dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

Елена Вишневская. Под счастливой звездой (стр. 2)

…Московский театральный сезон 1941 года подходил к концу. В мае Центральный театр Красной Армии выпустил «Сон в летнюю ночь» Шекспира – спектакль, радовавший нас, участников его, своей высокой романтикой, красочностью и бессмертной чарующей музыкой Мендельсона. Я много была занята в театре, играя в нескольких спектаклях и имея ответственную общественную работу.

Едва прошел первый год, как ЦТКА начал работать в новом великолепном здании на площади Коммуны. Мы осваивали громадную сцену, оснащенную по последнему слову театральной техники, радовались красоте и комфорту закулисных помещений. Работали много, с большим подъемом. Вся жизнь моя была в театре, ему отдавались все силы, все время. И, заканчивая зимний сезон, уже мечталось о будущем отпуске, когда можно побыть безраздельно с моей семьей – мамой и семилетней дочкой, так редко видевшей меня дома.

Еще 21 июня, возвращаясь поздним вечером домой из театра по оживленным, ярко освещенным улицам Москвы, легко и радостно думалось о завтрашнем дне, но пришел этот день – 22 июня 1941 года – и унес с собой надолго мир, тишину и человеческое счастье.

В июле мама с Катюшей эвакуировались вместе с семьями работников нашего театра на Волгу. Всю ночь накануне их отъезда я укладывала вещи
и бодрилась, стараясь успокоить мою бедную маму.

Утром поехали на вокзал. Пока формировался состав, долго ждали, сидя на своих вещах под ярким летним солнцем. Катюша была оживлена и весела, как будто ехала на дачу. Мы радовались с мамой, что ребенок не понимает серьезности происходящего. Но вот прибыл один из пригородных поездов, и из толпы спешащих в город пассажиров подошел к моей Катюше какой-то гражданин с большим букетом цветов. – «На, возьми, девочка, они теперь мне больше не нужны» – сказал он, отдавая цветы, и скрылся в толпе. Через несколько минут
девочка затихла со своим букетом на коленях. Я нагнулась, чтобы заглянуть в ее лицо, и увидела, что оно очень серьезно. В одной руке Катюша держала ромашку, другой отрывала один за другим лепестки цветка, а губы ее шептали: «Вернемся, не вернемся, вернемся, не вернемся …» Нет, не на дачу ехала моя девочка!

Наконец, подали состав, погрузились, и тронулись в далекий путь.


Тревожно и тяжело рассталась я с моими дорогими, но так было надо, так было лучше. Ведь налеты немецких бомбардировщиков на Москву за последнее время стали ежедневными, и хотя повреждения города были незначительные, но вой сирены воздушной тревоги и бессонные ночи в газоубежище совершенно издергали нервы маме, да и Катюша стала беспокойной, побледнела и осунулась.

Иногда и я сидела с ними там, под нашим домом на ул. Огарева, и с каким облегчением мы слышали отбой и выходили ранним синим утром на свежий воздух из этого подвала! Дышать полной грудью, двигаться, не ждать смерти, быть свободным
какое это счастье! Там, на Волге, они будут иметь это счастье!

Путешествие наших семейств
прошло благополучно. Со слов одной нашей актрисы, вскоре вернувшейся обратно в Москву, моя дочка в поезде долго сидела задумавшись, а потом обратилась к ней: – «Знаете, что я Вам о нем скажу?» – «О ком? О моем сыне?» – спросила ее актриса. – «Нет! Хуже! – ответила Катерина. – О Гитлере! Говорят, он болен неизлечимой болезнью! Скажите, может, он поскорее умрет?», а потом мечтательно улыбнулась и добавила: « Когда война окончится, воображаю, какие балы и … педикюры вы закатите!»

На Волге, в деревне Токшики, недалеко от города Чебоксары, наша семья устроилась неплохо. От моих приходили успокаивающие письма. Катерина писала мне печатные каракули, навыворот каждая буква: «Дорогая мамуля, я от тебя скучаю. Я здорова, берегу свою жизень. Бабушка здорова и тоже берегет свою жизень. Мы с бабушкой не ссоримся. Я тебе дала слово на вокзале. Мы работали на поле на ржаном, а сейчас мы граблями гребем, а чего мы гребем не знаю. Не приезжай к нам зимой, потому что у нас волки, приезжай сейчас. Я тебя очень люблю.»

Жизнь моя после отъезда семьи проходила по-прежнему в театре. Мы играли спектакли, начинавшиеся днем, ночами дежурили по очереди то в своих домоуправлениях, то в театре по санчасти, помогали заканчивать маскировку нашего гигантского здания – на сетку нашивали аппликации зеленых матерчатых листьев. Воздушные тревоги меня уже не волновали, я привыкла спать в своей постели под бомбежку, и просыпалась только на рассвете от говора выходящих из подвала людей.

В августе с концертной бригадой театра я уехала на неделю во Владимир обслуживать госпитали. Помню первую мою встречу со зрителями. Зал, где мы должны были давать концерт, находился на втором этаже. Мы ждали зрителей с первого этажа, и они появились, медленно поднимаясь по лестнице – на колясках, безногие, безрукие… Выступать было трудно. Душили слезы.

Сентябрь и начало октября 1941 года знаменовались грозными событиями. Немцы подходили к Москве. Спектакли заканчивались рано, но добирались мы домой из театра в темноте. Город был затемнен. Все меньше и меньше оставалось знакомых и друзей, постепенно эвакуировавшихся со своими учреждениями. Уезжали один за другим московские театры.

Однажды ночью в середине октября мне сообщили, что получен приказ о срочной эвакуации нашего театра. Через несколько часов я должна была быть с вещами у жилого дома артистов ЦТКА. Свой дом покинула на рассвете. Улицы были еще пустынны, в трамвае царила полная тишина, каждый сидел со своей большой думой. Я очень волновалась. В голове проносились мысли: «Неужели немцы войдут в Москву? Неужели по асфальту родного нашего города застучат сапоги ненавистных нацистов и зазвучит чужая непонятная речь? Возможно ли это? Нет! Нет! Никогда! Но какая борьба, какие испытания предстоят оставшимся москвичам! А вот мы – уезжаем… Таков приказ. Ослушаться нельзя, но как тяжко ему подчиняться».

Я смотрела на суровые лица рабочих, едущих со мной в трамвае, и мне как-то стыдно было за свои чемоданы, будто я бегу от опасности. Мне казалось, что окружающие с укором смотрят на меня. Но вот уже надо выходить из трамвая. Один из рабочих – пожилой, широкоплечий человек коротко сказал мне: «Я помогу Вам», взял часть моих вещей, донес их до подъезда и поставил на тротуаре. Я хотела крепко пожать ему руку, но,
повернувшись, увидела уже его спину, удалявшуюся от меня. Вдогонку я крикнула слова благодарности, человек дружески помахал в ответ рукой. Эта бескорыстная помощь незнакомого человека ярче слов сказала, как велико наше общее горе и как естественна поддержка друг друга.

Мы не уехали в этот день. Трое суток ждали приказа об отправлении поезда из Москвы, сидя у репродуктора и ловя каждое сообщение по радио. Эти дни Москва была в движении, как развороченный муравейник. Переполненные до отказа трамваи с гроздями висящих на подножках и даже на крышах людей, автобусы, грузовики, легковые машины – все перегружено вещами и людьми, все стремительно мчится куда-то. Ручные тележки, какие-то доселе невиданные допотопные возки, зачастую прикрепленные к автомашинам, толпы людей, поспешно идущих с котомками за плечами, и над всем этим движением, шумом – гул орудийной стрельбы, частые завывания сирены. Тягостное зрелище!

Наконец, приказ об отправлении получен, транспорт подан и, разбившись на две группы, весь состав ЦТКА двинулся в дальний путь. Наша группа добиралась до Свердловска больше трех недель.

По прибытии мы разместились там в общежитии «Дома обороны» на ул. Малышева. Приступили к работе над выпуском нового спектакля на тему Отечественной войны. Репетиции проходили в Доме офицеров Красной Армии. Постепенно жизнь на новом месте как-то стала налаживаться. Пошли спектакли, концерты в госпиталях, на вокзалах.

В декабре к нам из Чувашии прибыли наши семьи, вскоре переселившиеся под Свердловск в деревню Ялунино. После такой радостной, но короткой нашей встречи мама с Катюшкой вновь покинули меня, и хотя не с ними была я, но уже могла перестать волноваться за их судьбы так сильно, как это было прежде, меня с ними теперь разделяли лишь 50-60 километров!

Театр беспрерывно отсылал концертные бригады для обслуживания фронта. Мои товарищи возвращались с этих поездок обновленными, обогащенными новыми большими впечатлениями, Я встречала их как счастливых избранников, приобщившихся к подлинному жаркому пульсу жизни. Товарищи рассказывали мне о нашей армии на фронте, о ее замечательных людях, о своих впечатлениях, чувствах, об удовлетворенности своей работой, о многом волнующем, большом и прекрасном. Непреодолимое
желание поехать самой туда, на фронт, овладело мной.

Моя жизнь и работа в глухом тылу стала казаться мне какой-то неполноценной, ненастоящей. Здесь, в тылу для некоторых единственной заботой стало преодоление трудностей быта и питания. Условия общежития порождали нервные взаимоотношения. Люди внутренне опускались, мельчали, в той
или иной степени теряли свой человеческий, моральный облик. Сама я тосковала, нервничала и потому как желанное избавление от тяготившей меня неудовлетворенности жизнью приняла я сообщение руководство театра о включении меня в состав очередной фронтовой бригады.

Дней за 20 до моего отъезда на фронт я поехала к своим. Был март месяц, и обильные снега вокруг деревни Ялунино уже начали оседать и темнеть от весеннего солнца. На краю деревни из группы игравших ребят с криком:
«Мамуля» выскочила маленькая шустрая фигурка в пятнистой меховой шубке. Я прильнула губами к розовой мордочке и носу, покрытому новыми веснушками. В этот вечер особенно вкусными оказался скромный ужин, приготовленный мамиными, заботливыми руками, а ночью особенно сладким был сон. Я вновь была со своими.

Наутро увезла Катюшу погостить к себе в Свердловск. И теперь рядом с моей кроватью, в большой холодной комнате нашего общежития, стояла кровать моей девочки. Все свободное время, а его было немного, я проводила с моей крошкой. Днем ее звонкий, властный голос разносился по светлому, широкому коридору, где она играла со своими новыми подружками, затем мы шли с ней обедать в Дом офицеров по крепкому морозу, и она неутомимо и бодро шагала рядом со мной. По дороге я рассказывала ей что-нибудь, чувствуя ее маленькую теплую руку в своей руке.

Вечерами, перед сном, я читала ей вслух «Маугли» Киплинга, и она, подперев по-взрослому рукой свою головку, недвижно слушала меня, широко раскрыв свои ясные, пытливые глазки. Если вечером я была занята, то по возвращении в общежитие заставала ее уже спящей, а на ночном столике всегда лежала ее записка с отчетом, что она делала в мое отсутствие.

Катюша смотрела наши спектакли, концерты, кинокартины. Помню, привела я ее на наш спектакль «Дым отечества». До его начала был еще целый час, я ушла гримироваться, зовя с собой Катерину, но она наотрез отказалась сопровождать меня, заявив, что будет ждать начала в зрительном зале. И вот через щелку занавеса я видела дивное зрелище: полуосвещенный, совершенно еще пустой зал, и где-то в первых рядах торчит только большой бант, а под ним мерцают серьезные, мечтательные глаза моей девочки. Ребенок сидит не шелохнувшись. Какими мыслями занята ее маленькая головка? Каких чудес жаждет ее чистое сердечко? А когда я в числе других исполнителей прошла со знаменем под звуки марша через зрительный зал на сцену, начиная спектакль, я увидела, как вспыхнули от волнения ее щеки, и лицо озарилось восторженной улыбкой.

Раза два она ездила со мной в госпиталь на концерты. Сидела между ранеными и щебетала им с гордостью:
«Это моя мамочка выступает». Перед своим отъездом в Ялунино она вдруг заявила мне: «Вот видишь, мамочка, зачем ты так хорошо играешь? Если бы ты играла похуже, тебя бы не отправили на фронт!» Ей не хотелось со мной расставаться.

Насмотревшись интересного, пожив в сутолоке и шуме Свердловска, Катеринка уже с видимым удовольствием возвращалась со мной в тихую деревеньку, где ее ждала любящая бабушка.

Уехала я от своих на следующий день рано утром. Катеринка спала, а мама вышла провожать меня к грузовику. Последние мамины напутствия и мои успокоения, крепкие объятия, и вот наш грузовик отошел. В вдогонку несется тонкий мамин голос: «Пиши чаще! Не очень рискуй, Леночка! Счастливого возвращения!» Мама плачет и машет мне рукой. И на многие годы в моей памяти осталась эта одинокая, маленькая фигурка на
краю чужой, заснеженной деревушки и по ветру несущаяся трогательно наивная фраза: «Не очень рискуй, Леночка».

Два дня сборов прошли в Свердловске как в тумане. Нам выдали военное обмундирование, сопроводительные бумаги. Я была в лихорадочном
возбуждении. Хотелось подстегнуть время, чтобы приблизить день нашего отъезда. И вот этот настал.

Помню, накануне отъезда всю ночь не спалось. Я забылась коротким сном только на рассвете, и вскоре была разбужена для прощания с друзьями и отъезда на вокзал. Проезжая по утренним улицам Свердловска, все мы, участники фронтовой бригады, испытывали новое особое чувство ответственности, идущее и от военной формы, и от серьезности задач, стоящих перед нами.

Ехали на Москву. В поезде дорабатывали
заготовленные номера для будущих концертов, делились мнениями по творческим вопросам и без конца говорили о предстоящей работе на фронте. Состав бригады – 6 мужчин и 4 женщины –подобрался удачный, дружный: И. Вилевская, Е. Вишневская, А. Романова, Н. Сазонова, С. Велехов, К. Карельских, А. Корзыков. В. Кручинин, В. Пильдон, В. Рудный.

Приехали в Москву.

С каким волнением через полгода я вновь вошла в свою комнату! В углу разобранная Катина кроватка, на стене часы с застывшим маятником, из-за стекла посудного шкафа смотрят на меня веселые чашки. Я – как в спящем сказочном царстве, где все ждет возвращения той жизни, которая оборвалась 22 июня 1941 года.

А театр! Каким покинутым, застывшим в своем запустении, каким тоскующим, как живое существо, показался он мне. Я зашла на сцену. Очищенная от декораций, непомерно большая, темная и холодная, она сияла вопиющей пустотой, и с трудом верилось, что здесь еще так недавно била ключом полнокровная творческая жизнь.

В Москве мы получили назначение: Юго-Западный фронт. Уехали через Воронеж на Изюм. В пути задерживались в нескольких точках, давали концерты раненым, мобилизованным. В госпиталях, на вокзалах, на эвакопунктах началась наша работа. Чем ближе к фронту, тем суровее обстановка, тем больше следов разрушений.

В одну из ночей наш поезд прибыл на станцию Изюм. В темноте нас перевезли по мосту через реку и разместили какой-то конторе. Изрядно уставшие, мы прилегли на столах и стульях, но сон не смыкал глаза. Всю ночь рядом с нашим домом неустанно грохотала зенитка, отгоняя назойливо кружившийся вражеский самолет.

Отсюда началась наша новая жизнь.

То удаляясь, то приближаясь к передовым линиям, целыми днями мы колесили на грузовике, давая концерты в землянках, на полях, в лесах, в деревушках. Каждый день с утра до самой темноты мы были в работе. Отъезд, дорога, приезд, переодевание в концертное платье, выступление, вновь переодевание в свою форму, отъезд, приезд в новую точку, переодевание, концерт и так до вечера, а назавтра снова то же самое. Дни слились в одно целое, смешались названия мест, где мы выступали. Остались в памяти только несколько особенно выразительных по своей обстановке концертов.

Был май месяц. Леса и поля буйно зеленели под щедрыми лучами солнца. Повсюду цвели подснежники, Заливались на разные голоса птицы, это было какое-то могучее ликование проснувшейся природы, зовущей к жизни, радости и счастью. А рядом с ней, в ней же самой шла война, смерть косила направо и налево свои жертвы, горе шло по стране, и кровь заливала землю.

Мы давали концерты в лесу. Гул передовых линий едва доносился туда, красочная красота весенней природы окружала нас. Мы выступали с грузовика, а зрители сидели на земле, на пнях деревьев. Лесные птицы вторили мелодиям нашего баяна. «Человек созданный для счастья, как птица для полета» – вспомнила я слова Короленко. Хотелось говорить о счастье, утверждать жизнь наперекор смерти.

Я поднялась на грузовик с букетом подснежников у ворота моего платья. На меня смотрели приветливые, дружеские глаза бойцов и командиров. Оторванные от родных мест, надолго покинувшие свой кров, своих детей, матерей и жен, ежечасно рискующие своей жизнью во имя Родины, они мне показались уже давно знакомыми, родными. Здесь, на этом концерте я ощутила ту драгоценную, кровную связь со зрителями, то большое, взволнованное общение человеческих мыслей и чувств, какого никогда доселе не испытывала в обычных концертах и спектаклях Москвы.

Сознание подлинной необходимости своей работы является великим счастьем человека вне зависимости от его работы. Здесь на фронте я это поняла яснее чем где бы то ни было.

Мы никогда не знали с точностью, на каком расстоянии находимся от передовых линий, но угадывали это расстояние по тому приему, какой оказывали нам зрители. Чем опаснее, тем засекреченнее была военная точка, куда мы приезжали, тем полнее сознание, что наш концерт нужен как моральная зарядка, как отдых после ответственной военной операции. Особенно теплое чувство объединяло нас, когда мы выступали у разведчиков, где-нибудь в самых дебрях леса, природная маскировка которого искусно скрывала целые батареи, маленькие аэродромы и ангары.

После концерта, по приглашению хозяев, мы закусывали с ними тут же в лесу, слушая их рассказы об операциях в тылу врага. Что за люди! Нас восхищала их смелость, дерзкая находчивость и железная выдержка! У артиллеристов, у танкистов, у пехотинцев, у всех, кого мы посетили, было основное общее: это непоколебимая вера в свои силы, глубокое сознание долга и поразительный внутренний покой, за которым всегда чувствовалось крепкая воля, в любую минуту способная мобилизовать на выполнение боевого задания. Мы были в армии, мы существовали для нее. Она вливала в нас новые моральные силы.

Часто в середине нашего выступления налетали вражеские самолеты. Зрители и мы рассыпались по лесу, залегая в кустарниках, а над нами по густой листве деревьев стучал дождь смертоносной пулеметной очереди. Иногда самолеты врага настигали нас в пути, и по возгласу «Воздух!» мы покидали свои грузовики и хоронились где возможно. Но обычно об угрожающей нам опасности мы узнавали, когда она уже проходила.

Помню, мы стремительно пересекали на своем грузовике одно поле. Сопровождающий нас фронтовой политрук несколько раз в пути начинал напевать какую-то песенку, и лицо его в этот момент делалось заметно напряженным. Только по прибытии в назначенное место мы узнавали, что поле, по которому мы ехали, было точно пристрелено немецкими батареями, Проскочить через него невредимыми считалось большой удачей. Политрук это знал, и в особо опасных точках, скрывая свое волнение за нас, напевал.

Один из концертов был в громадной балке. Заходящее солнце кровавой медью золотило холм, под которым расселились несколько бойцов. Завтра они уходили в бой. Я была захвачена могучим величием раскинувшейся передо мной панорамы. Высокая патетика момента подняла во мне особые силы, и, может быть, именно тогда я испытала необыкновенное творческое горение, которое осмеливаюсь назвать вдохновением.

В этот же вечер, находясь уже в другом месте, мы узнали, что через каких-нибудь 20 минут после нашего выступления в балку на опустевшие холмы были сброшены авиабомбы. Немецкая разведка опоздала сообщить о большом скоплении людей!

Испытывали ли мы страх во всех этих опасных переделках н фронте? Нет, страха не было! Мы были в Армии, мы чувствовали ее силу, ее поддержку, она укрепляла нашу волю, и, видя вокруг себя столько примеров истинной храбрости, нам просто стыдно было бояться.

Месяц работы на фронте проходил благополучно к концу. Много было изъезжено дорог, много концертов дано для действующей армии, запечатлено много интересных встреч и драгоценных бесед. Масштабы проделанной работы вселяли чувство глубокого удовлетворения. Приближался срок окончания нашей фронтовой командировки и возвращение через Москву в Свердловск.

На фронте я нашла то, чего мне так не хватало в тылу. Я была счастлива новым, доселе не испытанным счастьем. Мама и Катюша были в моем сердце, но я о них не успевала думать весь этот месяц, и только теперь, засыпая после трудового дня где-нибудь в походной палатке или на полу в избе, все чаще и чаще я начинала мечтать о предстоящей встрече с ними. Я представляла, как иду со своей дочуркой в большой Ялунинский лес по ягоды и без конца рассказываю ей об этом месяце на фронте.

На одном из ужинов после нашего концерта у гвардейцев генерал Михайлов поделился с нами предстоящими планами овладения городом Харьковым и дал согласие на приезд туда нашей бригады. Перспектива давать концерты в освобожденном Харькове очень нас волновала, и мы с радостью были готовы ради этой цели задержаться на фронте сколько потребуется.

В двадцатых числах мая мы по свежим следам отступающих немцев, въехали в город Лихачев, улицы которого все еще носили отпечаток минувших боев. Разрушенные дома, запустение и … трупы в зеленых мундирах, Здесь впервые я увидела немцев, вернее то, что когда-то ими было. Мы пересекали этот городок и остановились с концертом в примыкающей к нему деревушке.

Помню вечер после концерта в одной избе, где предстояло нам переночевать, и разговоры со старухой. Она плакала и все повторяла: «Голубчики вы наши! Я уж думала, помру, и не увижу вас больше, а вы прогнали немца и приехали музыку нам играть!»

В ожидании наступления на Харьков мы по приказу отъехали немного в тыл и остановились в деревне Красивая /а может быть, Красная/. Цвели вишневые деревья, была жаркая и удивительно тихая погода. В один из дней ожидания, когда ни одно облачко не омрачало густо-синего неба, мы много часов провели всей бригадой на лугу за избой. Спроса на нашу работу почему-то не было, и мы отдыхали, шутили, смеялись, купались в маленькой речке. Да! Чудесный был день! Тут же на цветочном лугу я написала письмо маме с надеждой на скорую встречу. Нас баюкала природа, и мы, усталые, доверчиво лежали на земле и смотрели в синее небо. Не верилось, что шла война, что фронт рядом с нами! Весь день мы прождали грузовик, почему-то он не пришел за нами, и мы даже рады были, что его нет, уж очень хорошо было отдыхать под щедрыми лучами летнего солнца. Удивительный покой был в тот день на земле…

К вечеру, наконец-то, пришел грузовик и повез нас по полям и лесным дорогам. Вечером в лесу мы давали концерт командному составу. Хорошо помню этот концерт и все стремительные последующие события.

Читала я экспромтом сказку о матери из итальянских сказок Горького – эта вещь не входила обычно в нашу программу, а на этом концерте мне захотелось ее прочесть. Во время ужина после концерта, один из командиров сказал мне: «Если б Вы знали, какое впечатление произвели на меня чтение этой вещи!» И скорбное выражение его глаз непонятной тревоги сжало мое сердце. «Что это с ними со всеми?» – невольно подумала я, оглядев командиров. Какие-то необычные, не те они были. Они шутили, но за бойкими словами не чувствовалось настоящего веселья, озабоченность и какая-то скованность владели ими. Решив, что они просто очень устали, мы постарались недолго засиживаться за дружеской беседой и, освещенные взошедшей луной, побрели к месту своей ночевки.

На этот раз спали под открытым небом. Ночь была тихая и удушливо теплая. На рассвете я проснулась от звуков вальса Штрауса. Чарующее пробуждение! Лес, аромат земли и переход из сна в реальность, насыщенную мелодией вальса Штрауса «Сказки венского леса». Это играла радиола, она дала как бы тональность на целый день. Радостно и легко мы чувствовали себя на трех дневных концертах.

Наступил вечер, и когда мы уже собирались готовиться ко сну, Веню – как руководителя нашей бригады – срочно вызвали на командный пункт. Вернувшись оттуда, он коротко сказал нам: «Положение на фронте изменилось, приказ отъезжать в тыл, не исключена возможность окружения…»

Все меркло вокруг! Наш лес, ставший нашим домом, показался вдруг чужим, холодным, неприветливым и пустым, будто все части его покинули, а мы остались одни в этом зловещем ночном мраке… «Не исключена возможность окружения». Так вот почему так серьезны были командиры! Когда же случилось это несчастье? Уж не тогда ли, когда мы блаженствовали на цветущем лугу деревни Красивая? Может быть, именно в этот день, именно в той необычной тишине стягивалось немецкими войсками горло мешка, в котором мы оказались! Если бы дано было человеку видеть свое будущее, от скольких бед охранил он себя!

Прошла бессонная ночь в том же лесу. Начался дождь. Мы жались друг к другу. На рассвете нас забрал грузовик, вывез из леса, и тут мы увидели картину отступления нашей Армии. По всем дорогам грузовики, тачанки, походные кухни, военная техника, наши войска. Поток людей, лошадей и машин.

Это было 24-е мая 1942 года.

Во второй половине дня остановились в какой-то деревне и прошли в избу. Истомленная бессонной ночью, я поднялась на украинскую печь и тут же заснула. Через 10 минут меня уже будили. В избу пришли хорошо знакомые нам командиры с официальной информацией: «Положение очень серьезное, мы в окружении, попытаемся помочь вам, товарищи артисты, вырваться из этого окружения».

Я вышла во двор. Возле хаты собралась оживленная группа бойцов, они тесным кольцом окружали что-то находящееся в центре. Я подошла и увидела молодого немецкого солдата. Он сидел на завалинке. Запыленное, сильно исхудавшее лицо, широко раскрытые голубые глаза, с ужасом смотревшие на бойцов. Волосы сбиты в серую паклю. Видно, несколько дней скитался этот фриц по полям. Бойцы задавали ему вопросы, а он, как собака в сильную стужу, беспрерывно дрожал мелкой дрожью. «Эх ты, чего же ты сразу к нам не пришел, чего прятался?» – гудели бойцы, посмеиваясь. Немец тыкал в лицо бойцов зажатой в руке листовкой – «пропуск», заискивающе засматривал в их глаза и дрожащими губами произносил: «Сталин. Сталин». – «Эх, ты, грамотей! Пришел бы сразу к нам, иначе бы было, а теперь тебе будет капут! Слышишь? Капут!» Сразу же от этих слов немец перестал дрожать. «Капут» – машинально и без всякого выражения повторил он. Ему приказали встать, повели через огороды вниз к речушке, и оттуда я услышала выстрел.

Не совсем понимая происходящее, я спросила полковника, задумчиво стоявшего рядом со мной: «Разве мы расстреливаем пленных?» – «Нет, мы не расстреливаем» – горячо и серьезно ответил он, и вдруг, беспомощно улыбнувшись и как-то неловко разведя руками, добавил: - «Но – сейчас! Что мы можем делать с пленным сейчас? Ведь мы сами находимся в окружении!»

И вот только в этот момент я поняла действительную опасность нашего положения. Вспомнилось мне, как несколько раз Вениамин спрашивал меня: «Ну как, Елена, чувствуешь ли ты, что находишься на фронте?» А я всегда отвечала ему, что мне все чего-то не хватает, уж очень все спокойно, нет ощущения опасности. Тогда он смеялся и шутил: «Вот погоди, перелетим мы на оккупированную территорию, куда-нибудь в лес, давать концерт партизанам, вот тогда ты, наверное, почувствуешь опасность!»

Теперь я полностью ощутила это зловещее понятие – опасность. «Что теперь будет? Как мы будем прорываться? Что нам предстоит?» – проносились тревожные мысли в голове, но надежда, что мы выйдем, обязательно выйдем из окружения, ни на секунду не покидала меня. Думалось: «Будет, возможно, трудно, но мы вырвемся!»

Нам предоставили два грузовика, на одном – все мы, на другом – наши вещи. День – без устали на колесах, к вечеру – стоянка на окраине леса. Вокруг в темноте спустившейся ночи вспыхнули костры. Это жгли ценные бумаги, документы. Свою скромную записную книжку с чувством горечи я также бросила в огонь.

День 25-е мая застал нас спящими в своем грузовике. Солнце было уже довольно высоко. Нам выдали винтовки и, разделив по двум грузовикам женщин и мужчин, куда-то повезли. Долго ездить нам не пришлось, больше сидели в окопах, хоронясь от авиабомб неприятеля. Тревожно и досадно было наше вынужденное бездействие. Время шло, а мы оставались на месте. Только к вечеру наступило затишье, и мы помчались вперед, затем назад, вправо, влево… Это было уже судорожное метание в кольце окружения. Нам никто ничего не объяснял, но и так все было ясно. С наступлением темноты наше состояние стало особенно напряженным, боясь потеряться в общем потоке машин, мы покидаем наш грузовик и перебегаем к нашим мужчинам. Их грузовик полон до отказа, и в нем лежит раненый боец. Он тяжко стонет. Я вынуждена почти лежать на несчастном.

Возобновляется обстрел. Над нами грозной тучей несутся мины. Движение машин прекращается. Мы вываливаемся из грузовика и лежим до рассвета, прижавшись к земле. Постепенно минометы затихают, и затем вдруг наступает полное затишье.


Еще стоит звон и гул в ушах, еще как-то странно качается тело, потеряв равновесие, а кошмар прошлой ночи уже остался позади. Начинается новый день – 26-е мая. Сулит ли он нам что-нибудь отрадное?

Двигаться нам больше некуда. Кольцо окружения замкнулось. Получен приказ всем входить в соседнюю балку. Мы спускаемся по холмам ошеломленные, безмолвные. Я иду как во сне. Машинально тащу на спине свой вещевой мешок, через плечо противогаз и винтовку. Усталость подкашивает ноги. Товарищи говорят мне: «Бросай свою ношу! Она тебе больше не нужна!» Понять это невозможно. Помню, мне так страшно и трудно было бросить свой мешок. Неуверенным движением я оттолкнула его от себя, и он как-то беспомощно и неловко покатился по буграм холма, затем я сняла противогаз.

Рядом со шлемом лежало неотправленное письмо маме. В голове пронеслось: «Да, уж ничего не нужно, кроме жизни».

Прошлое стремительно уходило назад, и мамино имя на конверте глухим, далеким, родным голосом посылало мне свой последний привет. Я приложила конверт к губам, разорвала письмо на мелкие клочки и развеяла по ветру.

Солнце поднялось над горизонтом.

Мы вышли в балку. Странная картина предстала перед моими глазами. Громадная, глубокая балка, густо заполненная людьми, танками, лошадьми, повозками, кипела как гигантский котел. Особое сходство с котлом придавали белые движущиеся фигуры, которые группами, как накипающая пена, зарождались то там, то здесь на самом дне балки. Сразу даже трудно было понять, что это такое? Приглядевшись, я увидела, что бойцы снимают свое заношенное белье и из груды сваленного на землю красноармейского обмундирования берут себе по свежей смене и надевают на себя. «Боже мой, точно готовятся к смерти!» – подумала я.

Сверху с дорог в балку спускались все новые и новые массы бойцов, и когда не только ее дно, но и все ее склоны густо окрылись людьми, в небе, заглушая своим резким ревом многотысячный гул толпы, показался тяжелый немецкий бомбардировщик. По холмам пронеслось: «Ло-ж-и-ись!», и в наступившей внезапно тишине коротко и сухо защелкали выстрелы тысячи винтовок. Бомбардировщик пронес над нами свои белые кресты с отвратительными щупальцами черной свастики и не торопясь, как бы облюбовывая наиболее насыщенную людьми точку, совершил полукруг над балкой, и вдруг взвыл по-волчьи, спикировал, бросая на ходу одну за другой бомбы. На дне балки взметнулись столбы земли и дыма, загорелся один танк, закорчились раненые люди. Бомбардировщик скрылся, а через минуту вернулся уже не один, а вдвоем. Теперь две хищные птицы стали сбрасывать свои смертельные яйца. Сбрасывали, улетали, вновь появлялись. Так началось безжалостное методическое истребление почти уже беззащитных людей, прижавшихся к земле.

Мы лежали сперва все вместе, 4 женщины и 6 мужчин, и смотрели в небо, которое несло нам смерть. Ожесточенная ненависть поднялась во мне. Я выпустила всю обойму из винтовки. На мое плечо легла рука Саши Корзыкова: «Бесполезно, Лена, они слишком высоко!»

Часа три вновь эта организованная бойня, и всякий раз, когда появлялись самолеты, тысячи пуль неслись в небо и тысячи глаз с надеждой устремлялись за их полетом, но враг оставался невредимым. Казалось, упади он подстреленный, и охваченная огнем мести вся эта масса людей выплеснется из балки на поля и, обретя новые силы, могучим своим напором прорвет кольцо окружения. Так казалось, так мечталось! Во мне все как будто высохло от внутреннего жара. Каждую секунду ждать своей смерти, видеть муки тяжело раненых, не иметь возможности защитить себя и их, быть прикованной к земле без движения – тяжкое испытание!

Рядом со мной, так же как и я, лицом к небу, лежала Тося Романова. Ее большие, такие красивые карие глаза сурово и почти не мигая, смотрели куда-то в пространство, кудряшки каштановых волос колечками выбивались из-под кожаного шлема. Что-то в этом, почти детском по своей свежести, молодом лице вызвало вдруг нежданные скорбные воспоминания о Катеринке, и тут сразу же до предела натянутые нервы оборвались, и рыдания сотрясли меня: «Знаешь, Тося, – воскликнула я, – умереть мне не страшно, верь моему слову, но бедные, бедные мои мама и Катюша, что будет с ними без меня!» Тося молчала.
Tags: Елена Ивановна Вишневская
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments