нехорошо только впереди у моря, а в глубине ее  есть роскошные улицы и аллеи кипарисов и пирамидальных тополей. Раз мы  шли с моим приятелем по такой улице, он вспоминал свое детство:  привозили его сюда маленьким, и жил он в пансионе какой-то бедной дамы,  сохранились о ней хорошие, светлые воспоминания, вспомнил имя, фамилию  (П. И. Агафонова), дом. По детской памяти стали мы искать дом, бродили  мы там и тут, наконец, пришли к роскошному... не дворец. Тут мой  приятель остановился: я хорошо помню, тут дом стоял. Мы... и спросили:  ничего нет удивительного, дама твоя... Но приятель мой: то была... П. И.  Агафонова... Это было так удивительно, оба мы стояли пораженные и  извинялись...

Она был в большой нужде тогда, кое-как перебивалась,  помню, что... ее покупки – какие-то клочки земли, [пришло] в голову  продать их, ну пустяк был. Раз как-то пришел вдруг покупатель и  предложил продать... по 500 р. за сажень. Всего было 4000 саженей – два  миллиона, и стала жить счастливо.

Никогда я не забуду, какая луна светила, когда я на  моджаре ехал в Бахчисарай по долине Бельбека. Был я очень недоволен,  пока темно было и луна еще не взошла, на своего владельца моджары, что  он обманул меня, запоздал и не дал мне полюбоваться до заката солнца на  живописные горы Бельбека. Но когда взошла луна такая особенная, такая  большая и чистая, и горы – спящие черные львы и слоны везде стали  показываться – как хорошо вокруг – и я забыл про все.

Судак.

В Судаке я долго не мог простить горам, что они  совершенно лысые. [Когда-то] стоял сплошной корабельный лес. Я не мог  простить горам за то... не могу простить по-человечески лысину. И  все-таки я простил... Было это в часы расставания с ними. Генуэзская  крепость и...

Покупка земли.

О счастье по дороге в Ялту мне пришла в голову такая  мысль: был некогда на свете первый неудачник, наивный и добрый человек  из русских помещиков средней полосы, ему не повезло, и он вообразил  себе, [что] его описали, и продали с молотка имение – вот он и выдумал  это счастье [покупка земли]. Он очень любил землю свою, сад, крестьян,  хозяйство.

Симеиз – немецкий курорт, мавританские дачи, дачи –  мечта! «Эльвира»... «Новая Мечта». «Новая Греза». Мемет-татарин, повар,  снял дачу «Эльвира». Полковник посвятил своей возлюбленной, а повар  Мехмет снял «Эльвиру» в аренду... У всех мечта, но как только назовут:

«Мечта вторая» (назвал Али).

Дворец Воронцова мавританский…

Дикий Крым: проводник Мехмет.

Скалы тем хороши, что недокончены, и каждый по-своему  может творить, и кто-то докончил и назвал Диво и Кошка, и убийственно  стало смотреть. И вовсе не Кошка, и по-татарски значило совсем не Кошка,  а все увидели, что Кошка...

Моджары с табаком везут...

Алупка.

В кофейной чашки – турецкие башмачки, хозяин-проводник,  турки, приехали две дамы, и все выскочили: сюда, сюда! бескорыстно. Мимо  проехали дамы. Извозчик умотал голову полотенцем... и Бог знает что  намотано. И опять возвратились, и хозяин спрятался за занавеску,  священнодействовал с кофе: а гости один за другим заснули. Как в Алуште:  у железной печи: пан симеизский и римлянин.

Играющие черные глаза. Каждый говорит, играючи глазами.

Соня: – Видел сад? А я видела. Был на камне? А я была и т. д.

– Прибой рассыпался, пчелы гудят – весенняя нерешительность – прозрачность – миндальное деревцо – замерзнет...

Люди: Раннебурская пара: они прожили два имения, а у него в кармане бублик для собак и конфеты для детей.

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/krym-1913.htm

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded