dem_2011

Categories:

Михаил Пришвин. 1915 (8)

Михаил Пришвин. 1915

В Августовских лесах

(поездка на войну в 1915 г., 15 февраля– 15 марта)

Августовские леса – место ссылки в старой Польше. Генерал грибы собирал. Суеверное население. Белокурый белорус. Петербургские леса кажутся кустиками.

Волки пришли из Сибири так же, как птицы улетели: волков нет в России. Как чуют – да, как чуют волки? один к другому, значит, и чувствуют.

Волки и голодные люди, люди отстанут – волки следят, и пленные идут в надежде, что солдаты русские покормят, идут, как собаки, переменившие хозяина.

Попеременные наступления и отступления опустошили страну, голод стал на место любви к отечеству, и он стал повелевать людьми.

Живые картины: полки, идущие ночью по шоссе краем лесов, и полки после сражения, бегущие по тому же шоссе: «разбитого полка» священник пешком, вдруг пешком.– Немец виден! – Какой, пленный? – Нет, весь! – Ах, дурень ты дурень!  

Сидим у окна, а все время видно краешком глаза – бегут войска по шоссе, и долго это было: ходили смотреть аэропланы, вернулись – бегут, отправили транспорт, вернулись – бегут. И никто их не остановит и некому останавливать.

Разбитый полк собрался. «Соберутся»,– сказал капитан. А мы думали, вовсе пропали.

Артиллерист 73 дивизии. Бежит трубач:

– Ваше благородие, слезайте с лошади, убьют! Вдруг из леса руки хватают – немцы!

– А что же вы шашкой?

– Шашка где-то на жопе.

– Ну, револьвер.

– А револьверишка плохенький где-то на животике висит, ну, что это... Отвели лошадь к дереву, хватили залпом, как охнет лошадь, я что есть духу скакал, скакал и – в трясину. Вытаскиваю, вытаскиваю лошадь – вытащил. Слышу, собачка лает, я туда – деревня!

– Как же вы не подумали, что немцы?

– А не подумал, измаялся, весь измученный, все равно пропадать. Приезжаю, стучусь, и выходит старуха. «Немцы?» – спрашиваю. «Спят»,– говорит. Только сказала, выходит наш драгун. А старуха, видно, уж до того дошла, что и не разбирает, кто у нее, немцы или русские.

Вижу уголья, костер и человек возле лежит, пхнул его ногой: «Чего ты спишь, вставай!» Посмотрел, а у него и нос-то отъеден.

В этот раз не напрасно выли женщины, провожая своих на войну: поредел народушка, вот как поредело, бывало, идет лесной обоз молодец к молодцу, а ныне идут всё бабы да старики.

Солдат отлынивает: для одного раненого немца подводу взял и привез в Сейны. Немец с голубыми глазами.

– Откуда?

– С Рейна,– что-то про невесту сказал.

Когда раненых убрали и даже трясучего солдата, хотелось и немца взять: один остался, и жалко его стало, взял бы (сестра Мара).

Пять раненых отправили пешком с двумя собачками (собачки прижились к роте, и когда ранен был унтер, пошли за ним). Собаки в Августовском лесу.

Аэропланы в Сапоцкине: кругами, и вдруг выстрелы, стреляло неизвестно откуда, с земли, раненые, дождем, вихрем.

Перевозка, бледная сестра, руку развернули: покажи! князь затрясся. Офицерская комната – гусар о немцах: славяне мягкие, а там система.

Гусар против казаков. Сапер. Осколки из шинелей, как блохи, солдатами (1 нрзб.).

А в окне всё бежали и бежали беспрерывной лавиной. Прилетела и разорвалась шрапнель: откуда она, чья она, стреляли по аэроплану. И тут вышел капитан 73 дивизии и стал рассказывать, как его немцы схватили и пр.

Горка с вышкой, или Пун-гора – там пыль да дым, «чемоданы» и шрапнель.

Пленные мальчишки голодные и всё прут и прут, чуть сейчас– «Brot», кричат.

В Гибах в избе штаб дивизии, на диване соломой подослано, сидит начальник дивизии и соломинкой чай размешивает.

Горка с вышкой: нахалы! все шесть орудий на солнце поблескивают, и офицер с биноклем ходит, машет рукой: одна – недолет, другая – перелет, третья – попало, а потом начал огонь направлять туда-сюда, туда-сюда...

Из рассказа о (1 нрзб.): верхушки сосен сбросило, а место дикое, трубач бежит: «Ваше благородие! убьют!» Место дикое в лесу, и рад бы «сразиться с врагом», да глаз нет.

Мы последние пешие идем.

Расстрел своего аэроплана: паника, в панике палили и до того озверели, что уж в двадцати шагах в ручьи упали,а всё палили.

– За Неманом охраняли переправу... мне под козырьком было, вышел на лед, иду по льду – чик! чик! чик! вокруг меня. И опять чик! чик! – (1 нрзб.).

Страх о плене: им кормить нечем, режут...

Можно ли в плен сдаваться? – нельзя, телу своему не хозяин... Страх о плене, легенда о замученных, зрелище их унижения, все это создает представление, обратное тыловому, что в плен сдаться страшнее смерти, сдаться – жизнь с защемленным сердцем. Действует еще многое: приближение неприятеля – все это вспомнить и развить.

Телеграфисты сознательнее (это они с двумя собачками, гордые своим высшим достоинством), (7 нрзб.) первыми вступают в лес и везут катушку и, вешая проволоку на сук, на столбики, все пропустят, весь шум и гам... Старший телеграфист, проводя, вернулся – он был пустой, сторожевые телеграфисты стояли у костров поодиночке. А может быть, в лесу нарочно (2 нрзб.) пропустили и сейчас будут снимать (засада).

Обоз шел грудой, и вот прошла последняя телега с граммофоном (1 нрзб.) и скрылся, кивая. Миша подумал, вот какой глупый бессознательный солдат (вспомнилась тетушка Наталия Ивановна и потустороннее, ничего этого нет: в лесу возможна такая радостная жизнь. Смерть – тупое небо... жизнь... но сознательно – я человек и вспомнил: человек – это звучит гордо. Вспомнил: мука – мукой и вспомнил: Смертию смерть поправ...).

Раненые, известно, льнут к офицеру.

«Снимаю линию» – получили приказ телеграфиста: с одной стороны входили немцы, с другой выходил телеграфист.

Капитан морской конной подрывной туземной дивизии.

В этих лесах везде есть немцы. А четыре солдатика всё не знали, что корпус погиб, и всё вели и вели сотни пленных, продолжая исполнять (1 нрзб.), за сотню верст было пройдено, и порвалась связь, а они все продолжали действовать, и телеграфист – связь.

Телеграфист стоял у костра и рассуждал: какое же право я имею трусить, мука мукой – простое рассуждение. Телеграфист в аптеке, на перевязочном пункте, пропустил все обозы.

Спали, не раздеваясь, в аптеке.

Обозное: пробивались полками, штыками, пехота, возмущенный автомобилем капитан, граммофон кивал, у разрушенного моста все сбились.

Князь – жизнерадостность: любовь к казакам, убил семь оленей в лесу Вильгельма.

Позы на поле сражения: руки вверх (у тяжелораненых тоже), солдат с вонзенным штыком, солдат перевязывает руку, окопы в лесу немецкие – русские, немецкие – русские, выражение лица: то спокойное, то детски-обиженное.

Обращение к населению: все голуби должны быть зарезаны.

Петр Романович Мальцев – старший врач Саратовского лазарета.

В тифозном поезде ехали две сестрицы-птички (тайная цель – поступить в кавалерию), одна [брюхо?] вытягивая, говорит:

– Вперед, вперед, не знаю, что бы дала, только вперед, вперед!

Другая, тихая горлица, под ее влиянием. Немцы стреляют, и всё видим один зеленый шлем, который руку вынимал, что-то сказал, и затем еще впереди стоял лысый, противный, лысый блондин, ну, просто лысый какой-то.

Сон в резерве

– Мне снилось, что я ранен шрапнелью.

– А мне, что я в плен попался.

– А я все отступаю.

– А я будто кормила пленных.

Ведет солдат пленного немецкого офицера, сапоги у его все спускаются, ему стыдно.

– Meine Stiefel! – говорит.

__ Ну, иди,– ответил солдат.

Прямо держится, как победитель, гордо улыбается, а уж какая тут гордость: сапоги спускаются. Солдат пожалел его, дает ему папироску, а она упала, и ему стыдно ее поднимать. Солдат поднял, опять подает ему. Я хочу покормить, чтобы устранить неловкость, а чей-то голос говорит шепотом:

– Вот хотели в Петербурге позавтракать.

Евреи – люди без земли, как растения в водяной культуре, видны все их некрасивые корни, у других не видно, а тут все наружу.

Заведующий хозяйством Саратовского Лазарета Грибков Степан Алексеевич.

Особоуполномоченный Красного Креста в Гродно кн. Куракин и уполномоченный кн. Кропоткин: один все видит худое, другой – все хорошее.

Младший врач Саратовского Лазарета Моисей Лазаревич Эпштейн.

На вокзале в Гродно все военные и один еврейчик, как черный алмаз с красной искрой, искрится, вспыхивает и все-таки помнит свое.

Только мужчины! все мужское, психологически исключено женское, и вот хорошенький солдатик делает мне честь, я отдаю, он опять – что это? Мы догоняем обоз, тот солдат опять отдает честь и еще, и еще, и улыбается.

Стратегическая глава

Наступать хорошо – все увидишь, а отступать – слишком быстро, в три дня очутились на старом месте.

10 Армия Сиверса – сменен за восточный прорыв. Вместо него – Нирдкевич, второй корпус – генерал Флуг.

– Почему вы знаете, что у нас боев не будет?

Закрытая дверь: издали сильнее и глубже можно страдать за любимое лицо человеческое.

Общая картина: едет поезд, в купе в офицерском вагоне разговор о сражениях, а за Неманом служили панихиду на высоте 113, тут был весь штаб.

Местные штабы: население принимает участие.

В общем, это был маленький уступ в лестнице наступления, одна сломанная ступенька, но казалось всем – такая маленькая ступенька, что о ней не знали даже в обществе. Это были просто демонстративные бои.

Немцы собрались в озерных теснинах. Их отступление было неизбежно, и казалось по видимым признакам, они бегут долго. Начальникам хотелось занять пункты удобные (город, квартира и проч.)

Уланы едут придерживать правый фланг: табачку дал, до 4-х часов решится дело их атакой.

Корпус весь хорошо держится, но 73-я и 56-я дивизии сдают...

Разведчик: рубит и не задерживается.

В офицерском вагоне говорили:

– Мне жалко их, надеются на что-то, а ведь ничего не получат.

– Как не получат? налог уменьшат.

– Ну, это что...

– Наверно, уменьшат.

– Нет, покорно вас благодарю, мира я не хочу – покорно благодарю, больше воевать я не намерен, я не намерен. Вот у меня жена умирает...

Дружинник из отряда Пуришкевича, тонкий знаток обозного, интендантского дела, коммерческого, этапного, черносотенец, и в литерную (1 нзрб.) и на все имеет ответ.

Люди

Мих. Мих. Герасимов – станция (2 нрзб.) долина – в одну точку – как будто весь свет за него цепляется.

Золотой гусар:

– Славяне мягкие, а у них принцип. Споры о немцах.

Артиллерист: кабинетный человек и идея расстановки вещей...

Пехотинец: красноносый капитан Сибирского полка: мы пешки.

Разведчики: улан «не задерживается» (1 нрзб.) смерть.

Саперный полковник.

Смертельно раненный офицер.

Игумен Нестор.

Генерал Бутурлин и его секретарь: распространен в действующей армии.

Еврей-секретарь.

Солдаты: точно так.

Вестовой Герасим: похороны его.

Разведчики: полный Георгиевский кавалер и его начальник: тот получает золотую саблю, а этот видит врага.

Злой капитан в обозе.

Князь – дурное видит и князь – хорошее.

Столбнячный больной: голос из ада.

Мука мукой: восхождение на гору – как взобраться на

эту гору.

Доктор-жених.

Казаки были задержаны последними перед городским взорванным мостом и только под вечер вступили в город. Еще надеялись до темноты настигнуть (1 нзрб.) неприятеля и пощипать, но на улице их встретила целая военная баррикада из лошадиных трупов: отступая, немцы перестреляли тут всех ненадежных лошадей. Пока разбрасывали казаки лошадиный трупы, совершенно стемнело и преследование стало невозможным. А всего только в нескольких стах саженей немецкие телеграфисты выходили из города, снимали линию. С одного конца города они выступали, а с другого вступали русские телеграфисты, развешивая на (1 нрзб.) столбах проволоку.

По всему шоссе были эти самые с русских станций и полустанков вихрастые кавалеры, какие вызывали у Чехова серое настроение скрипки, обреченной вечно быть второй скрипкой. Теперь они были в толстых солдатских шинелях, как и все, смуглые, загорелые, никто бы не узнал в них прежних кавалеров полустанков.

Казаки и телеграфисты перемешались в темноте, одни рыскали по темным домам трепещущих жителей в поисках фуража и ночлега, другие (2 нрзб.) постукивали молоточками, зажигали фонари на улицах, исправляли водопровод. Перед аптекой одному телеграфисту пришлось забраться на фонарный столб, (2 нрзб.) он заглянул во второй этаж и увидел там огни, и большая комната, прилично обставленная и пустая. Он подумал: «Вот бы переночевать, отдохнуть бы хоть одну ночь».

Закончив работу, он осторожно постучал в аптеку, никто ему не открыл дверь, и он хотел было уже уходить, как вдруг подумал о казаке-добровольце с двумя ленточками от оборванных Георгиев, забарабанил кулаком по двери и крикнул:

– Сию минуту открывайте, буду ломать!

Дверь скоро открылась, вышла бледная женщина с керосиновой лампой в руке и сказала:

– У меня семья, больной муж, бабушка, дети.

– Нам только переночевать.

– Переночевать – прошу! – сказала аптекарша.

(2 нрзб.) казак и телеграфист переглянулись, спрашивая глазами друг друга: можно ли так, не опасно ли в ночь занятия города так отбиваться от своей части?

Но аптекарь ввел уже их в теплую комнату с двумя кроватями, говорил, как он рад, что немцы ушли, обещал постелить чистое белье: вчера на этих кроватях ночевал аптекарь-немец и его помощник...

Старуха в кухне ставила самовар, хлопотала у стола, бормотала: немцы на (1 нрзб.) первое ощущение: не задерживаться. Легли на постель, везде были немецкие газеты, еще совсем свежие. Зеркальное отражение (1 нрзб.).

Наутро в замок пришел лазарет: казак и телеграфист ушли в свою часть...

Город этот Маграбен (1 нрзб.).

Пребывание в Маграбене: позиционная борьба. Телеграфист имел поручение занять дом для лазарета (поруч. сознательное).

Мотоцикл бежал быстро по ровному шоссе, но Герасимову все последнее время казалось, будто он взбирается на высокую гору и он знает, что не взобраться ему и сил не хватит, и главное, он не знает, зачем: он мог бы и так жить хорошо, зачем ему этот подвиг, он не хотел этого подвига, и там, на самом верху, ему (1 нрзб.) не хотелось. Под стук мотора, все выше и выше поднимаясь на гору, он чувствовал, как там оставались за ним массы непонятного, все эти люди (1 нрзб.).

Он говорил себе, что нужно (1 нрзб.) «сознательное» и «личный» приход к выводу, что немца нужно разбить, и примеры проволоки на телеграфных столбах (1 нрзб.) достижение связи между всеми этими массами. Связь эта – родовая связь, куда ни обратит взор (1 нрзб.).

Связь: передать путем сравнения войны из газет и войны внутри войны: отдельный уступ, а дает представление, будто всё.

Доктор, который ждет окончания войны, чтобы жениться.

– Но ведь нужно же немцев разбить.

– А зачем их разбить?

Не доктор, а заведующий хозяйственной частью подвижного лазарета, молчаливый шкипер (Цусима), возле него сестра – вечно считают вместе. Комнаты резерва над почтой: мужская через женскую половину, он заговорил:

– А зачем их нужно разбить?

– Плен или смерть: лучше смерть, а впрочем, все равно... вы, господа, не понимаете: что от человека остается, когда ему наступает час в плен отдаться, тела не слышит своего, как тряпочка, на костях болтается, и тут все равно.

Автомобиль в лесу первым наткнулся на немцев – конец... А обозы все шли, шли (1 нрзб.) пели (1 нрзб.) телеграфисты. Катушка наматывается на сучки... костры... становились на посты. Спиридонов стоял у костра.

Человек задел за человека (орбита за орбиту) – аптекарь.

Дороги – могилы в лесу: курились машины-сноповязалки... Бой мальчика...

Постепенно входили в лес: обозы, войска, телеграфисты... Смерть Спиридонова... после смерти вход волков. Бледный белорус.

Смерть человека развить картинами природы: сноповязалки.

Жизнь в окопах: утром зазвенело ведро – чай пить... обычай: так привыкли, что обычай стал – не стрелять во время чая; герой окопов красноносый капитан и Митюхи, суматоха: немцы позади.

Шесть месяцев город жил особенной жизнью: вышла старуха. И наступила весна – вещи перевозили на себе... Герасимов: каску завел. Картина отступления... жили в городе: (1 нрзб.) занял лазарет. Сестры-птички...

Герасимов ходит к нам; коноплянка (казак). Отступление задержалось, телефонисты выходили последними. Снимали ленты.

Раненный смертельно бросился в окопы и погиб.

Нарастание страха, подальше от церкви лазарет: приготовили к лечению клиническому, потом обратили в перевязочный пункт, потом просто втаскивали раненых (от чемодана до жалости к пленному; тут Спиридонов расстался с жизнью; явление Нестора и бледного офицера... коньяк и рюмки аптекарши...).

Свежий раненый: что-то сказать ему нужно, очень хочется вмешаться, о своем испытании: кому-то сказать, но все не дает боль, что... испытал и надо сказать.

Полька: Тэдик... спор о человеке и о родине: не могли понять ксендза и его человека. Это представить себе прежнее мирное время, и вот падает бомба...

– Человек – существо отвратительное, ко всему привыкает.

– Вы не поняли меня, почему отвратительное, я хотела сказать, что и нельзя не привыкнуть, человек тут ни при чем. Ах, мне нужно бы много, много рассказать про свою жизнь: вот старею и ничего – бывает ли счастье? счастье – мера в ширину, а несчастье – в глубину. Счастливые чего-то не знают.

– И несчастные чего-то не знают. И несчастные чего-то не знают... я не хотела быть несчастной, но чуть я пожелаю, сейчас же несчастье. Тэдик на позиции, читает...

Капитан лежал на верхней полке, писал письмо, и полка гнулась, гнулась – дело опасное. Говорили о войне: – Все врут! – сказал капитан,– ничего знать не хочу, ничего слышать не хочу, ничего, кроме своего фельдфебеля: велят – делаю, не велят – дожидаюсь.

Городские воины. Я смотрел на солдата, как на крестьянина, которому война со всех сторон несчастье, и он воюет, превращаясь совсем в иное существо, закованное дисциплиной и внутри этой дисциплины, признаваемой как священная необходимость свободного.

Живая действительность, одна, сталкивает меня с солдатами совсем другого, городского типа... Те солдаты называются героями, поскольку они сами себя не признают, вернее, не сознают героями, условие любования нашего ими – молчание о собственных заслугах, их смирение, непонимание совершенного ими великого подвига.

Но это можно видеть только на войне, потому что тот же солдат по мере приближения к своему дому становится другим, начинает рассказывать, и его рассказы отличаются от правды, как отличаются всякие рассказы от действительности. Мне приходилось слышать от одного журналиста, видевшего Крючкова непосредственно после боя: знаменитый воин ничего не помнит, что он делал. Из массы опрошенных мною солдат, ходивших в атаки, «сознательных» я не встречал. Невольно задумываешься над этим словом «герой»: величайшая в мире книга приучила нас соединять с этим понятием слово, а с этим героем, наоборот, соединено молчание: и все наши былинные «герои» тоже молчат.

Герой у нас обозначает не личность, а момент стихийного действия.

Шли сорок Георгиевских кавалеров, один на другого в лицо, и всех их капитан называет общим именем Митюхи.

Не они достигали Георгия, а Георгий к ним сам пришел. Это обычный тип лучшего русского солдата, воспитавший наше сознание. Но время проходит, жизнь крупных городов вливается в народную массу, изменяет ее, и являются городские типы солдата: подвиг военный для них является самоцелью и вместе с тем Георгий не как дар, а как достижение. Из массы виденных серых солдат мне вспоминаются четыре встреченных мной на восточно-прусском фронте, и все они были с Георгиями, сознательные солдаты, выглядели необычайно даровитыми, подвижными, предприимчивыми, происходили из городской бедноты, все были уроженцами и постоянными обитателями Петрограда.

Разведчик. В проходе вагона второго класса стояли группы офицеров, не помню, штабных или центрального управления, одним словом, не боевых, а именно тип офицеров, которые придираются к исполнению военных формальностей. И тем не менее возле них стоял, спиной к ним, заложив руки назад, солдат вольноопределяющийся, что-то рассказывал, и офицеры слушали его с большим почтением, пожалуй, больше как бы заискивая. Это бросалось в глаза, я заинтересовался причиной. Вдруг вольноопределяющийся обернулся, и я увидел на груди его все четыре Георгия – вот и была причина... Вольноопределяющийся был артиллерист... и проч. Небывалый случай взятия артиллерии артиллерией (2 нрзб.) начальника: «Он золотую саблю получил, а за что: разведчик впереди, я даю знак, это мое дело».

Другой вольноопределяющийся – кавалерист (охотник). Спор между разведчиками: а разве это интересно?

Рубаки – не задерживаются.

Улан – табачку.

Мальчик Власов.

Вилка дорог. В Гибах пучком расходятся дороги по Августовскому лесу: одна, шоссейная, идет самым краем лесов, она была занята немцами, правда, расходились две дороги, одна вилочкой, и тут в лощине скопилось множество обозов и у столба велся горячий спор между офицерами: одни говорили, что правая дорога опасная, другие, что левая страшнее, и все склонились за левую, и ехала по левой дороге вся масса обозов, (7 нрзб.), давя друг друга, останавливались.

И еще были где-то неведомые дороги в Августов... где уже были немцы: не это ли Августов? думали и ехали по (1 нрзб.) дороге. Автомобиль пошел по той дороге.

Лопухин: изобразить его страх, найти правду страха в паршивейшей личности – все перед пленом: а в плен не берут, когда тут в плен – ткнут штыком, и будет. Лопухин весь струна, его блуждания – врезывание в немецкое. [Запись на полях.]

1. Встреча телеграфиста Спиридонова с отрядом санитаров: князь, доктор, сестры, причисленный.

Город. Костел. Лазарет. Капитан: я слышу только фельдфебеля (1 нрзб.).

Раненый немец. Дал табачку улану.

Немцы: артиллерия, все шесть орудий на солнце блестят и офицер с биноклем помахивает рукой и (1 нрзб.)'. туда, сюда (1 нрзб.).

Спор о дороге. Как обозы пошли по той. Наша артиллерия стала отступать влево (вправо шли обозы, влево (2 нрзб.) автомобиль).

Автомобиль полетел по той дороге. Лес. Завал. Смерть сестры, князя и раненых...

Лопухин удирает: мокнет, надевает форму немца, хочет в плен, но русские его (1 нрзб.). Десять русских вели в плен сто немцев. Вели пленных – волки... продолжая делать дело без связи.

На вилке повернули на ту дорогу, и когда все прошли лес затих, вошли телеграфисты развесить проволоку на сучках деревьев.

Спиридонов: у костра – в костеле (1 нрзб.) звонили, старик звонил, и ему вспомнилось «Смертию смерть», ведь это старик звонил, но было ясно, что это новое... что же новое? человек... Но человек – это старое... он наткнулся на трупы князя и сестер... огонек горел, а возле человек, но человек с отъеденным носом, потом начались окопы, и они пригласили, лежит в форме германский офицер, потом вели пленных немцев, выражение лица убитых: мертвые люди (1 нрзб.), но живо в них что-то новое: радостное чувство: мука мукой обмирание? (1 нрзб.), в деревенском костеле звонили в колокола – «Смертию смерть», израненная земля. И все эти сотни безмолвных людей. Потому кажутся безличными, что они все мукой, безличной мукой и (1 нрзб.) и личная мука за всех, и они не испытывают муку... в каждом из них было это же самое: и тоже один за всех. Зазвонили в костеле, старик звонил. Солдаты-телефонисты шли, не понимая этого, они нашли у мертвого спирт и все пили его, и он улыбался, и поняли, что он улыбался на обе стороны: и туда, где смерть, и туда, где жизнь, и одно другому не мешало. Но чтобы не смешивать того старого (3 нрзб.) он все твердил: человек, человек.

Из Спиридонова: насмотревшись на все, он оставил себе только одно: что немца нужно разбить. И это последнее было потрясено следующим: цусимский герой ничего не говорил, молчал и делал, и с ним рядом всегда была сестра пожилая – и вместе считали, все на них держалось. И от него он услышал:

– А зачем же их нужно разбить?

Никто больше их не делал, и с таким вопросом жить: мы не знаем.

Принесли умирающего офицера: молодой, красивый, злой – не до конца сознавал грядущую смерть и боролся. Обошел его доктор как-то кругом, словно не решаясь прикоснуться ни с какой стороны. Сестра предложила чаю, губы с запекшейся кровью раскрылись:

– Оставьте меня!

Я вспомнил, что у меня было две бутылочки коньяку, спросил, не хочет ли он коньяку.

– Давайте! – сказал офицер.

Красноносый капитан из комнаты, где собрались легкораненые офицеры, крикнул:

– У вас коньяк, какого же черта вы до сих пор молчите!

Бегу поскорее в аптеку, где я остановился, достаю коньяк: бутылку в один карман, бутылку в другой, а буфет аптекарши открытый и рюмочки, целая полка, как ясные зубы. Живо беру две рюмки. Входит бледная аптекарша. Мне стыдно. Но аптекарша смотрит в пространство:

– Скажите, на Гибы свободен путь? (6 нрзб.).

Почем я знаю, только бы поскорей отвязалась, там такое неотложное дело: дать рюмку коньяку умирающему. Вышел на улицу: как за несколько минут все изменилось, словно туча надвинулась близ и вот все понесет буря, эти затихшие обозы, эти молчащие кучи людей. Бегут туда и сюда, но бегут сосредоточенные в себе.

На перевязочном пункте еще приютились раненые, в офицерской комнате пришли посмотреть на раненого саперного полковника с высоким профессорским лбом; юноша-гусар.

Красноносый капитан рассказывал:

– Да-с, пятьдесят лет, кажется, достиг совершеннолетия....

– Толстенный немец едет впереди, а за ним катушку везут с проволокой человек пять.

Я пошел к умирающему раненому, к удивлению моему, он руку вынул из-под одеяла, взял рюмку и выпил так же ловко, быстро, как будто подошел к именинному столу.

– Еще?

Он молчал. Красноносый капитан рассказывал:

– Напустили мы их шагов на сто – залп! Двое упали, другие уехали. Мы бросились: лежит один немец убитый, две лошади (1 нрзб.), а другого немца нет, толстый, все видели, но лошадь упала, и он свалился, куда же он убежал за минуту? Посмотрел вокруг, нигде нет, заглянул в канаву, и подумайте, до чего живуч человек: лежит на спине, а в зубах бутылка – и буль-буль-буль. В такую минуту вспомнил и хочет (2 нрзб.) выпить всю. Как увидели наши Митюхи, бросились, вырвали: еще с полбутылки осталось, тут же все (1 нрзб.) и выпили.

– Давайте коньяк!

Решили обойти, встать по очереди, бутылочка кончилась: последними выпили здоровые и сапер и гусар.

И еще сказали мы им: – Что же вы уходите, еще вторая, вторая бутылочка, подождите. Но они простились и вышли. И тут вскоре грохнуло...

– Чемодан, чемодан! – крикнул чей-то голос. Мы выбежали, перед (1 нрзб.) лежат сапер и гусар и (1 нрзб.) полковник так странно упал, улыбался, гусар молодцом встал и к нам было, но упал на одно колено и головой прислонился к стенке.

Мелькнула опять на улице (1 нрзб.) аптекарша: – Ради Бога, скажите, свободна ли езда на Гибы? Бежали одни вперед, другие назад.

Князь: – Все кончено: успеем ли только выбраться. Бросайте перевязки! – крикнул князь. Но врачи перевязывали.

Гусар сидел, протянув ногу, ему перевязывали, и так шла к нему рана: раненое животное, и санитар-горилла стоял перед животным, и сестра такая прекрасная – сказочно.

Я считаю минуты и страх... не понимаю, что это, страх или тоска.

Оставались немцы... и у нас было намерение немца взять, как же его-то оставить... и потом вдруг вспомнил, да ведь ему же там будет лучше. Князь всех звал к себе в автомобиль, и мое (1 нрзб.) сапер и раненый гусар.

Крест. (1 нрзб.) провожая глазами. Какая-то женщина подошла:

– Вот, смотри, видишь, как господа друг друга усаживают.

Мы были уже дома (1 нрзб.) я поднял рюмку, и (1 нрзб.) рюмка аптекарши, и вспомнил, что вторая бутылка осталась на столе... и немцы выпили ее.

Гибы. Штаб дивизии (Слесаренко, соломинкой чай помешивает). Чай у доктора. Раненые выписываются медленно, сестра записывает подробно... а там приближаются выстрелы... Вилка... Раненых пять человек и две собачки.

П.– англофил и «барон» Кропоткин – германофил; в Устах барона: идея порядка, расстановка вещей.

Заведующий хозяйственной частью морж (Цусима) и сестра: он как бы отмахивается молчанием от лишних слов и все сидит за походным столом и считает, и возле него сидит сестра... шепчутся и долетает: «Стерилизаторы». Говорят, что если они разговорятся, то все заслушаются, но я ничего не слыхал, и мне казалось, у него и у нее что-то суровое ко мне. Потом мы долго не виделись, и когда я снова встретился, то они меня встретили такой приветливой улыбкой, как родного, и он... и я, когда разговаривали о всем, (2 нрзб.), спросил:

– И все-таки немцев нужно разбить? Он долго думал и вдруг спросил меня: – А зачем их нужно разбить?

Сестра Мара.– Ваше Сиятельство, я нашел, я нашел мой спальный мешок. Нашли ее в лесу, озябшую, на поломанном автомобиле. Сестру не хотел взять князь, много скопилось.

Когда все прошли и проехали...

Вертится громадное железное колесо по скрипучему по снегу, за ним другое, третье, и напоминает мне странное звучание: не то бой, не то наступление, отступление, а может быть, волки многоголосно подняли вой?

Проехали, прошли, и опять наступила в лесу тишина вековечная, природная и выглянула звезда на небе. Тогда вошли в лес телеграфисты и по сучкам дерева вновь развешивали проволоку или ставили столбы; кто шел впереди, кто по одному, оставаясь на охрану, и разводит себе огонек. А может быть, как раз этого стерегли и дожидались враги, когда все проехали, выйдут из леса и оборвут связь? (1 нрзб.). Тонкая проволока в диком лесу. Спиридонов смотрел на нее и как за соломинку хватается.

Белый волк (князь Кропоткин) – попросил мой английский табак, курит мою трубку, садится в автомобиль, возвращает с огорчением трубку – Как быть? – Очень просто: возьмите меня с собой в автомобиль.– Садитесь! И мы поехали.

Гродно, Тэдик. Польская женщина. Интендант-чиновник: любовь одна. Есть ли счастье? Измерение в ширину – счастье, в глубину – несчастье.

Страх ареста: Иван-царевич, губернатор. После войны останутся хищники и святые.

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/1915-stranica-4.htm

Продолжение

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded