dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Category:

Елена Вишневская. Под счастливой звездой (стр. 3)

Оглушительный взрыв, и мощный шквал отбросил нас двоих в сторону. Комья земли хлестнули по лицу и голове. «Жива?» – крикнула я Тосе. – «Еще жива» – ответила она.
Совершив перекличку всей нашей бригады, мы решили перебраться на другую сторону балки в тень. Добрались туда не скоро и вновь припали к земле на добрые полтора часа. Наконец бомбардировщики исчезли окончательно. Мы подобрались потеснее друг к другу и обнаружили отсутствие Иды Виленской. Звали ее, искали, расспрашивали окружающих бойцов – тщетно. Ида исчезла. Так потеряли мы первого нашего товарища. Осталось нас теперь 9 человек.

Вскоре была объявлена атака, и наши мужчины ушли вместе с военными в поле. В опустевшей балке наступила тишина. Нина Сазонова, Тося и я сидели, прижавшись, друг к другу, и слушали отдаленный гул. Вернутся ли наши товарищи? Над нами стали пролетать мины. Характерный звук – будто откупорили громадную бутылку, потом завывание и дальний взрыв. Проходит час томительного ожидания, и вот балка постепенно заполняется возвращающимися людьми. Вот и наши, наконец-то! Один, другой, третий – все шесть! Живы и невредимы! Как мы дороги друг другу сейчас, спаянные общим несчастьем! Атака не дала желанных результатов, наше положение остается прежним.

Близится вечер. Очень хочется есть, ведь мы целые сутки без пищи. Я иду искать провиант. Пройдя по дну балки, вижу на одном из холмов генерала Михайлова со своим штабом. Говорю ему о нашей бригаде. Он дает мне в помощь адъютанта и велит передать Веньямину, чтобы он явился к нему. Хоронясь от летящих мин, мы с адъютантом набрали полные руки ящиков с консервами, сахаром и сухарями. Запыхавшаяся и довольная, я свалила эту драгоценную ношу у ног обрадованных товарищей. Веня тотчас же пошел к генералу. Не успели мы еще разобрать продукты, как он вернулся с сообщением: «Товарищи, нас берет генерал в прорыв со своей танковой бригадой! Все за мной!»

Бросая на ходу желанные продукты, мы почти бежим друг за другом через гущу бойцов под дну балки.

Гремит орудийный выстрел и вслед за ним начинается смерч пул, мин, бомб, снарядов. Это – начало прорыва. Мы попали в полосу огня – идти невозможно. Кто-то из наших кричит: «Ложись!» Я вижу, как идущие впереди меня Саша и Виктор стремительно припадают к земле. Ложусь на землю и я. Затем мы сползаем в окопы. Огонь усиливается с двух сторон. Стреляем из своих винтовок и мы. Немцев не видно, но они где-то здесь, недалеко, их пули свистят мимо нас, от их пуль вскрикивают и падают бойцы. Мыслей нет никаких. Осталось две задачи: беречь голову, и стрелять, стрелять, стрелять…

Сколько прошло времени, я не знаю. Огонь постепенно стихает. Уже можно слышать друг друга. В окопе со мной Саша и Виктор. А остальные наши? Да, верно, здесь же, рядом с нами! Мы оглядываемся – их нет. Вокруг нас бойцы в серых однотипных шинелях, и среди этих тысяч одинаковых фигур, где-то в неведомом для нас месте, наверное, находятся ушедшие от нас наши товарищи! Почему? Как это могло произойти? Возможно ли и нужно ли знать, кто виноват в этой катастрофе, в этом происшедшем страшном несчастье?
Мы оторвались от нашей группы, мы остались одни в окруженной Армии. Передовые части, наверное, уже прорвались, и наши товарищи, надо верить, находятся уже по ту сторону кольца.

В первый раз надежда покидает меня. "Что делать? Что делать?" – сверлит мозг этот вопрос.

Солнце коснулось своим краем верхушек холмов, скоро в балку спустятся сумерки, а с ними и враги. Холод пробегает по спине от этой мысли. Все живое движется к выходу из балки. Раненые и трупы остаются на месте. Идем в общем потоке и мы втроем – «артисты погорелого театра» – так в шутку иногда дразнят нас расшалившиеся дети, но сейчас от этих мыслей комок горьких слез подкатывает к горлу.

Как чудовищно нелепо происшедшее с нами!

«Сестричка, помогите!» – молят меня раненые бойцы. Я прохожу мимо страдальцев. Мне нечем им помочь. Вот и сумерки опустились. В полутьме все вокруг становится призрачным и изменчивым. В мрачном подавленном безмолвии, как за гробом любимого человека в бесконечной траурной процессии идем мы все по дну балки. Ни свою ли свободу хороним мы?

Копыта коней обмотаны тряпками, и они бесшумно, как тени, скользят то здесь, то там в массе людей. Все вокруг какое-то затаенное, настороженное и полное тревожной таинственности. Нет уверенности ни в будущем, ни в правильности нашего пути, ни даже в своем случайном соседе. Почему вот эти двое военных шепчутся друг с другом и постепенно отстают от нас? Почему вот этот командир, подозрительно оглядевшись вокруг, вдруг свернул в сторону и скрылся в разветвлении балки? В голову лезут самые неожиданные и странные предположения.

Нервы взвинчены, сердце полно недобрых предчувствий и тоски. «Виктор! Если появятся немцы, молю тебя, как друга, – убей меня» говорю я в отчаянии. "Ты сошла с ума!" – сурово отвечает он.

Взошедшая луна стелет под наши ноги широкую фосфористую дорожку, и сразу все вокруг делается четким и конкретным.

Тонкий свист пули прорезает безмолвие ночи и, взметнув руками, без единого возгласа падает на землю один из бойцов. Еще свист. Конь рядом со мной шарахается в сторону, сильно толкает меня и, выпуская узду из слабеющих рук, с него падает замертво командир. Еще и еще, то здесь, то там падают люди. Что это? Коварная, невидимая рука косит людей. Вражеский снайпер без промаха расстреливает свои жертвы. Он где-то здесь, впереди нас, схоронившись в черноте холмов.

Там вокруг нас, повсюду опасность, смерть. Мы прячемся в тень под склоны балки, но луна поднимается выше и безжалостно обнажает все пространство своим неумолимым светом. Тогда мы карабкаемся на холм, то поднимаясь на верхушку, то спускаясь к подножью. Усталые ноги отказываются служить, нестерпимо мучит жажда. Наш путь пересекает ручей, мы бросаемся к нему и тотчас же отшатываемся – он завален трупами.

Идем дальше – и вот вновь ручей! Вот так, припав потрескавшимися от жара губами к этим освежающим струям воды, закрыть глаза и лежать, лежать без мыслей, без тревоги на теплой земле! Если бы это было возможно! Мы так смертельно устали! Но нет, нельзя! Усилием воли мы заставляем себя оторваться от ручья, и вновь движемся вперед.
Вот, наконец, и выход из балки, перед нами расстилается поле. Куда идти? Никто не знает. Впереди чернеют хаты какой-то деревни, мы обходим ее стороной. Где немцы? Если бы знать это! Если бы до рассвета успеть выбраться из этой проклятой ловушки! Постепенно вся наша масса разбивается на группы.

Пересекаем поле, и вдруг столб осветительных ракет взлетает вверх справа от нас, мы шарахаемся влево, но и слева те же ракеты. Они остаются долго висеть над головой, как будто приклеены к небу, от них некуда деться. Некуда скрыться. Немцы вокруг нас – это несомненно.

Горизонт светлеет. Короткая летняя ночь, прошла, а мы ничего не достигли! Напрягаем последние силы, добираемся до прошлогоднего подсолнечника, сухие, высокие стебли которого густо покрывают большой участок поля. Идем в глубину этих зарослей и останавливаемся на дневной привал.

Мы изолированы от внешнего мира, от просторного поля, нам кажется, что мы в надежном укрытии и сможем, не замеченные немцами, пролежать здесь целый день, а ночью вновь в путь! И тут уж мы, конечно, доберемся до своих! Усталое тело жаждет отдыха. По совету Саши мы втроем отходим немного в сторону от всей группы, на скорую руку из тех же стеблей подсолнечника мастерим подобие шалаша, залезаем в него и мгновенно погружаемся в сон.

Я просыпаюсь от звука пролетевшего над нашими головами самолета, глаза слепит яркий солнечный свет.

Это наступил день 27-го мая. Вокруг тишина и все та же томительная неизвестность. Мы будем лежать так целый день до ночи.

И вдруг где-то совсем близко от нас раздаются резкие, отрывистые выкрики, затем пулеметная стрельба. Мимо нас через частокол стеблей пробегают согнувшиеся фигуры бойцов. Кровь холодеет в жилах. Немцы берут в плен нашу группу. Мы срываемся с места и тоже бежим. За нашей спиной все глуше и глуше раздаются выстрелы и крики. Мы одни, кажется, мы спаслись, можно выпрямится и идти дальше, но мы, как подкошенные, падаем на землю. В десяти шагах от нас страшным призраком через заросли подсолнечника проплывает черный громадный немецкий танк. Кончено! Здесь оставаться нельзя. Через несколько минут танк вернется сюда, сгоняя свою добычу, и нас постигнет страшная участь. Что делать?

Перед нами до горизонта ровное поле, а рядом – проезжая дорога. Нигде ни одной живой души. Нельзя медлить. Решаем пересечь дорогу и схорониться в несжатом хлебе. До него пройти надо всего, каких-нибудь шагов 200, не больше. Быстро пересекаем дорогу и уже делаем несколько шагов по полю, как вдруг, будто из-под земли, слева на дороге показывается автомашина, она мчится стремительно по направлению к нам. Что делать? Мы в чистом поле, схорониться негде, падать на землю бессмысленно. Не останавливаясь и не оглядываясь, в каком-то окаменелом упорстве, мы идем вперед, и только одна мысль отчаянно бьется в голове: «Остановится ли машина?»
Высокий звук ее мотора резко снижается и … затихает. Остановилась!

Меня нет, есть только моя спина, в которой сконцентрировались все нервы и все чувства. Мы продолжаем идти. Секундная тишина как хлыстом рассекается возгласом: «Хальт!» По инерции, передвигая потерявшими чувствительность ногами, мы делаем еще несколько шагов. Возглас: «Хальт» звучит грознее, требовательнее. Мы останавливаемся. Понимаем, что надо повернуться, но ноги приковывают нас к земле.

«Сейчас я увижу немцев» – проноситься в мозгу. Мы медленно поворачиваемся.

Минута, которой я так боялась, наступила!

Серая легковая машина стоит на дороге, и, высунувшись из нее, трое немцев: шофер-солдат и двое офицеров, застыв в напряженных позах с руками на кобурах, пристально смотря на нас.

Что это? Действительность или фантастическое сновидение? Почему нет во мне ни страха, ни отчаяния, ни растерянности? Нет во мне ни чувств, ни мыслей. Нет даже моего тела. Так бывает только во сне, когда видишь себя со стороны. Вероятно, это момент наивысшей напряженности, но мне кажется, что я предельно спокойна и безжизненно пуста.

Медленно, неотрывно глядя на немцев, мы приближаемся к ним. Слева – Саша, в середине – я, справа – Виктор. С каждым нашим шагом позы и лица немцев обмякают, руки сползают с кобур. Ведь мы безоружны.

Наверно, это командование, спешащее после тщательного утреннего туалета и завтрака на передовые позиции.

Один из немцев, тучный и розовый, с любопытством осматривает нас и спрашивает по-немецки: «Кто вы такие?» Знание немецкого языка у нас троих слабое. На днях именно Саша Корзыков сказал мне, как по-немецки слово: «артист, артист». Неожиданно для самой себя я отвечаю: «шаушпиллер». Глаза немцев округляются. «Куда вы идете?» Так же ровно и спокойно мой голос отвечает: «Домой». – «Где ваш дом?» Я отвечаю: «Москва». Только это дорогое, как имя матери, слово необходимо мне произнести.

Подобие изумления и даже какой-то растерянности сменяется улыбкой на жирном лице немца. Он достает портсигар и закуривает сигарету, снисходительно оглядывает нас. Безумно хочется курить. Недолго думая, говорю по-французски: «Дайте мне, пожалуйста, сигарету». Изумления немца нет предела. Торопливо и услужливо он подносит мне портсигар, зажигает спичку. «Ого, Вы говорите по-французски!» – наконец восклицает он. – «Да, я – актриса» – отвечаю я.

Окончательно придя в себя после такого странного диалога со мной, немец дает какое-то приказание шоферу, и, указывая рукой налево от нас, энергично произносит: «Сюда не идите, там стреляют, там вас могут убить, а идите сюда» – его рука указывает направо. «Там фронт…» – думаю я, – так вот куда надо было идти ночью!..» Немец привычным жестом отдает нам честь, садится в машину, хлопает дверца, из-под шин отъезжающей машины поднимается пыль, звук мотора постепенно затихает вдали.

Мы одни в безбрежном поле, светит солнце, тишина, нежно трещат кузнечики… Сон… сон…! Мы смотрим друг на друга, улыбаемся, я говорю: «Знаете, это какие-то не настоящие немцы… мне кажется, – попроси мы их – они взяли бы нас с собой на передовые позиции!» Мы делаем несколько шагов, пытаясь осмыслить положение. Еще дымится в моей руке немецкая сигарета, а оттуда, куда исчезла фантастическая автомашина, слышен торопливый треск приближающегося мотоцикла. Посланный за нами ариец в каске уже издали кричит нам: «Хальт» и, поравнявшись с нами, реально и ощутимо тычет в наши спины дулом автомата.

Все ясно. Нет никаких иллюзий. Фантастика кончилась.

За поворотом дороги виднеется деревня, и вот нас вгоняют уже за плетень первой хаты. На земле на завалинках сидят наши ночные попутчики, мелькают знакомые лица. Мы все – военнопленные.

Меня тотчас же уводят на допрос. На ходу я бросаю Виктору и Саше: «Буду говорить, как есть на самом деле! – они одобрительно кивают головой. Я вхожу в садик за хатой. Там стоит обеденный крестьянский стол с двумя длинными скамьями. За столом, склонившись над бумагами, фигура немецкого офицера. При моем приближении он поднимает голову и на чисто русском языке приглашает сесть. Мучает жажда. Прошу попить. Немцу прислуживает наш – Ваня. Он одет наполовину в немецкую, наполовину в красноармейскую форму. Приспособился… Приносит мне воды, не глядя в мои глаза. Офицер спрашивает: «Кто Вы? Зачем Вы на фронте?» Я так устала волноваться, что мне уже совершенно безразлично, верит мне немец или не верит, что мы актеры. Все равно уже нашу судьбу ничто изменить не может.

Он смотрит мой паспорт, мой служебный театральный пропуск, записывает мою фамилию. Вспоминает о Москве, где он несколько лет работал на одном из наших заводов, справляется, есть ли у меня семья, высказывает предположение, что моя семья в эвакуации. Он здорово осведомлен и хорошо ориентируется в обстоятельствах. – «Ваша семья, вероятно, в Азии или Сибири?» – «Да, – устало отвечаю я, – в Сибири». Тогда, сочувственно глядя мне в глаза, немец говорит: « Не огорчайтесь, осенью немецкая армия займет Сибирь, и Вы увидитесь с Вашей семьей». – «Что Вы сделаете с нами, – перебиваю его я, – расстреляете?» Он прижимает руку к сердцу и, умильно улыбаясь, говорит: «Что Вы! Мы, немцы, – гуманная раса. Мы не расстреливаем пленных, о нет! Вас сейчас накормят, затем пошлют куда-нибудь работать».

Он провожает меня до Виктора и Саши, бегло просматривает их документы, и нас троих, как проверенных, присоединяют к группе находящейся на лугу перед плетенью. Я передаю своим товарищам содержание моего допроса, и мы задумываемся. Саша произносит, не договорив: «Мягко стелют…»

Проходит час.

Постепенно к наше группе присоединяют новых допрошенных, а вокруг образовывается кольцо зрителей. Я – единственная женщина среди пленных и вызываю особый интерес. По моему адресу раздаются шутки и замечания немецких солдат, один из них даже фотографирует меня. И вдруг из глубины группы зрителей раздается неистовая русская брань и надсадно кто-то кричит: «Эх, ты, б…, ты чего пошла на фронт? Мы, мужики, обязаны, а ты – сволочь? Шпионка? Будешь висеть вниз головой, – тогда узнаешь, что такое фронт. Собаке собачья смерть!» – и вновь зловонная ругань завершает этот злобный выпад. На мгновение все застилается каким-то туманом, дурнота охватывает меня. Саша шепчет: « Лена, молчи! Не смотри в ту сторону! Успокойся!»

Начинается дождь. Зрители расходятся. Мимо нас на своих мотоциклах проезжает эсэсовцы, их лица жестоки и беспощадны. Мы молча стоим под проливным дождем и ждем своей участи. Двое конвойных ходят медленно вокруг нас и зорко следят за каждым нашим движением. Проходит еще один час, и еще, и еще…

Нас уничтожат, мы в этом не сомневаемся.

Только бы хватило сил до конца остаться в этом душевном оцепенении! Только бы не дать прорваться мыслям, чувствам, образам любимых, голосу жизни – всему тому, что заперто мною в глубине души!

Дождь кончился. Раздается окрик строиться в ряды. Мы безмолвно смыкаем руки в суровом прощальном рукопожатии. Саша, Виктор, я.

Новый конвойный, с автоматом и большой веревкой в руках кричит: «Лосс, лосс! – а мне чудится: – "Русь, Русь" – и вновь, как тогда при первой встрече с немцами, теряется ощущение реальности. Я вижу нас идущих в бредовом сновидении. –"Русь, Русь" – кричит немец.

Сейчас нас остановят, пуля войдет в мое сердце, и меня не станет. Но мы все идем и идем. Значит, не этот конвойный убьет нас.

На перекрестке дорог стоит пулемет. – "Из пулемета!" – проносится мысль. Но и мимо пулемета мы проходим.

Дорога ведет через поля. Впереди я вижу большие ветвистые деревья. У конвойного в руке жгутом связанная веревка. И тут все существо пронизывает беззвучный вопль ужаса: «Нас повесят, по-ве-сят!» Я вижу деревья, которые ползут на нас, я вижу их узловатые, страшные ветки. Вот они совсем надвинулись на нас. Смертельная дурнота мутной волной поднимается к горлу, я, наверное, сейчас упаду. Время останавливается.

Но что это? Деревья проплыли мимо. Я дышу, я иду, я вижу солнце, жизнь возвращается ко мне. Смерть прошла. Нас куда-то гонят. Жить! Жить! Мы будем жить!

Первый привал у колодца. У меня нет никакой надежды напиться. Стою и смотрю на свалку людей, вырывающих друг у друга котелок. Конвойный подходит ко мне и говорит: «Катынка, ком хиер!» Почему Катенька? Имя моей дочери! Какое скорбное совпадение! Я иду за конвойным. У колодца он берет этот котелок, наполняет водой и дает мне напиться. Может быть, он оставил в Германии свою невесту, сестру? И сейчас вспомнил о ней?

Затем вновь строй и дальнейший путь. Проходим деревни. Крестьянки выносят хлеб. Нам троим, не достается. Мы слишком подавлены, чтобы бороться за свой желудок. К вечеру входим в какую-то деревню. Вероятно, пройдено больше 20 километров. Ноги распухли, с трудом двигаются. Конвойный спрашивает меня кто я, задает еще какие-то вопросы, но я не понимаю его. Он с любопытством смотрит на меня и ведет всех нас к избе.

В сущности, это беспечный и даже добродушный малый. За целый день он никого из нас не ударил, даже редко покрикивал свое «лосс!» Свистел, перекликался со встречными солдатами. Своим поведением он скорее похож на пастуха, чем на конвойного. Для него мы – стадо.

В избе для нас троих места не оказалось. Мы остались на завалинке. Выдали хлеб. Он исчез в поспешных жадных руках. Саша пытался урвать для меня, но безрезультатно! Взошла луна. Виктор нашел какой-то сухарь в кармане, тщетно убеждал меня съесть его. Я слишком устала. Устроилась на деревянной крыше погреба. Двое часовых, ежась от ночной прохлады, как тени, беспрерывно кружили вокруг нас. То проваливаясь в сон, то вновь просыпаясь, я была в полуобморочном состоянии.

Наступил рассвет 28-го мая.

Раздался окрик строиться в ряды. Я поднялась и от резкой боли в диафрагме вновь упала. Видимо, болело солнечное сплетение. Немудрено. За четверо суток выпало достаточно потрясений, нервы не выдержали. Как я пойду? Судьба опять сжалилась надо мной. Впереди нашего строя появилась тачанка, запряженная лошадью. Конвойный вновь произнес: «Катынка!» И вот я уже сижу на тачанке рядом с возницей, возглавляя всю группу военнопленных. Саша и Виктор в первом ряду сразу за моей «колесницей». – «Сестричка, хотите сахару?» – спрашивает возчик – наш боец. У меня во рту горечь полыни. Я протягиваю руку. Боец достает из кармана странный кусок грязно-бурого цвета. Сахар в крови. Все равно. Чувство брезгливости потеряно. Сахар и чья-то кровь как будто подкрепляют меня.

Вновь дорога. Поля. Зной украинского солнца. Навстречу немецкий обоз, и восклицание оттуда: «Вайб, фрау! Вайб!…», восклицания то насмешливые, то веселые, то удивленные, то злобные. Они хлещут меня. У меня чувство, что я прохожу сквозь строй под ударами. Обоз проехал. Передышка. Появляется новый, и вновь то же испытание. Всякий раз, когда я вижу приближающихся встречных немцев, я вся сжимаюсь. Моя «колесница» превращается в своеобразный эшафот.

В середине дня мою тачанку остановила группа офицеров. Они что-то спросила нашего конвойного, он ответил, и затем позвал меня «Ком, ком!» Мне стало не по себе. Зачем меня зовут? А вдруг всех отправят дальше, а я останусь здесь одна? Что еще готовит мне судьба? Офицеры спросили меня кто я такая, зачем была на фронте. Как умела я им ответила. Они ткнули свои носы в мой паспорт и… отпустили меня. Не чуя по собой ног, я пошла обратно к своей группе, к Виктору, к Саше.

«Хальт!» – сказал конвойный, и, шкодливо улыбаясь, снял с моей головы кожаный шлем, торопливо засунул его в свой карман. Мой шлем ему приглянулся. «Хорошо еще, что не убил меня! Черт с ним!» – подумала я. Так за кружку воды, за «катынка» и тачанку я расплатилась своим шлемом.

Наш путь продолжался еще два часа, а затем был объявлен привал. Конвойного мы больше не видели, тут закончилась, очевидно, его миссия. Мы влились в толпу военнопленных, расположившись на отдых.

Здесь жизнь била ключом. Многие из окружавших нас стирали свои портянки в громадной луже, переобували натруженные ноги, перебрасывались отрывочными фразами со своими товарищами. И если не видеть их похудевших от усталости и горя лиц, если б не видеть их глаза, полные смятения и безнадежности, можно было бы подумать, что это обычный отдых наших бойцов. Если бы не видеть!

Новые и новые группы присоединялись к нашей массе. Плен! Все они, все мы – в плену! Как это вынести? Как понять эту новую страшную реальность?

Все то, что я замкнула в своей душе, прорвалось, и я вдруг захлебнулась волной воспоминаний о моей вольной жизни, о любимой семье, о друзьях. Мне хотелось, кричать, выть по-звериному. Боль разрывала меня. Это была смертельная мука, отчаянье, тоска. Я не кричала, но меня всю корчило. Помню, Саша и Виктор совали мне какие-то кусочки сухарей: «Елена, ешь, ты должна есть, иначе погибнешь», но пена шла из моего рта, я задыхалась от рыданий, я не могла совладеть с собой.

Потом, постепенно придя в себя, я с Сашей и Виктором пошла искать воду, но ее нигде не было. Тогда, зачерпнув поднятой с земли каской какую-то зеленую жидкость из окопа, я напилась настоем из чего-то ржавого и горького. Кто знает – может быть, в окопе под этим слоем воды лежал мертвец!

Отсюда мы пошли общим потоком пленных в сборный лагерь, в село Алексеевку.

Алексеевка! Кто из нас мог знать тогда каких-нибудь три недели назад во время ужина и интересной беседы с командным составом артиллерии, что вернемся мы в Алексеевку уже не гостями, а рабами! Осталось до нее еще километров 15. Поля вокруг дороги были усеяны трупами и тяжело ранеными. Жестокий был бой на подступах к ней.

Вот одна из картин, навсегда врезавшихся в мою память: широкий тракт, по нему медленно движутся массы сгорбленных, измученных пленных, кое-где виднеются немецкие конвойные. На обочинах дороги – стоны умирающих, разбитые танки, исковерканные орудия. Светит солнце, земля– как камень. Украина, цветущая, наша родная, ты ли это? Все вокруг измято, сожжено, уничтожено! Вялый ветер иногда пробежит по полям, подхватит письма, советские деньги или ненужной лаской коснется мертвых кудрей тех, кому не поднять уже своих славных голов, и вновь все недвижно. Только поток пленных движется, движется нескончаемо и обречено по раскаленному тракту. Навстречу нам в клубах пыли немецкая машина, на ней стоят трое немцев и палят из автоматов во все стороны. При их приближении с земли поднимается богатырская фигура нашего командира, вижу его лицо, искаженное болью, он тяжело ранен, он почти мертв, но его глаза вспыхивают последним огнем сопротивления, борьбы, ненависти, огнем жизни. Он что-то кричит немцам, слов не слышу, но знаю, что это проклятья. Автоматная очередь прекращает его мучения.

Я не хочу жить. Почему не в меня стреляли немцы? Такая жизнь хуже смерти.

Долог томительный путь. Силы меня покинули, воля сломилась. Я часто падаю на землю, теряя сознание, тогда Саша и Виктор стоят надо мной, ждут, когда я приду в себя и мы вновь потащимся дальше. Иногда из встречных немецких машин несутся злорадные выкрики победителей: "Ага! Фронт ист гут?", –и улюлюканье, и язычный смех.

Нас обгоняет санитарная машина. Мои товарищи решают остановить ее и помогают мне подняться в машину. Она доставит меня в Алексеевку, пешком вряд ли я дойду. "В лагере найдем друг друга" – кричат мне вслед мои друзья. Эта фраза была последней.

Машина полна раненых, острый запах крови и гниения мутит меня, некоторое время я терплю, сдерживаю подступающую тошноту, но, когда уже делается невмоготу, прошусь сойти с машины. Меня высаживают. Мне дурно. Валюсь на землю. Лежу, пока окрик очередного конвоира не заставляет меня подняться на ноги. Надо идти. Саша и Виктор остались где-то позади. Я успела отъехать от них километра на 2-3.

То падая, то вновь бредя в гуще пленных, я продвигаюсь к Алексеевке. Какой-то боец, помню, взял меня под руку и зашептал: "Сестричка, а Вы дойдете до Алексеевки, снимите форму, может, Вам кто-нибудь даст переодеться, и идите на деревни Зеленая, Красная, а там можно перебраться к нашим". Я силюсь запомнить названия деревень, но они расплываются в моей ослабевшей памяти. Сколько прошло времени – не знаю.

Солнце стало приближаться к земле, показались первые хаты и огороды, на которых работали крестьянские девушки. Последним усилием я дотащилась до огорода возле дороги, и упала без сознания.

Пришла в себя от звука голоса и руки, тормошащей меня. Надо мной стояла девушка и настойчиво повторяла по-украински: "Та, вставайте, та идите до хаты". Я встала и пошла за ней. "Та кидайте шинэль" – добавила она. Я выронила из рук шинель и, не оглядываясь, не прячась, на виду у немцев медленно пошла по огородам к ближайшей хате. Видели ли меня конвойные? Подумали ли они, что я пошла напиться? Не знаю, ничего не знаю, но меня никто из них не окликнул, не остановил, не толкнул обратно в поток пленных.

Я вошла в хату. Хозяйка, пожилая женщина с белым от страха лицом подняла свои руки над головой и стала отмахиваться от меня как от призрака: "Та, идить вид мэнэ, та идить, ой, горенько?!" – умоляющим шепотом повторяла она, а я быстро стягивала с себя свое военное платье и, бросая ей ватник, платье, сапоги, тоже лихорадочно шептала: "Скорее, скорее, давайте мне, что у вас есть!"

Видя, что со мной ничего не поделаешь, женщина одним махом подхватила мое обмундирование, бросила его в сундук, а в моих руках оказались ситцевая юбка, крестьянская кофточка, черный дряхлый жакетик и дырявые мужские ботинки. Переодевание заняло секунды. Выталкиваемая из хаты перепуганной хозяйкой, я вышла на воздух.

Кто сказал, что я не хочу жить? Я сама? Я ли это была? Да! Я! Я – больная, бессильная, я сейчас я здорова, силы вернулись ко мне. Я, как после смертельной болезни, впервые вышла на воздух. Еще кружится голова, еще неуверенно ступают мои ноги, еще не совсем ясно помню, что сейчас произошло. Но я, кажется, спасена.

Стою на краю дороги, мимо меня плывет поток, из которого я только что вырвалась, поток людей, потерявших свободу…

Я уже в стороне, не в нем.

Всматриваюсь в лица, ищу среди них Виктора и Сашу. Их нет. Одна из крестьянок, вскрикнув, бросается в гущу пленных, рыдая, обнимает одного из них. Брата ли, мужа ли своего увидела она?

За моей спиной тихий голос: "Та идить до нас, бэрить тяпку, копайте землю, та не стойте тута!"

Милые, родные девчата, я не знаю ваших имен, я не помню ваших лиц, но пусть цветет ваша жизнь полным счастьем на свободной, возрожденной ныне Украине!

А в 1969 году в февральском номере /№2/ журнала "Театр" я прочла очерк Н. Жегина "Первая фронтовая". На странице 66-ой со второго раздела очерка идет описание работы моей концертной бригады на фронте и дальнейшие судьбы ее участников. Собраны материалы архива ЦТСА и воспоминания Н. А. Сазоновой и В. Я. Кручинина.

В нескольких местах мои товарищи упоминали обо мне. Последняя фраза такая: "В деревне их присоединили к большой партии пленных, сидевших вдоль улицы на траве. ЛЕНУ ВИШНЕВСКУЮ УВЕЛИ /стр.70/. Эта статья и советы друзей подтолкнули меня продолжить воспоминания о моей судьбе военного времени...

Итак, деревня Алексеевка, 29 мая 1942 года.

Некоторое время я проработала с девушками на огороде, с каждой минутой делаясь все сильней и здоровее. Окончательно поверив в то, что я вырвалась из плена, решила пройти к лагерю, куда сплошной, густой массой продолжали без остановки идти наши пленные. Я надеялась увидеть Сашу и Виктора. Но двинувшись к лагерю и далеко не дойдя до него, я поняла, что моя затея наивна и безрезультатна. Над тем местом, где располагался этот гигантский лагерь, до самого неба стояла пыльная завеса и, как морской прибой, слышался гул многотысячной толпы. Крестьянки, возвращавшиеся оттуда, остановили меня, сказали, что близко к лагерю не подпускают.

Я вернулась в деревню. Переночевала у добрых людей. Утром их девочки проводили меня на шлях. Помню, в благодарность за их приют я подарила им свой старинный бисерный кошелек. Вложила в него свой московский адрес, чтобы они написали обо мне в Москву маме, когда наступит возможность это сделать.

Но… они не написали, может быть, не остались в живых…

А я вспомнила сердечные советы пленного бойца и пошла в деревню Красивая. Пришла туда. Узнала хату, в которой наша бригада недавно ночевала. Вышла хозяйка. Бог мой, как все за эти дни переменилось. Перевернулась вся жизнь! У хозяйки квартировали румынские солдаты. Она не проявила ни малейшего сочувствия к моей судьбе, была озабочена своими новыми постояльцами, однако дала мне кусок хлеба и напиться.

Вскоре, по приказу какого-то энергичного дяденьки, вероятно, старосты я, получив лопату, пошла в числе группы крестьянок зарывать трупы наших военных.

Лил обильный дождь. Пришли на знакомое место. Это была та самая лужайка у речушки, на которой несколько дней назад мы провели так радостно целый день в блаженном отдыхе. Сейчас ее трудно было узнать. Где ее зелень? Где цветы? Растерзанная, искореженная, израненная разрывами бомб и снарядов земля. В глубоких рытвинах застряли тачанки, пулеметы, рядом с ними туши волов, запряженные в орудия, и тела убитых воинов. Страшное зрелище.

На спине лежал мертвый командир. Мы подняли его, чтобы опустить в могилу и из его кителя выпало письмо. Мы прочли его. Писала его мать, что сынишка его здоров, что вся семья ждет его с победой домой…

Это было 30-е мая – день моего рождения. Исполнилось мне 35 лет.

Весь этот день я зарывала трупы, и мои слезы смешивались с каплями дождя. Ночь прошла тревожно. Женщины спали на полу вповалку, тесно прижавшись друг к другу. Среди них спала и я. Несколько раз приходил ночью румынский солдат. Женщины прогнали его. Кое-как дождались мы рассвета, и утром я пошла дальше к фронту, только к фронту!

Я шла пыльными, однообразными дорогами. Они были почти безлюдными, редко появятся вдали одна-две фигуры и молча пройдут мимо меня. Население ушло из прифронтовых деревень или было выведено немцами, а сейчас после боев, постепенно начинает возвращаться в свои деревни. Многие найдут только груду пепла на месте родного дома. Я видела сожженные деревни. Стоят на пепелище только русские печи, над ними трубы, и это все, что осталось от селения. Иногда пробежит между развалин осиротевшая, одичавшая кошка, да валяется в стороне какой-нибудь уцелевший предмет хозяйства.

Не помню, как и где, но встретилась в пути я с группой молодых девчат, разговорилась с ними, поняла, что они бывшие медсестры. Так же, как и я, они попали в окружение, избежали плена и сейчас шли к фронту. Я присоединилась к их группе.
Tags: Елена Ивановна Вишневская
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments