Category:

Михаил Пришвин. 1919 (6)

Михаил Пришвин. 1919 (1)

12 Марта. День свержения царя.

Накануне видел во сне Николая.

– Няня, я видел во сне царя Николая, к чему это?

– А как видели?

– Будто бы он денег мне дал на Рябинскую библиотеку.

– Это ничего, не насильно же взяли у него, сам дал, это ничего. Он жив ли, жив ли батюшка-покойник!

Я видел сон, будто я в дороге, еду с поклажей неизвестно где, неизвестно куда и со мною Лева. Останавливается моя лошадь, и вижу я, будто нахожусь во дворе перед нашим старым домом, сижу уже один, без Левы, на семейной нашей старинной линейке. Вокруг меня все родное: вот направо от входа лимон, посаженный еще покойницей няней, вот по двору по траве-мураве тропинка к леднику, работал с покойницей. А стекла в доме все выбиты, дом пустой, внутри, видно, разломано, как теперь. Но мне удивительно и радостно видеть все свое, родное, во всех подробностях, мне сладостно впиваться чувством во всякую мелочь, всякий камешек, всякую мертвую для всех безделушку природы, я смотрю – пью в себя и удивляюсь и благодарю кого-то, что дал мне видеть И моя часть именья, где я трудился три года, мне видна отсюда, но как видна! Ясени будто всей массой подошли к старой конюшне и всею густелью свешиваются через старую конюшню, и смотрю – вижу, будто одна ветвь с широкими листьями кланяется мне. «Так это мне показалось или ветер качнул?» – думаю. Но ветра нет, и гляжу, другая ветвь кланяется, третья, весь парк широлапистыми зелеными свежеизумрудными листьями шевелится, кланяется.

Под конец выбегает из пустого дома Лева и говорит, увидев меня:

– Ну, я так и знал!

Таким тоном: я папочкино знаю, он как сел, так и сидит, он большой чудак, как сел, так и сидит!

Родина моя, за сколько тысяч верст сейчас я от тебя!

Какое счастье, что хоть во сне удалось повидать тебя.

Сын мой, завещаю тебе смело и прямо идти на родину.

Белая ложь. Он (Горшков) сказал старухе, чтобы о муже она не беспокоилась. А на другой день велел его расстрелять.

– Вы спрашиваете про Лопатина? – сказал ей солдат на другой день.– Какой он из себя?

– Старик, высокий, белый.

– Лицо красное?

– Да, красное.

– Одет в синем?

– Да, в синем.

– Он, знаю, вчера расстрелян.

Белая, преступная ложь (Смердяков?), почти аристократическая, гениальная обворожительность обхождения, и за ней прозорливец, как через марево, видит всю лестницу преступного русского: там очаровательно нежный разбойник Васька Морячок, вор-форточник Петька-брех, и тяжелый лошадный вор Ржавый, и бесчисленные русские ребята, молодчики-неудачники. Все они вышли теперь из подполья, у всех свое дело, и жалованье, и френч, и все в обществе, и компания, где собственник-буржуй лишается собственности ради общего блага, все они микробы, разъедающие труп частного, переделывающие собственное единственное в безликое общее.

Революция, как преступление. Нужно знать историю русского преступления, и поймешь русскую революцию. Недаром в конце Империи преступники государственные перемешались с преступниками уголовными, и постоянно в ссылке уголовные выдавали себя за политических.

Завет революции: мщение всем, кто знал благо на родине.

Подлость, совершил Яша: живет, ест хлеб-соль у женщины, сидит вечерами у нее на лежанке, любезничает и в то же время пишет о ней в газете, называет кулачихой, предает.

Он знает, что мать этой женщины помешалась, замученная в тюрьме за неуплату «контрибуции», и все-таки предает тайно, написав статью и скрыв свое имя под Лость.

А что такое Лость – это известно каждому русскому, это блестяще-гладкая шерсть хитрого и сильного битого зверя, ныне выпущенного на свободу под именем беднейшего из крестьян.

Добро пересилит зло. Награда за дело злое в руках, а наказание неизвестно когда будет. А за добро часто наказание, а награда Бог знает когда придет.

Ох, потянуться бы, поднатужиться да поднять с собою всю Русь.

13 Марта. Ежедневно утром, днем и вечером смотрю на преступный Аграмач и думаю – представляю себе всю революцию как «наше преступление».

Достоевский изобразил интеллигентное преступление – «Бесы», Родионов – народное.

За добро часто немедленно получают наказание, а награда настоящая, верная награда обещается в той жизни. Злое дело вознаграждает немедленно, а наказание в той жизни. И несмотря на это вывод: добро перемогает зло.

Мы, конечно, находимся во власти преступников, но указать на них, сказать: «Вот кто виноват!» – мы не можем, тайно чувствуем, что все мы виноваты, и потому мы бессильны, потому мы в плену.

Революционер и контрреволюционер – одинаковы, у всех рыльце в пушку. Спасет нас не добро одних-других, а наше страстное желание жить, победит «трудовик».

14 Марта. Мой доклад на театральном съезде о самобытном русском театре.

Я запрятал в него анархизм, славянофильство, и успех у коммунистов громадный, потому что все эти «революционеры» наши в существе своем мещане и факт анархизма достаточно гарантирует бытие их мещанской самости.

«Самобытность» по-ихнему значит жить самому хорошо...

15 Марта. С неделю – вода. Если еще дня три тепло, то дорога испортится, река пойдет. Через три дня новолуние: можно ждать, что за эти дни схватит мороз, и так дорога останется еще недели на две.

Стало тепло: есть заметно стали меньше. Вчера ввели военное положение, слухи о военных бунтах. И так по исторической логике видно, что назревает конец власти через разложение армии. Скоро ростепель отрежет путь, пошлют тогда солдат для усмирения мужиков?

Съезд деятелей театра

Председатель, заведующий подотделом (1 нрзб.) образования, сын диякона в фуражке студента коммерческого института (образованный) Германов («балда») – глушит коммуной, как балдой. Похож на соборного протодьякона, когда ему сказали, что архиерей подъехал, и он замахал кадилом, а нет архиерея, и диакон упорно машет и машет кадилом.

Артист Диосей (с большим флюсом) год был деревенским инструктором театра, разочаровался, простудился, подал прошение назначить его в городской театр первым попиком – хочет карьеру сделать, берет слово и начинает:

– Господа!

Балда:

– Лишаю слова!

Диосей:

– За что?

Балда:

– Слово принадлежит тов. N. Я лишил т. Диосея слова за то, что он сказал «господа».

– Я ошибся...

– Слово принадлежит...

Футуристический «фабричный гудок» дошел до слуха коммуниста и стал играть роль: нет равенства, нет любви, останется «фабричный гудок».

Идеал коммуны в понимании нашем (субъект перешел в объект) психологически исходит от мещанского домика (уничтожение субъекта – мещанства).

Дама из центра: клубный инструктор от военной организации, одета в солдатскую шинель с императорскими гербами на пуговицах, коротенькими семенит ногами, ужимается, улыбается, читает доклад по тетради, плохо разбирая, и никто ничего не понимает, употребляет выражение «выжатый лимон» – про интеллигенцию.

Диосей (вскакивает):

– Вы хотите нас, артистов, выжать и выбросить за окошко?

Балда:

– Совершенно верно, это одна из основных диктатур пролетариата: выжать всю интеллигенцию и выбросить вон.

Недоучка из коммерческого училища, сын дьякона, (1нрзб.) коммунист, заведовал (1 нрзб.) отделом – называет себя вождем народа (от лица народа).

Они (социалисты) правы, пока говорят о равенстве материальных условий и достижениях разных индивидов, но когда они на практике хотят сравнять самих субъектов – получается абсурд.

Спор, волнение, Балда грозит мандатной комиссии (им):

– Приходите завтра в ячейку, там поговорим!

Балда:

– Мелкие (1 нрзб.) опасаются буржуазных писателей Шекспиров и пр.– это все насмарку, все: ревность и любовь всякая. (1 нрзб.) жаждет воспеть фабричный гудок и машину.

Иронический голос студента:

– Подобно тому, как Акакий жаждал песни о своем стуле, на котором высидел сорок лет!

Голос:

– Любовь и ревность – это естественная страсть, а не пороки.

Возражение:

– Нет, порок нужен!

Балда:

– Страсть есть тоже порок.

Н.:

– Но естественный.

Балда:

– Нет, не естественный: (2 нрзб.). Отмените брак, и не будет ревности: жена уйдет, и кончено. Отменят денежную систему, и нет скупости, а вы говорите: «Скупой рыцарь» Пушкина. Не нужно нам таких пьес.

Директор музыкальной советской школы Шулькин. Художник Стрежнев с ассирийской бородой и штаны клеш из матросского сукна.

Отдел – вертеп просвещения.

Пьесок, керосину, соли. «На что же соль?» – «Есть, кому петь? Да нет театра».

Заскорузлый местный художник против сукон: кустики, цветочки. За сукна – коммунист, сукно – движение вперед. Председатель (1 нрзб.) культ. кружка за сукно (как коммунист), но, не понимая в этом, говорит про кустики-цветочки. «Нет пьес!» (Пролетарских и всяких.)

Пьеса: «Васька-Пролетариат». Идея пьесы: воспитать культурную молодежь для образования человечества, чтобы создать всем понятное и всем приятное.

В собрание попал мужик-скиф, я спросил его, как он смотрит на такое собрание:

– Поклоняются Акулькиной ноге.

... в этот момент речи культурного деятеля его укусила сыпная вошь.

– Выше вы говорите: все в будущем, но где же цвет души вашей?

– Нет его, я отравлен.

Самобытность мою они поняли по-своему и за ней скрывалась «национальность»: они закричали против Европы.

Революция – творческий акт, субъект которого есть народ,

1-я часть – нигилизм, обнажение творческого Ничто (нет ничего), 2-я часть – выступает «трудовик» и под знаменем самобытности создает нацию, которая фиксируется в государстве.

Горький, Евгений Ник., Мар. Мих. и т. д.– делают себе фетишей из «культурных ценностей» (Европа, «Летучая мышь», курсы и пр.).

Анархическим клином вошел Горький в росщеп интеллигенции и народа, Ленин объявил интеллигенцию лимоном, из которого народ должен выжать все соки и потом выбросить. Народ тяпнул обухом по лимону, брызги разлетелись в разные стороны. Огородник Иван Афанасьевич пришел и сказал: «Во всем была виновата ан-тиллигенция!»

16 Марта. Со временем дело социализма перейдет кооперации, а (недопис.).

Тело социализма – кооперация.

Социализм со временем распаяется надвое: на кооперацию и на анархизм.

В доме у нас электричество, а прислуга, нажимая кнопку, говорит: «Вздула огонь».

«Я» мое в жизни много раз умирало – рождалось – это понятно: просто (наше тело тоже много раз сгорало и возобновлялось), но удивительно, что одно «я», каждое «я» помнит другое, что между всеми этими моими «я» существует связь.

Нарисовать картину жизни дикого человека – это значит связать все «я» его жизни, рассказать про эту связь.

Внешняя связь – это условия рода и общества, исключив все это, остается Я неизобразимое, Я непознаваемое. Мы видим лишь моменты его воплощения – рождение и момент исчезновения – смерть.

Например, нужно описать, как я был марксистом, значит, как Я пришел к этому, как воплотил (я – марксист) и покончу – эту оболочку.

17 Марта. Сладость – мать лжи и всех пороков.

Уважать нельзя, а любить можно.

Масса и коллектив.

18 Марта. «Я трудящийся человек – трудовик и хочу создать всем полезное и всем приятное».– «Не беспокойтесь, товарищ, ваше время придет».– «Пока дождь пойдет, роса глаза выест,– что я, безглазый, увижу? Нельзя соху отменять, пока нет трактора, лишиться видимого из-за невидимого».

Все железные дороги остановились: только товарные, как на войне, вся жизнь становится похожей на то, будто мы все едем ближе и ближе к позициям.

20 Марта. Творчество Софьи Павловны (жить втроем). А я, как лоцман, веду по рифам лодочку с женщиной (что сохранило ее?).

21 Марта. Молоко с 30 руб. четверть дошло на этой, третьей неделе поста до 15 руб., и какая радость. Так от маленького начинается поворот к новой жизни...

Я теперь понял, почему коммунистам никто не возражает по существу (идея против идеи), это потому, что сама жизнь этих бесчисленных обывателей есть существо: жизнь против идеи.

22 Марта. Сороки. Лютый мороз. Получилось известие, что у меня родился сын Михаил. Язвительно спросил меня Александр Михайлович: «Как же вы его воспитывать будете?» Чуть не сорвалось: «Как бы вы воспитали без Софьи Павловны своих детей?» Между нами разлад: я могу жить один, сам с собой, а она не может. Он – монах (полумонах).

Встал в 8 по-новому, по-старому в 6 ч. Ссора из-за Левиной лежки. Софья Павловна сказала:

– Я делаю одолжение, что занимаюсь.

Я подумал: я тоже ей делаю разные одолжения. После она смягчила слова и сказала, что она это для Левы говорит. Нужно внушить ему, что это одолжение. Заставила Леву десять раз просить у нее прощения. Ходили с Левой за несгораемым ящиком. Встретился страховой агент Соловьев:

– Несгораемый,– говорит,– как?

– Так, несгораемый.

– Сгорит! – сказал он странно.

Был на душевном допросе у Соф. Павловны.

– Почему так далек?

Объяснился, что хожу оглушенный нашей историей в безвыходности. Не очень поверила. Это и правда, но я сам не знаю, почему.

Приехал Ксенофонт, привез Маню. Она сказала мне и С. Павл., что мы с лета постарели лет на 20. Тогда вдруг мне вернулась в душу вся нежность к ней. Ксенофонт и Маня обругали моего врага Мишукова страшным словом «жуплан». Привез Ксенофонт 2 фунта плесневелого, зеленого, а сам забрал у меня 16 пуд. ржи: он пес и жена его псица.

Перед обедом А. М. спросил: «Как вы будете воспитывать своего нового сына?» Яд не подействовал. Теперь я знаю, что он без Соф. Павл. тоже не воспитатель (хуже меня). Их отношения никуда, расклеилось склеенное: она чужая в его деле, он чужой в семье. За обедом говорили о кризисе продовольствия. В 7 веч. он на службу, мы в гости к Ольге Михайловне. Гадали мне на картах: в делах успех, в любви любовь, в кознях кознь и т. д. Говорили о судьбе, что можно ее обойти или никак нельзя. Без меня приходил за пилой Сытин. Как-то завтра я буду готовить дрова без пилы. Вечером затопил свою печку, а Соф. Павл. собрала детвору, мать пела с ними песни, вовлекала меня, это было очень похоже на Ефр. Павл., и я внезапно пришел в скверное расположение духа. Пришел мрачный Ал. Мих., и мы при лампадке мрачно сидели втроем, перекидывались фразы о водовозе, о муке, о том, [что] ничего неизвестно про политику, что спартаковцы совсем не то, что большевики. Легли не поздно, чтоб встать пораньше. С. П. сказала А. М.: «Мне приятно, что ты стал рано вставать, что ты с нами». Оба они выработали себе замечательное искусство говорить друг с другом и не договаривать до самого последнего конца, говорить, не договаривать, жить, не доживать. Благодаря этому создалось такое состояние, что ложь нельзя прямо назвать ложью (а может быть, это не ложь – неполная), измену – изменой, любовь – любовью. В таком пористом состоянии можно устроиться третьему и получить одну треть.

23 Марта. Мороз сломила холодная злая кура. Вот как рвет и метет сверху и снизу, вот как бушует! Последние дни зимы проходят. С. П. давит, как государственная власть давила меня, подошвой – достал подошву, теперь чай вышел, чайными щипцами ловит. Не будь рядом А. М., все было бы понятно, но я всю зиму им все доставал и, кажется, имею право хоть на месяц отдаться своей работе, так как А. М. отдается своей.

24 Марта. Кура стихла. Легенький утренник, солнце. Весь день медленно таял лед отношений, сложившихся из-за чайного дела, и вместе с тем тягостное чувство – как будто мы друг друга обокрали. Читал Гамсуна «Лес зимой» и другие рассказы: так мало леса и так много себя. Раньше казалось мне, что Гамсун, уходя в лес, показывает нам природное начало человека-зверя и противопоставляет этому, как Толстой, верхний, оторванный от природы человеческий слой. Теперь у меня иной взгляд – я думал, читая пребывание Гамсуна в лесу, что вот как богато жило общество, до того богато, что отдельный человек мог находить удовольствие жить в торфяной юрте, и общество находило интерес выслушивать его рассказы.

Все угорели. В сумерках прошелся по Орловской вдоль бесчисленной тротуарной толпы. Какая все мелкота гуляет, какие обломки общества! и никто-то не знает, куда и для чего все так творится-варится в этом чану. Может быть, так нужно для какой-нибудь далекой настоящей коммуны, чтобы все негодяи отобрались, оказались (да, «оказались»: это они гуляют, служат, управляют – это и есть «оказание»).

Роль неудачников в революции, «недоучек» в момент их озлобленности (убить Розанова). Я думал о своем перевороте, когда увидел, что моя мысль о счастьи «всех» – эгоизм.

Вечером приходит А. М., при свете лампады мы погружаемся в полумрак ночи, в тоску, в беспросветное будущее, мутными глазами, мутными чувствами, мутным разумом ищем хоть какую-нибудь опору для будущего.

Третий день служит нам коротконожка Маня, гадкий утенок, читает романы, а мать: – «Ты только раздражаешь себя романом, читай Евангелие». Одно утешенье, что подбирается (если это конец мой) к моему концу семья хороших людей (лебеди): семья Шубиных.

Надо разработать миф о беднейшем из крестьян, от смирнейшего («барыня») до гордейшего (Смердяков – Горшков), ком навертывается: барыня, Пашка, Николка, Васька.

25 Марта. Мчится мороз по метели и все слабеет, слабеет – вот-вот, дожидаемся, оборвется все и побежит. В щелку все-таки ухитрюсь как-нибудь выглянуть из человечины в Божий мир, как-нибудь ухитрюсь, это единственная радость.

26 Марта. Пост пополам хряпнул. Мороз-утренник схватил метель. Чистое небо, яркие звезды, при которых рождается мороз, это же и губит теперь мороз: восходит солнце богатое, и к полудню является весна.

Щекин-Кротов в Отделе говорил о «диктатуре недоучки», о Лебедеве, заведующем отделом (кабинет разделил щелевкой на канцелярию и собственный кабинет, где склад мебели и заведующий отделом сидит, как приказчик): Лебедев гонит бумагу, поправляет испорченную (1 нрзб.), называет себя рабочим, а рука маленькая, чистая и фигура не рабочего.

Смерть учителя Високосова – женился на горничной, пять человек детей, она им помыкала и даже белье заставляла стирать, мучился, что служил у большевиков. Во время болезни (сыпной тиф) семья пять дней не ела и пять дней не топились печи. Подписной лист. В канцелярии сказали: «Одним чернописцем меньше» и «А рабочие, как умирали?» Щекин-Кротов – интеллигент – юродивый в Отделе.

Приходила учительница Казинская с Лидией Михайловной Климовой, толковали о преподавании Закона в школах.

27 Марта. Мороз победил метель и воцарился, как в Крещенье (он у звезд просил защиты ночью, и звезды согласились, у месяца – месяц молодой согласился, а солнце – отказало).

Она сидела в моей комнате, и когда раздались его шаги в галерее, быстро вышла, через окно он увидел мелькнувшую ее фигуру и на весь день насупился.

У Володиных продовольственная победа: променяли два старых пиджака на масло, муку и пшено на тысячу руб., и какая радость в доме, какой чай с деревенским ситником и творогом! И потом до вечера разговор: «А капусту можно достать...» Из овса кисель, как рушить овес на кофейнице, рецепт из Москвы.

– «Вы худеете!»– «Да все так».– «Нет, не все, вы от чего-нибудь другого худеете...»

Четыре дня газет не было, сегодня пришли известия с речью Ленина, в которой он призывает товарищей основываться на социализме. Смысл речи был, что капитализм находится «в душе».

Другие советовали дать льготы крестьянину-середняку, привлечь его на свою сторону (пролетариата) и потом эксплуатировать в пользу пролетариата.

Читаю Соловьева о славянофилах и просматриваю насквозь свои русские инстинкты. Правда Петра и правда староверов (Ленин и буржуа).

28 Марта. Зародился план исследования берегов Быстрой Сосны и Тихого Дона.

Голодные салоны.

Установили: в мае, если определится неурожай, надо бежать, если благополучно – переезжать в деревню. Итак, за эти два месяца нужно сделать всю работу (консп. записки).

Две женщины – одной, дикарке, испытание жить в культурных условиях, другой, культурной – в диких.

31 Марта. Из истории коммуны: переводя часовую стрелку на два часа вперед, она воображала себе, что распоряжается временем. И правда: чиновники слушались, вставали на два часа раньше, но в деревнях солнце всходило по старому времени, и по старому времени выгонял пастух в поле коров, и черный бычок с белой звездочкой, похожий на Аписа, жевал свою жвачку точно, размеренно, по столько-то жевков в минуту, и вес его увеличивался по старому счету.

1 Апреля. Соф. Павл. похожа на слепую орлицу, не видит, а рвется в высоту. Бродит – натыкается, клюет камни и дерево, складывая неестественно крылья. А возле нее живет унесенный ею когда-то в высоту и упавший вместе с нею барашек. Клевать бы его, а не может – жалко. У барашка свои радости земные, луговые, он пробует ей рассказать иногда о них, но она его не понимает.

Написать по Андерсену сказку: орлица несла барашка в горы, выстрел: слепая упала в ущелье, охотник не нашел ее, и она некоторое время жила у барашка. Или так сделать: я много охотился, и раз со мной случилось нечто, отчего я научился понимать язык животных. С тех пор я бросил охоту и слушаю животных. Слепая орлица – барашек и великая животная (муравьи и пр.) (1 нрзб.) в отношении к слепой орлице.

Я нашел себя и раскрываю себя в отношении к другим – я им описываю других; как они понимают меня – он.

Я – как они мне кажутся, он – как я кажусь им.

Можно изображать жизнь людей двояким способом: 1) как люди мне представляются (от первого лица – лирика), или как я представляюсь людям другим – веду рассказ про «него» (героя) – эпос, или же чередуя одно с другим, или, наконец, сочетая то и другое внутренне – драма.

Поэзия, как «нет» родовой любви и как «да». Она пришла осмотреть все богатства мои, которые я зарывал-хранил, я пришел к ней, как тихий гость, быть свидетелем грешных снов чистой женщины.

9 Апреля. Этнография – описание жизни народа.

Утренняя прогулка в Печуры. Свобода духа. О краеведении.

Любовь своего края через собственность...

Любовь или привычка. Отличить: нужно взглянуть со стороны. Странничество. Для этого нужно воспитать свой вкус.

Хлеб нашей души есть красота.

Бессознательно мы ею питаемся. Нужно создать себе в этом привычку.

Цель моих статей – указать такой путь, чтобы каждый, прочитав и обдумав написанное мной, мог бы немедленно приступить к делу изучения своего края. В основу своего дела я положил чувство прекрасного, настоящая красота есть пища души.

Изучение есть дело любви. Мы все любим свой край, но не знаем – что, не можем разобраться, различить с высоты.

Герой моей повести – народ, описание масс. Мы все будем творить одну повесть – о народе. Наш Елецкий уезд – пасынок в литературе.

Хлебопашец.

Как свое дело, свою задачу – чтобы каждый понимал изучение края.

12 Апреля. Вербное Воскресенье. В постели при первом утреннем свете я думал о пьесе Гамсуна «У врат царства», что как хорошо у него изображена «крестьяночка», без всякой иронии дано общеженское начало; и я переводил это на Ульяну – очень похоже; только щемила за душу мысль о своей роли... думал о сложности нашей, сколько времени нужно было нам вместе с Ульяной пахать и боронить наши интеллигентские души, чтобы можно было поцеловаться,– еще я думал в связи с Алекс. Мих. и Иваном Афанас. о наших консерваторах,– какие они на вид ласковые и какие по существу злобные люди, у меня этого нет, чтобы дорваться, и судить, и вешать врагов.

Думал про покойника Дедка и дядю Колю, про их подвиг жизни скромнейшей в обожании природы и вне человеческого бытия, думал про наше политическое положение, старался угадать, будет нарыв рассасываться постепенно, или будет переворот, ничего не мог надумать: все идет само собой... как война; я только боюсь, что наше поколение засыплет и разделит от нового (американского типа) громадный земляной вал, что когда-нибудь, очень нескоро нас будут выкапывать из-под земли, как в Помпее...

Я встаю с постели, одеваюсь, выхожу на террасу: по реке плывут остатки льда, вода спала, день пасмурно-нависший, на горизонте до тумана виднеется освобожденный от снега чернозем. «Маня! – говорю,– мы пойдем на Пасхе в Хрущево?» – как хочется, и чувствую, что нет, все там отравлено, не хватит духу обрадоваться.

Пил чай, курил папироску ценою в 40 к. и думал, что хорошо бы променять вчера полученные лоскуты кожи на сухари, тешит меня составить запас провизии на дорогу, а куда, неизвестно, лишь бы чувствовать, что захочу и двинусь куда-нибудь...

Думал еще, что, а вдруг окажется, я связан с нею больше, чем даю себе отчет, и когда захочу серьезно уйти, то и не пойдешь. Ее ведь (любовь-то) не знаешь: рванулся и больше запутался...

Потом я опять подошел к окну, смотрел на Печуры, на вид реки с нашего высокого места и думал, что вся проповедь моя (если я буду этим заниматься) будет состоять в том, что я буду учить их, как всходить на возвышенные места и так создавать себе праздник...

Поэзия тишины зеркальных вод с отражениями и людей с глазами ясными, но слепым разумом, виновато-скромной улыбкой за свое неразумение и тайное дело любви...

Как вспомнишь себя после всего пережитого, как оглянешься – не я, а безродное дитя блуждает по жизни в поисках своих родителей...

Никогда, о, никогда неверно думать, будто когда Я мое обрывалось и перерождалось во мне, то дитя блуждающее тоже умирало и возрождалось,– нет! оно явилось на свет и оставалось неизменным само по себе, перемещалось после в разные слои, как молоденькие деревья постепенно перемещаются из года в год в более высокие слои воздуха с другими горизонтами.

Почему же так кажется мне, что когда я перемещаюсь в другую среду жизни своей, то я становлюсь другой?

Оглянитесь вокруг себя на своих сверстников, скажите нам, ну, есть ли хоть один человек, кто не остался в существе своем таким же, как знали мы его в детстве?

15 Апреля. Из Влад. Соловьева (В защиту Петра Великого). Старообрядчество распространялось там, где к русскому населению примешивался финский элемент (буквальность и заклинательный магический характер религии финнов; родоначальники магии, халдеи, были угро-финского происхождения).

Сущность распри: «Чем определяется религиозная истина: решениями ли власти церковной или верностью народа древнему благочестию».

Спор кончился тем, что власть церковная заменилась властью «доброго и смелого офицера», а верность мирянина потеряла путеводную звезду (мое изложение).

«Я даже затрудняюсь назвать его великим человеком – не потому, чтобы он не был достаточно велик, а потому, что он был похож на великанов мифических: как и они, он был огромною, в человеческий образ воплощенною стихийною силою, всецело устремленной наружу, не вошедшею в себя. Петр В. не имел ясного сознания об окончательной цели своей деятельности, о высшем назначении христианского государства вообще и России в частности».

Был у Над. Алекс. Огаревой по делу спасения книг Стаховичей, и пахнуло на меня (из меня) той прежней сословной ненавистью к дворянству. Верно – мало кто научился чему-нибудь из опыта своего беспримерного страдания...

Они все мечтают об одном, как бы возвратиться в свои владения, на этом пути они родину никогда не узнают, и деревья им не поклонятся, деревья их родины срубят.

Я встречаюсь на улице и говорю:

– Колчак идет!

– Идет? 

– Идет!

Им до сих пор не наскучило ожидать помощи извне...

Продолжение Невидимого града:

Вот моя книга окончена. Я хочу ей дать название и думаю: откуда же, в конце-то концов, произошли представления о Невидимом граде, не может быть, чтобы до этого дочувствовался самостоятельно заволжский старовер. (5 нрзб.)». Кто бы мне об этом лучше всего рассказал?» – думал я, и Мережковский сам собой навязывается, вспомнил, что в Китеже вспоминали Мережковского, я пишу ему про это письмо, и он мне отвечает немедленно и назначает час.

К лекции о краеведении:

Вспомните, когда вы блуждали в лесу или зимой в поле, и вот показался лес, показались деревья, это лес ваш, это деревня, где вы выросли, но вы не узнаете места и рассматриваете его как посторонние,– как оно вам кажется, как представляется? Но вот вдруг вы узнали его – и все очарование исчезло – свое место, цветы, вы обрадовались другой радостью, что можно отдохнуть в нем, и забыли очарование, как сон. Это два совершенно разных чувства. И вот еще два разных чувства: вы смотрите на землю и луг, покрытый цветами, и вам кажется, что это только у нас так хорошо. Но вы смотрите на разлив, и вам представляется океан и радость всего мира. Чтобы узнать, чтобы понять свой край, нужно заблудиться и увидеть его вновь, и удивиться, и полюбить, и узнать по-новому.

Поэт, писатель, ученый, открывающий в нас новые чувства, (1 нрзб.) нам новые знания, все они – чтобы дать новое, внутри себя разбить старое, заблудиться в обломках и увидеть новый свет.

Но это были отдельные немногие лица, теперь весь народ сломал свое старое, и каждый может, если захочет – и он должен это сделать – посмотреть своим глазом на свою родину.

Мы, кто имел личный опыт в этом, должны помочь этому человеку, указать ему пригорок, с которого он увидит.

Тяга и любовь.

Итак, два чувства: земли и моря, чувства своего. Третий пример: вещица эмалевая в магазине, и когда вы ее купили, она ваша.

Тяга земли – к земле, внутрь, войти в дом, и тяга моря – выйти из дома на Божий мир.

Наша история: 1-й период, Москва – тяга к земле, второй, Петербург – к морю.

Сейчас время, когда то и другое скрестилось.

Теперь нужно соединить то и другое чувство: дело собирания Руси и дело собирания человека. Что соединит то и другое? – человек, то есть существо творческое, своим творческим процессом человек должен соединить то и другое.

Задача наша помочь каждому желающему стать на этот путь.

17 Апреля. Любовь всегда бывает с перебоями, во время которых любящие говорят. «Нет, ты меня не любишь!» А потом, когда начинаются приступы, повторяют: «Я тебя люблю!» И так всё мотивы – любишь, не любишь.

Национальный вопрос в России. Влад. Соловьев.

«Личное самоотвержение, победа над эгоизмом не есть уничтожение самого еgо, самой личности, а напротив, есть возведение этого еgо на высшую ступень бытия».

Надо бы условиться, что еgо означает еgо и индивидуальность, которая есть домик личности, сознающей себя во всех и во всем, так что эгоизм (национализм) означает бытие на земле – это одно состояние, и совершенно другое состояние вне этого домика, то есть духовное.

«Полное разделение между нравственностью и политикой составляет одно из господствующих заблуждений и зол нашего века».

(Государство во время войны восходило, как красная планета, движущаяся не по нашим человеческим законам.)

– Лучше отказаться от патриотизма, чем от совести.

– Эмпирики. Англичанин имеет дело с фактами, мыслитель Немец – с идеей: один грабит и давит народ, другой уничтожает самую народность.

– Идея культурного призвания может быть самостоятельной и плодотворной только тогда, когда это призвание берется не как мнимая привилегия, а как действительная обязанность, не как господство, а как служение.

– Мы различаем народность от национализма по плодам их.

Национализм есть «народность отвлечения от своих живых сил, заостренная в сознательную исключительность и этим острием обращенная ко всему живому».

(Те же слова о коммунизме):

«Самозванная миссия»... (большевики) или «историческая обязанность».

– Человек все-таки есть существо логичное и не может долго выносить чудовищного раздвоения между правилами личной и политической деятельности.

– Христианский принцип обязанности или нравственного служения – совершенный принцип политической деятельности.

– Высшее и безусловное добро есть дело всемирного спасения... достаточное основание для всякого самопожертвования... тогда как на почве своего интереса решительно не видно, почему своими личными интересами должны жертвовать интересу своего народа.

– Народность не есть высшая идея, которой мы должны служить, а есть живая сила природная и историческая, которая сама должна служить высшей идее.

Такой взгляд – является «национальным без эгоизма и универсальным без капитализма».

– Для того, чтобы народ был достойным предметом веры и служения, он сам должен верить и служить чему-нибудь высшему и безусловному: иначе верить в народ, служить народу значило бы верить в толпу людей, служить толпе людей.

– Народ в своей самобытной особенности есть великая земная сила. Но чтобы быть силой творческой, чтобы принести плод свой, народность, как и всякая земная сила, должна быть оплодотворена воздействиями извне, и для этого она должна быть открыта таким воздействиям.

– Поэтому можно и должно дорожить различными особенностями народного характера и быта, как украшениями или служебными атрибутами в земном воплощении религиозной истины.

– Пробуждение национального самопознания, то есть познание себя как служебного оружия в совершении на земле Царства Божия.

– Мы как народ спасены от гибели не национальными эгоизмами и самомнениями, а национальным самоотречением.


Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/1919-stranica-3.htm

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded