Михаил Пришвин. 1924 (11)
- Начало здесь
9 Октября.
Невозможно уважать искусство и поэзию, если в основу суждения об этом взять семейную и общественную деятельность артистов.
10 Октября.
Уснули окончательно вялые липучие кусачки, черные мухи Кошка ночью залезла в печь – это самый верный барометр! – утром полетели белые мухи.
Октябрь!
Уездная «интеллигенция» – это пробка народной жизни: тут в городишке-горлышке закупоривается живая народная жизнь пробкой.
Ребята мои сами говорят: «задальтонились».
Жизнь любится в детстве и ценится в старости, середина жизни пропадает в страстях и пренебрегается.
Все, конечно, зависело от питания и ухода – это уж верно! – все зависело от крепости нервных нитей, и крепость их от прежнего питания, и этим все объяснялось. Но был человек с очень тонкими нервами, наследованными от предков, никаким питанием сам он не мог притупить свою чувствительность, и, как лист на осине трепетал от малейшего ветерка, так и он весь трепетал от разных веяний духа, и даже все его питание – съесть или не съесть, много или мало – зависело от прочитанных строк, от письма, от случайной встречи. Вся его жизнь зависела только от духа, и вот вдруг случилась революция, все поняли и утвердились в высших советах, что жизнь зависит от питания, что это одно только важно...
План осады Москвы:
Главлит, к Устинову: поговорить об охотничьей книге. Нуль. «Известия» – возможность: 10 ч. (продолжение будет).
Умер Брюсов.
Мы обсуждали случай с пропажей собаки. Явился Лева с «Известиями». Я спросил: мое напечатано?
– Нет, Брюсов умер.
– А...
– Он большой писатель?
– Нет, не очень, но... как тебе сказать.
– А там пишут, как Толстой.
– Ну, нет...
– Толстой! – сказал охотник.– Толстой был писатель великий, в Астапове умер, Толстой!
И вдруг разговор перешел опять на собаку. И больше ничего о Брюсове не было. И газету эту я отложил читать назавтра. Он был мне совсем чужой, я не помню ни одной строки его романов, ни одного стиха, осталось только что-то холодное в душе, умственно-серое...
Взял было маленькое общественное дело, и оно открыло мне целый муравейник ничтожных людей...
В Москве тоже никого не люблю, не уважаю, ценю только тех, кто ко мне хорошо относится.
Пустыня! Живу сам собой. Но вот плохо, когда людей презираешь, то, бывает, является мысль: «Не я ли это сам себя презираю?»
Да, я презираю себя как общественного деятеля, тут я не умею, не люблю и не могу забыться, оттого и не выходит ничего. Нужно делать такое дело, чтобы исход его, самый исток был я-сам и где в самом себе есть любовь, этим бы и относиться к людям: тогда будут все хорошими и всем все простишь.
Охотник Федор Обрезков давно дружит с Куликовым и ходит с ним на охоту. Он привязал свою собаку в саду у Куликова и пришел за мной. Мы взяли в саду собаку и в другом доме легли ночевать. Вдруг собака забилась в припадке.
– Ее отравили? – спросил я.
– Он дал ей ветчины, гнилой, из земли выкопал...
– Это, верно, от мяса.
Припадок ночью еще раз повторился, а утром собака ела и пошла на охоту. Но в лесу собака к нам не вернулась. Мы предположили, что с ней сделался третий припадок и она умерла. Оставалось только идти домой справиться, не пришла ли домой. Возвращаясь, мы слышим выстрел в лесу.
– Это Кулик! – сказал Федор.
– Может быть, с ним собака?
– Не знаю.
Немного пройдя, я спрашиваю:
– А может Кулик отравить собаку?
Федор подумал и:
– Может.
– По злобе на тебя?
– Нет, зачем по злобе: так может.
При выходе из леса сидел пастушонок. Мы спросили о собаке. Нет, собака не пробегала. А когда мы прошли с версту, слышим, нас догоняет этот мальчик.
– Я забыл,– сказал он,– мужик ехал, и возле него собака бежала, он еще сказал: хорошая собака, а не поймаешь. Когда пастушонок ушел, Федор сказал:
– Я вот что думаю: он врет. Это Кулик проходил и научил его так сказать, он забыл это, а потом вспомнил. Слышал выстрел, он убил и потом подучил пастушонка.
– Зачем же было ему убивать?
– Да так, взял и убил.
Потом мы зашли к Кулику, собака была у него, здоровая, веселая. И Федор с Куликом долго по-приятельски болтали. И все, что думал Федор о Кулике злое, осталось безнаказанным. Так оно и останется?
Африкан Будинов продал мне Верного очень дешево, я взял его на пробу сначала, но в три дня набил дичи как раз, чтобы заплатить Африкану. Слышал после, он волосы рвал на себе, он думал, что собака никуда не годится. Я спросил в селе, почему же Африкан продал собаку. Сказали:
– Он очень бил ее сильно, она у него совсем не работала, бил без памяти.
– А как,– спрашиваю, – в семье он, плохой у него характер?
– Очень плохой.
У доктора Бориса Васильева в операциях неудача за неудачей, население им недовольно, а так доктор дельный, начитанный, разумный. Раз мы пошли с ним на охоту. Он подстрелил зайца, но плохо: заяц медленно уходил на двух ногах. Доктор стал стрелять в него и убил только с одиннадцатым выстрелом; он так волновался, что ружье ходуном ходило. И тут я понял, почему ему не удаются операции.
Руднев милый человек. Охоты с легавой совершенно не знает. Мы вышли в ему незнакомый лес. Я шел впереди, он должен был идти сзади. Я менял направление, и он должен был вместе со мною менять. Ему это не нравилось. Он пробует идти сам впереди, но не может, я опять беру власть. Он идет в стороне. Я окликаю его, зову, меня это раздражает, в кустах, не видя друг друга, можно легко пораниться. Я его подзываю, подходит. И опять за свое. Взлетел черныш, я не стрелял, боясь поранить товарища. Делаю ему строгое замечание. Он идет временно со мной, но потом опять отходит и, поняв мой свист, начинает заманивать собаку к себе, и та его слушается. Я оставил его управлять моей собакой, иду сзади его, но он незнаком с местностью, посылает не туда. Я поправляю его сзади. Ему это неприятно, не слушается.
[Запись на полях]:
(Безумие Ник. Иванов.: гон, выстрел в <1 нрзб.> – сарычонок, чуть не убил человека.)
11 Октября. Ночью был сильный мороз. Утром везде лежат белые холсты, и на белом золотые березки и зеленые ели. Вот как хорошо! Встало солнце в славе красных светящихся небес. Краснобровая черная птица, крепкая, как мороз, наша зимняя птица-тетерев, расселась на золотых березках и по-своему, тоже крепко, бормотала.
... И вдруг больно стало, мысль шевельнулась, что ведь в сущности к моей исключительной способности волноваться световыми эффектами, что это мой только исключительный вкус предпочитает эти восходы световым эффектам Мейерхольда.
Да... но почему же некоторые и очень многие называют Мейерхольда шарлатаном?
Имитация... а картина? та да, как и у большого Творца. В картине заключено страдание ее творца и его радость жизни после освобождения от мук ее, и вот это заключено и в деле Солнца: оно художник. За его картинами скрывается жизнь.
(Надо вложить это в мысли в книгу «Мой юбилей».)
Всякий артист сидит в индивидуальном гнезде, и его невозможно пересадить на общественную почву, как белый гриб. В народе говорят, что не только пересадить нельзя боровик, но и шевельнуть, прикоснуться и даже и посмотреть его рост: как посмотрел, так он и перестанет расти. И артист, как боровик, имеет тончайшие норки и живет только естественно, прилюбилось место – и сел.
Осада Москвы (продолжение) – предоставить все вдохновению.
Сила маленького рассказа увеличивается в тысячу раз, если он не сам по себе дается публике, а в романе (пример: мой Гусек в «Аполлоне» и в «Курымушке» или охотничьи рассказы Толстого в «Анне Карениной»).
И так же вообще: невыгодно писать миниатюры.
Видел я бал, бриллианты на женщинах были, как утренняя роса на цветах.
12 Октября. Дети ушли с гончей, я с Верным по вальдшнепам и тетеревам.
Мороз был такой, что и в полдень в лесу холстиной лежал. Вальдшнепы попадаются, можно хорошо охотиться, если много ходить по лесам, по полянам и опушкам.
И тетерева попадаются. Собака далеко причует и, уже имея опыт, станет обдумывать, как бы все-таки изловчиться к ним поближе подойти. В это время надо быстро сообразить, как бы стать где-нибудь повыгодней самому за кустом. Если сообразишь, то как раз и угодят тетерева прямо тебе в бороду. Так охотиться много веселее, чем в августе: под умным носом своей собаки охотник глупым концом своего башмака спихнет тетеревенка и расстреливает его в пяти шагах. Вообще время настоящей охоты по перу с собакой от 15 Сентября по 15 Октября нового стиля (с Успения до Покрова).
13 Октября. Еду в Москву.
Вот какая одумка: люди маленьких местечек и деревень – все родовые люди, главное у них родня. Всякая идея у них попадает в чан родовых отношений и тут часто превращается в свою противоположность. Но тогда раздумываешь о их огромном устремлении в личное, так что сама идея превращается в Ивановну: Идея Ивановна, Кооперация Павловна и т. д.– вот, в конце концов, эта смешная борьба с идеей выражает стремление их породить личность живую, свою местную...
Над этим надо крепко подумать.
Революцию народ понял, как натуристый человек в борьбе с формалистом чиновником: «Вот я с тобой рассчитаюсь по-своему». Значит, как беззаконие. Но законов революции, то, что заключено в кабалистику СССР, он не понимает, и правда, всякому очень трудно понять закон беззакония.
14 Октября. Да, это было вчера мне – истинно 13 – число и месяца Октября: сумбур в «Известиях» и сумбур в «Н. Москве» и в Союзе.
Без всяких. Цыганок
– Савелий Павлович,– спрашиваю,– как думаете вы...
И он мне ответил: «вы».
В этом краю принято говорить друг с другом на «вы», когда в разговоре ходят кругом-около, а когда касается живого, сейчас же переходят на «ты».
Мы говорили долго, ходили кругом-около всяких зол и бед, что вот как плохо налаживается кооперация, артель, как понижается качество кустарной работы и, главное, что молодежь, снятая войной и революцией с липки, не может усвоить технических навыков. И наступила беда, что мастера не имеют возможности брать учеников и передавать свое мастерство, что вместе с ним вымрут и хорошие мастера.
– Будут делать фабрики.
– Фабрики этого сделать не могут.
– Но почему же? Если, например, волчки будут во главе фабрик и машина будет размножать их строчку.
Мы разбирали сложный вопрос, и Савелий Павлович все больше и больше унывал и казался ничем не хуже всяких ушибленных.
Вдруг, вспомнив совет обращаться к сознанию, я сказал:
– Но все-таки мы с вами революционеры?
Савелий Павлович вдруг весь преобразился, спросил:
– Ты с какого года?
Сказал мне «ты».
Я ответил. И он тоже.
– Так, значит, мы с тобой братва?
– Без всяких.
– Вот видишь: не унывай.
– Сознаю.
Бессмертна русская литература о крестьянах, и довольно мне писать о жизни фабр, рабочих. Но кто знает жизнь кустаря?
Помню рассказ Чехова о мальчике сапожнике Ваньке.
Очень мило. За что тут ни возьмись, все будто из истории. <3 строки нрзб.>
Осмелюсь высказать мысль, быть может, в общем неправильную, что лучшие мастера из башмарей, художники, так называемые волчки, ближе стали к революции, чем кустари средние, задавленные 18-часовой погонной работой.
Тот, погонный, весь устремлен в количество производимых башмаков,– о чем он мечтает? он мечтает, в конце концов, починить крышу на своем сарае и гонит в неделю пар двадцать. <1 строка нрзб.>
Волчок стремится как бы сделать башмаки получше и, в конце концов, так устроиться, чтобы две пары в неделю сделать так, чтобы хватило на проживание.
Волчку – как бы лучше. И так у него начинается профессиональное самолюбие. Крыша его разваливается, но ему как бы лучше, износит штаны спереди – фартук скрывает, износит сзади – другой наденет сзади, вот в двух фартуках.
Да, есть известная доля романтики в производстве, и это приводило волчков к организации и к революции.
Погонщик и волчок люди разные. Один, согнувшись над верстаком, бледный, зеленый, чахоточный, гонит по 18 часов в сутки пару за парой, его радость взглянуть из окна на бревна, приготовленные для постройки новой избы. Эта изба будет его гробом.
Волчок же, отрываясь от почвы, делается революционером.
Приходится объяснять: волчками у кустарей-обувщиков называют мастера-художника, и их работа волчковая. В противоположность им есть погонщик.
Волчок, бывает, прошьет строчку и в трактир, выпьет пива, газету прочтет, одумается, вернется к верстаку и еще новую, невиданную <1 нрзб.> строчку прошьет.
Слышал я такую легенду о наших волчках.
Была француженка...
... и окупил ей проезд из Парижа в Марьину Рощу к волчку Савелию Павловичу Цыганову.
– Савелий Павлович,– сказал я однажды ему,– давайте с вами сделаем социальный башмак.
– То есть как?
– Ну, чтобы впервые он был такого качества, какого нет во всем мире, поставлю я его себе в Музей на полочку, и чтобы американцы, англичане, французы, венцы всякие приходили бы и говорили: у нас этого нет.
– Это можно,– сказал Савелий Цыганов,– а на какую же даму?
– На неизвестную.
– Это нельзя: дама должна быть известная. Я удивляюсь: почему Савелий не может сделать башмаки на неизвестную даму.
– Ни англичанка, ни француженка, ни русская, а дама вообще.
– Ну да...
– Понимаете? Это будет социальный башмак для женщины будущего: прекрасный и прочный, единственный в мире.
– Это можно... только все-таки нужно знать, какая это женщина, гулящая или рабочая.
– Рабочая.
– Но должна же рабочая женщина и погулять?
Стали думать, как быть. Собрались другие волчки и с ними самый главный мастер Марьиной Рощи Николай Евдокимович Рыжков. Все сразу остановились на нем: он, никто как он, должен сделать соц. башмак, а обсуждали коллективно. Всерьез вникнув, стали думать.
Первый коллективный вопрос: какая женщина.
Коллективный ответ: рабочая женщина во время гулянья.
Материал?
Желтый хром.
Заготовка?
И пошло, и пошло.
Когда-нибудь я расскажу подробно эту повесть о социальном башмаке, как я хотел...<11 строк нрзб.>
– Дом, дом? – спорили одни торговцы.
– В кармане,– ответил другой.
– А у тебя?
– И у меня в кармане.
Меня очень удивил странный разговор, просто какая-то чепуха: дом в кармане. Я прислушался. Они продолжали разговор:
– Скоро все дома спрячутся.
Тут я не выдержал и спросил, как же это могут дома спрятаться? Те засмеялись и стали потешаться и хохотать. Когда они более или менее успокоились, я:
– А все-таки как так это...
– Очень просто: кто теперь торгует? <2 строки нрзб.>
Поворот налево в литературе. Временно? или конец. Вероятно, добьют. И литературы русской не будет, как нет вообще в Европе литературы о самом человеке: сам человек исчезает, остается рабочий аппарат. Процесс европеизации.
Литература будет личное дело, как и религия, и личность ее сохранит до новых, далеких времен. Мы же все пропадем, как средневековые мастера и наши кустари-искусники (я – весь музей).
15 Октября. Вчера был 1-й удачный натиск: взял у «Известий» Ю червонцев. Вот теперь стало уже все по-другому: трудно, когда в кармане было 1 р. 30 к., теперь поведу правильную осаду.
1) Сумбур (сумбюр – сумасшедшее бюро) – там в 11 час. (Как я провел в Сумбюр книгу «Курымушку» – Пришпнер, и детскую – проводил для 7-летних, и вдруг за нею пошли залежанные.)
2) Послать домаш. в 12.
3) К журналистам.
4) К Насимовичу.
17 Октября. 11 час.– Дроудин, 12 ч.– Насимович, 2 час.– «Прожектор», «Огонек». Добыть «Жизнь».
Москва взята, совсем другое настроение, переворот: особенно помог «Журналист».
Верное: Возможно:
Огонек – 30 Нов. Москва – 100
Прожектор – 50 Гусек – 50
Крас. Нива – 100
180 р.
Журналист; 1/2 мес. работы: 2 листа: 150 руб.
+ книга 100
250 руб.
180
150
250
Итого: 580 Значит, до Рождества все устроено.
Есть ли на всей Руси такой сильный человек, чтобы, пройдя через все беды, сохранил бы свое лицо? Не знаю, а человек средней силы в борьбе за существование делает непременно лицо или очень веселое, или очень печальное. С веселым лицом, конечно, дела лучше идут. Александр Иванович носил всегда веселое лицо и мало-помалу до того привык, что улыбка не сходила с его лица и оно стало, как маска. Приятно бывает необычайно на него смотреть, пока не разберешь, а как разглядел – страшно, а как страшно – два блюда съешь в его столовой, а сладкое уж и в рот не полезет или забудешь и так уйдешь.
18 Октября. И вдруг вчера на Кузнецком, покупая пыжи для охоты, я почувствовал приступ радости: все кончено, деньги в кармане – я победил! тогда мой счастливый взгляд, как луч солнца, врезался в эту большую толпу, и стало все интересно мне, забавно.
Начало описания охоты за червонцами: У Жоржа совершенно бараньи глаза и сила огромная. «Вас ждут,– сказал он,– подоходный налог...» ... Свирский комендант – лжец с бутафорией. Клычков – лжец с мордобитием.
Дела: написать для «Журналиста» два очерка, для «Красной Нивы» – приехать в Москву, получить: с «Прожектора», с «Огонька», с «Журналиста»: 12 червонцев + с «Гуська» – 5 = 17 черв. План для «Журналиста», биография: годы мои теперь ядреные, пятьдесят – хорошие годы, а литературой занимаюсь с 1905 года, с первой революции.
Королева людоедов, дочь О. Форш, презирает искусство и уважает только науку. И это делает девушку строгой и целомудренной: уклон девушки в сторону науки, это сила естественного девичьего целомудрия, как защитные покровы...
Деловой человек всегда только по линии своего дела, а художник потому открывает новое, что он бездельник, сидит и глядит на мимо чего деловые люди проходят.
21 Октября. Вчера был мороз такой, что только в 11 дня солнце, и то в полях только, начало его сгонять. А сегодня утро плачет.
Полная высыпка гаршнепа. В воскресенье убили бекаса, наверно, последнего. О вальдшнепах не знаешь, что думать, будто они прошли (считается с Покрова).
Краеведческая книга (как назвать?)
1) Вступление: о методе родств. вним.
2) Как выслушивать («волчки»).
3) Краеведческий стиль.
4) Как устроить кружок (Свое путешествие).
С журнала 4 статьи = 2 л. = 150 р.
С книги
Срок = 1 месяц.
220
23 Октября. Лист опал, и если где трепещется клочок тускло-желтых, то, бывает, недоглядев, схватишься за ружье, принимая это за живое. На земле все желтое.
Вчера был ветреный день, в лесу свистело по голым прутьям деревьев и часто слышался говор людей где-то за кустами, а на горизонте лай собак, и еще чудилось многое.
Бедная жизнь! Нет просвета бедности, никакой надежды отдохнуть и нечаянно обрадоваться. И все бы ничего, но люди очень испортились: страшно под конец возненавидеть человеческую тварь.
В лесу как будто все к тебе подкрадываются, и точно так же и в жизни: вот-вот хватят тебя из-за угла. В сущности, живешь вполне невинно, каким-то зайчиком, но ведь зайцев как раз и бьют больше всех.
Учитель Садиков, превратившийся в зайца.
28 Октября. Натуживаясь через мочь, будили утро петухи и не пробудили, это вышло не утро, а муть, как будто в доме нашем окна известкой замазали, чтобы прохожие люди не заглядывали в наш срам.
На земле желто везде, лист прел, деревья серые, кое-где только трепетал на сером золотой клочок. В это время счастье пройти краем ярко-зеленой и разукрашенной жемчугом несходящей росы озими, да еще хорошо забраться в еловую заросль, тут при сером-то небе да желтой траве зеленым самоцветом обрадует елочка да таким медовым ароматом пахнет от земли...
Под елью стоит хорошая сухая муравьиная республика. Хозяева-муравьи убрались куда-то в глубину на зимние квартиры. Я подумал, оглянулся и сел на республику, как в кресло...
Провизор Аким Владиславович, самый любезный и добрый человек в нашем городе, но как охотник, с точки зрения птиц, зайцев и лисиц, самый злой: он летом стреляет птиц самой мелкой, губительнейшей дробью, а осенью зайцев и лисиц самой крупной, почти картечью. И какой же он жадный до охоты! С весны наделает столько зарядов мелкой дроби на птиц, что осенью много остается и приходится переснаряжать патроны с мельчайшей дроби на крупнейшую. Этой осенью, переснаряжая патроны, Аким Владиславович, провизор, аккуратнейший человек, все-таки ошибся, одна мельчайшая дробинка застряла в патроне и легла под крупным зарядом между пыжом и стенкой патрона. И вот эта случайная мельчайшая дробинка, называемая «дунец», потому что дунул – и она, как пыль, улетела,– эта дробинка решила судьбу одного зайчика. Было это осенью в конце октября на углу Багулина леса, где из частого елового подсада в поле выходит зеленая лесная дорожка. В ельнике на зеленой моховой кочке лежал очень крепко заяц, довольно уже большой, мартовский, пестрый, как кошка: лапы и уши побелели, грудь, брюшко, а бока серые. Дробинка в лапку, прикинулось болеть, лапа затянулась, <1 нрзб.> – копыто, чудовище! Характер – прячется: ходит густелью и западает.
Собирать материалы Багулинского леса: все местное сюда.
Сегодня еду в Москву. Охота за червонцами. «Прожектор» – 5; «Журналист» – 7,5; «Красная Нива» – 4,5; «Огонек» – 3; «Н. Москва» – 10; «Турлукан» – 5. Итого 35 чер., 1 – подоходный налог 10 = 25.
С «Журналиста» через месяц: 7,5 + за книгу в три листа: 15 = 22,5.
Итого ресурсы – 475 руб. – Ноябрь и Декабрь проживу, в Декабре готовить новое.
Сговориться с «Зарей Востока». Извлечь из «Охотника» очерк
30 Октября. Москва. Там была тишина, над желтой некосью бурела недобитая листвой ольха...
Здесь писатель А. Соболь вспрыснул себе под кожу морфию.
«Дело» тов. Седова. Он прекрасно себе усвоил все деловые приемы «подполья». Кружковщина состояла в том, что такой-то «вождь» набирал себе из молодежи шайку и пользовался ею. Добровольное рабство. Вождь презирал личность своих рабов, потому что выше личности было «дело», и дальше пошло в том же роде: вождь + вождь + вождь – с + с + с: союз вождей. Личность, частное лицо исчезло из сознания. Дурак просто рубил личность смаху, топором, умный – коварством (устранял). В этом и есть безделье делового времени (пропускается сам работник).
1/2 11-го – «Журналист», 11 – Оргбюро, 12 – «Н. Москва», 1/2 1-го – Насимович, 2 ч. – «Прожектор», «Нива», «Известия», 3 ч. – «Огонек», «Заря Востока»... 1/2 4-го – «Журналист». Обед.
Получено
«Журналист»
«Прожектор»
«Красная
Нива»
400 р. П. Д. Я. Ф.
Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/1924-stranica-6.htm