dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

Елена Вишневская. Под счастливой звездой (стр. 8)

6 мая происходит оживление. Приехала группа английских военных, расставлены пикеты польских солдат. Нам объявлен новый режим: лагерь поступает в распоряжение польского генерала Андерса, который снова ставит нас в положение пленных, с полным лишением свободы. 7 мая проходит в унынии. Передвижение по территории запрещено. Владимир Ш. предлагает мне бежать с ним из лагеря и искать наше командование. Я отказываюсь. Боюсь оторваться от коллектива, да и нога еще очень болит после операции. Ш. с одним из своих товарищей уходит в неизвестность. 8 мая не приносит перемен. Настроение падает, у всех оно подавленное, мрачное, мы теряем надежду на скорое освобождение. Кто-то узнал, что Андерс – враг Советского Союза. Ходят слухи, что нас отправят в Англию.

К вечеру прокрадывается из своего барака ко мне Рожэ. Я не видела его два дня. Он по секрету сообщает, что французам удалось тайком выбраться из лагеря и найти свое командование, у которого они получили официальную бумагу с разрешением возвратиться на родину. Завтра вся французская группа едет домой. Рожэ предлагает мне присоединиться к ним. Я соглашаюсь.

На следующий день рано утром несколько новых "Студебеккеров" выстраиваются на шоссе. Вбегает ко мне Рожэ, я следую за ним, наспех прощаюсь со своими товарищами. Машины стремительно загружаются французами, выбегает начальник лагеря, зовет на помощь стражу, запрещает отъезд, но ему великолепным жестом торжественно преподносят пропуск… и он умолкает. Я машу рукой Ольге. Сердце готово выскочить из груди от волнения. "Студебеккеры" плавно трогаются с места, лагерь навсегда исчезает за поворотом шоссе.

В пути французы свистят песни, шутят, смеются, с отвращением швыряют на ветер немецкие деньги, а встречные немцы, взрослые и дети, усердно подбирают их. Когда наша автоколонна проезжает Голландию, жители приветствуют нас особым приветствием – знаком «Виктуар» – «Победа»! Даже маленькие дети делают из своих пальчиком подобие латинской буквы «Вэ». Для этого достаточно сжать в кулак кисть, а указательный и средний пальцы выбросить напряженно вверх и в стороны. Мы отвечаем ликующим криками и такими же приветствиями. Вокруг праздник, счастье! Германия капитулировала! – ведь это 9-е Мая! Я тоже радуюсь, но не той, не полной радостью, какую могла бы ощущать. Я еду во Францию, я еду еще не на Родину!!!

С 14-го мая 1945 года я во Франции в качестве невесты Рожэ. В пути была оформлена бумага за его подписью под названием «Промэс де мариаж» – «Обещание женитьбы». Прибываем в Баньолэ под Парижем, здесь в отдельном домике живет его двоюродный брат Ренэ Мейер с женой Элен. Ренэ работает шофером, Элен ведет домашнее хозяйство и вечерами подрабатывает кельнершей в соседнем бистро. До войны эта пара широко пользовалась гостеприимством Рожэ и его ныне умершей, жены. Каждое лето Ренэ с Элен проводили у них в Нанте, на берегу Луары. Будучи в лагере, Рожэ списался с ними и заручился их приглашением приехать после своего освобождения, в последнем письме он сообщал и обо мне. Встреча происходит трогательно, с поцелуями, объятиями, сочувственными вздохами, все мы взволнованы. Поселяемся на первое время здесь, у них. Дня через три Рожэ оставляет меня, а сам едет в Нантэрр к сыну Клоду, который там учился в авиационной школе.

В отсутствие Рожэ я вижу и слышу то, что помогает мне понять истинное положение вещей. Рене, добродушный здоровяк, целиком находится под башмаком своей Элен. Она же лицемерна, скупа, эгоистична, из породы женщин-«кошечек», которые прикидываются кроткими и беззащитными, а на самом деле без сожаления могут выцарапать глаза. По-видимому, Элен предполагала, что Рожэ привезет богатые трофеи после капитуляции Германии, и ей будет чем поживиться. Но он вернулся на родину с пустыми руками. Элен явно разочарована. Забыто бескорыстное довоенное гостеприимство, которым она пользовалась в Нанте, ее тяготит наше присутствие. Она обманута в своих надеждах и устраивает истерики своему слабовольному недалекому супругу. Я слышу ее отрывочные фразы вперемешку с рыданиями: «Когда они уберутся от нас? Мне надоело их кормить!» Я стараюсь делать вид, что ничего не понимаю, но каждый кусок буквально застревает в горле. Положение не из веселых!

Элен предлагает мне поработать один-два вечера вместе с ней в бистро. Я охотно соглашаюсь. До моего появления в роли кельнерши ловкая женщина проводит специальную обработку постоянных клиентов: рассказывает им сентиментальную историю дружбы в немецком плену между ее родственником и русской женщиной. Заканчивает она рекламировать меня тем, что вечером можно будет увидеть «повр рюсс» – бедную русскую за стойкой бистро. Реклама имеет успех. Бистро переполнено посетителями, все пялят беззастенчиво на меня глаза, каждому хочется получить свое вино из моих рук. Я едва успеваю всех обслужить. Элен ходит между столиками и, проходя мимо, угрожающе шепчет: «Больше улыбайтесь! Больше!» Наверное, я слишком серьезна для этой роли, а потому не все клиенты раскошеливаются на щедрые «чаевые», но тем не менее к концу этого малоприятного представления у меня набирается значительная сумма сантимов и франков. Как только уходит последний посетитель, Элен бесцеремонно запускает свою жадную руку в мой карман, и его содержимое переходит в ее сумку.

Наконец, вместе с Клодом возвращается Рожэ. Он намерен через несколько часов, забрав с собой меня, ехать в деревню Экзирёй к дочке Шанталь. Элен не приглашает Рожэ и Клода в дом, а демонстративно запирает его на все замки и уходит. У Рожэ ошеломленное лицо. Мы коротаем время в садике перед домом. Клод приносит из магазина какую-то снедь, затем провожает нас на вокзал.

Первые впечатления об Экзирёй весьма своеобразны. С вокзала Сен-Мэксан- Лэколь мы пересекли городок и вышли на его окраину к старинной часовне. Дорога повела нас мимо огородов на покрытую виноградниками гору. Там, на ее вершине, виднелась деревенская церковь и крыши домов. В эти ранние часы ни один человек не повстречался нам в пути. Мы поднялись по крутой, каменистой тропе и вышли на круглую площадь. Отсюда, по описанию Клода, рукой подать до дома, где живут Жоржетт и ее муж Реймон. Действительно, повернув в узкую, как коридор, улочку, с двух сторон которой высились глухие каменные стены заборов, наивно увенчанные осколками стеклянной посуды, мы скоро оказались возле убогого строения, мало похожего на жилой дом. Это была дряхлая, полу развалившаяся хижина, сложенная из традиционного песчаника. Долго нам не открывали дверь. За ней слышались растерянные, глухие голоса, наконец, прогремели засовы, и нас впустили.

Переступив порог, мы сразу же оказались в большом темном помещении, еле различая Жоржетт и Реймона, кинувшихся обнимать Рожэ. Тут же была сдернута с единственного окна занавеска, стало чуть светлее, и я увидела в углу на кровати сидящую смуглую девочку с широко раскрытыми черными глазами. Я осторожно подошла к ней. Она была в чрезвычайном возбуждении, казалось, вот-вот заплачет. Рожэ успокоил ее, она пришла в себя и поздоровалась с нами.

Это была Шанталь.

Тягостное впечатление произвела комната. Пыльные стены, паутина у потолка, громадный очаг черен от копоти, всюду разбросана немытая посуда, куски хлеба, остатки еды, одежда и разный хлам. Шанталь спит в куче грязного тряпья, такие же постели и у стариков. Не комната, а берлога первобытных людей. Детт – так назвала свою тетку Шанталь – повела нас через примыкающий к комнате овин на второй этаж. Мы поднимались по шаткой деревянной лестнице, и я ждала увидеть пыльный, захламленный чердак, где нам предназначено поселиться, но к моему приятному удивлению наверху оказалась светлая, миниатюрная комнатка с большим окном, смотрящим в сад, с опрятной кроватью и столом со стулом.

Этот крестьянский дом, как и вся старинная деревушка, были живой иллюстрацией к той Франции, о которой я читала в рассказах Мопассана. Чем-то Экзирёй напомнила мне и наши горные грузинские селенья, но только они были чище, светлее и живописнее, а эта деревня была уж очень неприглядна со своими полу развалившимися, грязными хижинами, прячущимися за глухими, неприступными заборами. Впервые здесь я увидела отверстия в стенах домов, через которые непосредственно на улицу выливались помои. Вероятно, подобные стоки сохранились здесь еще со времен Средневековья. То, что стены от них в цветных подтеках и под ними никогда не просыхающие зловонные лужи, по-видимому, никого не тревожило.

В такой чудовищной обстановке прожила несколько военных лет Шанталь. Сюда жена Рожэ – Леонн эвакуировалась с детьми из Нанта, здесь же она умерла, так и не дождавшись своего Рожэ, а Шанталь осталась одна с теткой и дядей, т.к. ее обожаемый брат Клод уехал учиться в Нантэрр.

В свои 11 лет девочка была похожа на пятилетнюю: окружающая обстановка затормозила ее развитие и превратила в нервного ребенка с трудным характером. Какой дикий вопль, какие неистовые крики услышали мы в тот же день к вечеру! Выбежав из дома, мы обнаружили за решеткой соседнего сада Шанталь. С перекошенным от ужаса лицом, она вопила так, будто за ней гналась стая волков, а на самом деле никакая опасность ей не угрожала, просто калитка случайно сильно захлопнулась и не давала ей выйти. Уровень знаний этой девочки был чрезвычайно низкий, она плохо училась в местной школе, читала по слогам, еще хуже писала, говоря, коверкала слова, сюсюкала, хныкала, всего боялась, часто плакала. Необходимо было приняться за ее перевоспитание.

Несколько первых дней прошли в визитах к соседям. Сперва я думала, что такова традиция, но вскоре поняла, что Детт и Реймон спекулируют нами для того, чтобы бесплатно выпить винца. Увы! Эти, с виду почтенные, пожилые супруги были самые настоящие пьяницы. Беззастенчиво тащили они нас то в один, то в другой дом, рассказывали там о нас всегда одно и то же. Это звучало примерно так: «Вот, смотрите, это – бедная русская, она была так мила с нашим Рожэ, они помогали друг другу в плену» или: «Вот, смотрите, это – наш Рожэ, он герой, он спас бедную русскую от голода». Затем вспоминалась добрым словом покойная Леонн и бедные дети, оставшиеся без матери. Кувшин с вином хозяев постепенно пустел. К теме о могиле Леонн, находящейся на соседнем кладбище, старики подходили, уже изрядно набравшись, так что их речь все чаще прерывалась междометиями, упоминанием доброго бога, языки заплетались, а затем и вовсе они замолкали, поспешно с хозяевами и тащили нас в другие дома. Вытерпеть это было невозможно, и вскоре Рожэ наотрез отказался от подобных унизительных представлений.

Тут подошло ему время ехать в Нант, надо было заканчивать свои военные обязанности и наладить бытовые дела. Для меня наступили томительные дни ожидания его возвращения. По утрам Шанталь была в школе, старики промышляли, где бы раздобыть вина. В деревенском бистро им уже не отпускали его в кредит, поскольку они сильно задолжали, подбрасывал им время от времени Рожэ на стаканчик-другой, но с его отъездом эта возможность кончилась, соседи больше не приглашали к себе, настроение стариков портилось, без вина жизнь была им не в жизнь, они ссорились между собой, Реймон стал придираться ко мне. Однажды, сидя в своей комнатке, я услышала, как он заорал: «Пусть эта русская убирается вон!» Я проскользнула черным ходом на улицу, спустилась с горы и весь день провела в полях. Вернулась к вечеру и застала Шанталь на дороге, девочка бросилась ко мне и заплакала. Войти в дом она не могла: одна дверь была закрыта изнутри, а вторую прижимала своим телом пьяная Детт, валявшаяся на соломе овина. Кое-как мне удалось через щель отодвинуть потерявшую рассудок старуху, и мы вошли. Реймон храпел на своей лежанке. Обстановка делалась невыносимой. Мне было жаль девочку, и я старалась, чем могла, облегчить ее существование. С каждым днем Шанталь привязывалась ко мне все больше и больше.

Однажды пришли ко мне два полисмена, расспросили обо всех обстоятельствах и велели прийти в город за удостоверением личности. Один из них особенно внимательно разглядывал меня. На следующий день я ушла в Сен-Мэксан, получила эту бумажку и, выходя на улицу, была остановлена тем самым ажаном, который проявил ко мне интерес. В вежливой форме он пригласил меня в соседнее бистро выпить с ним стаканчик вина, но предупредил, чтобы я пришла туда минут через десять. Я поняла, что ему нужна конспирация. В назначенное время я прошла в глубину двора, где было это бистро, и у входа уже маячил ажан. Он провел меня на застекленную веранду в стороне от основного зала, там мы оказались с ним одни за длинным банкетным столом. Бесшумно появился гарсон, принес вино и пирожные. Ажан был очень любезен, сдержан, не позволил себе ни малейшей вольности, словом, вел себя превосходно. Трудно было понять, для чего он затеял это свидание. Возможно, он выполнял свой служебный долг, детально интересуясь моей судьбой, и остроумно выбрал для этой цели непринужденную обстановку – бистро, а может быть, просто решил немного поразвлечься. Он сообщил мне, что впервые в своей жизни разговаривает с русской, что ему это очень интересно, и, видя как я спокойна и серьезна с ним, он стал рассказывать о себе, что он женат и у него целая куча детей, и попросил никому не говорить о нашем свидании.

В ближайшие дни предполагался праздничный парад в городе. «Мадам, я приглашаю Вас на праздник! Вы получите большое удовольствие, я буду ехать впереди на белом коне» – заявил он с нескрываемой гордостью. Я засмеялась. Это прозвучало так покоряюще провинциально, наивно!

В хорошем настроении я вернулась в Экзирёй, и тут же в шутливых тонах написала Рожэ, что у меня появился поклонник из местной полиции. Я рассчитывала вместе с Рожэ посмеяться над этим пустяковым эпизодом. Но я переоценила возможности моего друга. В день его приезда, только мы успели с Шанталь вернуться с вокзала, по досадному недоразумению не встретившись с ним, как он сам стремительно ворвался в комнату, рывком поднял меня с постели и, осыпая упреками в измене, задыхаясь, свалился на стул. Эти африканские страсти были вызваны моей неосмотрительной откровенностью и подогреты отсутствием меня на вокзале.

Смешно и одновременно досадно было мне улаживать эту «бурю в стакане воды», но Рожэ страдал недоверием и ревностью. Я поняла, что привычная моя прямота, юмор, а главное, такие качества, как свободолюбие и самостоятельность – все это здесь, во Франции не может быть правильно понято даже таким добрым и любящим меня человеком, как Рожэ. Он часто говорил мне еще в Германии: «Ты слишком авторитетна, слишком самостоятельна, у нас женщины не такие».

Без всякого сожаления я покинула Экзирёй. Рожэ увез меня и Шанталь в Нант. Жизнь в Нанте вспоминается как стремительное мелькание дней, насыщенных делами, заботами, новыми впечатлениями. Город сильно пострадал от войны, особенно заметные разрушения были в районах, примыкающих к железнодорожным линиям и к реке Луаре. Тут лежали груды кирпичей на месте бывших домов, но центр сохранился больше, и благодаря этому Нант выглядел, как живописный, уютный город. Понравился мне старинный замок, окруженный глубоким рвом. По подъемному мосту мы вошли во внутренний, просторный двор, здесь находилось здание мэрии. А когда мы возвращались оттуда, то на дне рва увидели двух пятнистых ланей, которые с безмятежным изяществом щипали сочную траву. Это было очень красиво. Понравились мне и нарядный пассаж в центре города с его множеством лепных украшений, недалеко от него здание театра в стиле ампир, на площади большой фонтан с выразительными скульптурами, затем многие другие солидные дома и, наконец, Луара – красавица-река, несущая свои могучие воды в близкий Атлантический океан и украшенная древними замками и современными виллами, которые прятались в зелени садов и парков. После потерь военного времени город постепенно оживал. Возвращались из эвакуации постоянные жители, с каждым днем увеличивалось движение транспорта, открывались кафе и магазины.

Нант пытался не отставать от Парижа и спешил предложить модницам изобретательную имитацию подлинных товаров. Это были босоножки на деревянных платформах и «Ба ликид» (жидкие чулки) – флаконы с краской для ног. На улицах продавались «фритт» – ломтики кипящей в жире картошки, излюбленное лакомство французской молодежи, в жаровнях жарились каштаны, шла бойкая торговля живыми цветами. По улицам ходили группами длинноногие, чернокожие канадские солдаты в своих рыжих формах. На площадях располагались передвижные цирки, зверинцы, ярмарки со всевозможными аттракционами, комнатами смеха и разными чудесами.

Шанталь воспринимала все это с восторгом наивного ребенка и была счастлива. Она начала ходить в школу, и делала заметные успехи в ученье. Нервы ее успокаивались, и она становилась послушнее, ласковее и умнее. Только когда я расчесывала ее густые, вьющиеся кудри, она визжала как поросенок и вырывалась из моих рук. В Экзирёй ее волосы не приводились в порядок по несколько дней и сбивались в паклю, с непривычки эта процедура теперь казалась ей слишком болезненной, однако, постепенно с этим она освоилась и перестала мучить меня своими капризами. Я занималась хозяйством и привыкла к своеобразию города.

Такие провинциальные привычки, как, например, жителей Баньолэ, приветствовавших покупателей при входе в любой магазин словами: «Месье! Дамм!», или деревенский обычай Экзирёй – здороваться на улице с любым прохожим, в Нанте отсутствовали, но все-таки это был город более простых нравов и большего добродушия, чем блистательный, великолепный Париж. Особенно это ощущалось на окраинах Нанта, где жизнь проходила медленнее, спокойнее, чем в его центре, и где люди охотнее общались друг с другом.

Мы поселились как раз в одном из таких районов, недалеко от Луары, на бульваре Виктора Гюго. Но это произошло не сразу. Первые два месяца мы нашли гостеприимный приют в квартире Ренэ и Ирэн Бомон. До войны Рожэ работал у Ренэ в его мастерской, и теперь эти взаимоотношения возобновились. Ирэн была необычайно сердечна, мягка и тактична, она своим отношением к нам полностью оправдала доброе мнение об отзывчивом французском характере, которое так грубо было попрано Элен и Реймоном. Безусловно, мы стесняли Ирэн и Ренэ в их миниатюрной квартирке, но они ни единым взглядом не давали нам этого почувствовать.

Наконец, нам предоставили квартиру в сильно разрушенном доме. Это был высокий второй этаж, куда мы с трудом поднялись по лестнице, заваленной кирпичами. Дверь в квартиру отсутствовала, ее заменяла груда щебня. Так же выглядели и комнаты с лохмотьями обоев, разбитыми стеклами в окнах и в дверях балкона. Из комнаты на кухню, и из коридора в другую комнату мы свободно проходили через проломы в стенах. Пришлось положить много труда, чтобы привести эту квартиру в состояние, пригодное для жилья. Мы дружно принялись за работу, и в результате наши усилия увенчались успехом. Рожэ поставил двери, залатал стены, вставил стекла. Я вынесла камни и щебень, отмыла паркеты. Как радовался Рожэ, когда все было закончено, и получилась удобная квартира из двух комнат, с кухней, чуланом и туалетом.

На основные продукты питания еще оставалась карточная система, но помню, что в магазинах не слишком строго ее придерживались. Во всяком случае, в булочной месье Визоно, где я всегда покупала хлеб, этим карточкам не придавали особого значения. Рожэ отдавал их сразу за весь месяц добродушному хозяину-толстяку, а потом приходила я и покупала хлеб без ограничений, сколько было нужно.

Полюбились мне булки длинной почти что в метр. Поистине, это были настоящие «батон» – по-русски «палки». До войны у нас в России таких не выпекали. Черного хлеба я во Франции никогда нигде не видела. Мясо мы ели только по воскресеньям, когда я, как правило, готовила «беф а ля карот» – тушеное мясо с морковью, а всю неделю питались овощами, благо их такое привлекательное разнообразие было во Франции. Чаще всего я делала суп из лука-порея, а ели его мы, набросав в тарелку куски белого хлеба, которые размокали в бульоне и казались нам очень вкусными.

Начинался обед с обязательного салата. Всевозможные сорта зеленого салата, так же как и помидоры, я заправляла по просьбе Рожэ оливковым маслом и чесноком. После супа чаще все ели картофель или какую-нибудь капусту, а то и вкусные артишоки. Сваренные в соленой воде, их сочные лепестки напоминали по вкусу нечто среднее между спаржей, молодым картофелем и кольраби. Заканчивался обед неизменным сыром камамбер, и всегда во время еды пили красное алжирское вино пополам с водой.

Это был типичный, стандартный обед французского рабочего.

Научилась я делать и крем из жареных каштанов с шоколадом и сбитыми яйцами, что очень одобрял Клод, изредка навещавший нас. Этот юноша был гордостью Рожэ, и действительно заслуживал всяческих похвал. Оставшись в годы войны без родителей, он блестяще окончил школу, и был принят в авиационный институт. Приехав во Францию, мы застали его накануне получения диплома инженера. Он был чрезвычайно молчалив, замкнут и глубокомыслен, понять, как он ко мне относился, было невозможно. Сначала его неразговорчивость меня смущала, но потом я поняла, что он не игнорирует меня, а ведет себя так со всеми. Со временем я освоилась с ним, и мне даже стало казаться, что Клод одобряет мое появление в их семье. А почему бы ему и не одобрять его? Сестра была ухожена мною, отец тоже. Моими стараниями их жизнь стала налаженной, уютной и сытной.
В городе было множество маленьких буфетов с вином, по-нашему «забегаловок», а по-французски «бистро». Возникновение этого названия связывается с войной 1812 года и разгромом Наполеона, когда русские казаки в Париже так произносили наше слово «быстро». По традициям, французские рабочие забегали в бистро, любили после работы посидеть с приятелями за рюмкой аперитива или стаканчиком вина, мирно беседуя не менее получаса, а уж потом расходились по домам, где их ждали жены с обедом. Придерживался этой традиции и Рожэ.

Его «бутик» – мастерская, где он изготовлял деревянные изделия для кораблей речного флота, находилась на бульваре Виктора Гюго, недалеко от дома. В обеденный перерыв он заходил по дороге в бистро, а затем, облаченный в свой «блё» – синюю рабочую спецовку, направлялся домой. Он очень любил, когда я с балкона приветствовала его в этот час.

Возрождение всех довоенных привычек делало Рожэ счастливым и уверенным в благополучии своей жизни.

Нельзя не отметить отношения официальных лиц Франции ко мне – иностранке, оно удивляло меня доверием и щедростью. По дороге из Германии, приехав в город Лилль, где массы людей распределялись по нужным им городам, когда я проходила эту процедуру, меня спросили: «Вы дэпортэ политик?» – т.е. «политически высланная?», я ответила утвердительно, учитывая свое пребывание в концлагере. В углу моей регистрационной карточки мгновенно были проставлены две буквы – ДП. В дальнейшем, уже в Нанте, эта отметка неожиданно дала мне возможность получить щедрую сумму помощи от мэрии, несмотря на то, что я не меняла своего подданства и оставалась гражданкой Советского Союза. На эти деньги я купила красивые туфли, шляпу, зонтик, сумку и даже элегантное пальто.

Оформляя в Нанте «карт дидантитэ» – удостоверение личности, я не подвергалась допросам, не заполняла анкет. Комиссар полиции только спросил меня: «А вы действительно не немка, а русская?» И, видя мое искреннее негодование, тут же заулыбался, и вручил документ. В течение полугода наравне с Рожэ я пользовалась дополнительным питанием по специальным карточкам.

Ну, а о Рожэ нечего и говорить! Он, как бывший военнопленный бесплатно получил два комплекта штатской одежды, куда входили обувь, белье и элегантные костюмы. Франция любовно встречала своих сынов и дочерей, возвращавшихся из немецкого плена.

С нашего балкона был виден вдали дом Ирэн и Ренэ. Каждое воскресенье мы проводили вместе с ними. Ездили к Луаре, катались на лодке или ходили в кино. Кинокартины были на редкость сентиментальные, с неизменной темой трагической любви. Чаще всего героини красиво умирали от чахотки, благословляя своих возлюбленных на брак с другими женщинами, или, если оставались здоровыми, то травились ядами, стрелялись из пистолетов от неразделенной любви, а то и уничтожали своих соперниц и коварных любовников. Ирэн и Шанталь обливались слезами, смотря эту белиберду. Но некоторые фильмы доставляли и мне удовольствие, в частности, прелестная мультипликационная картина Диснея «Белоснежка и семь гномов», которую много позже я с радостью вновь смотрела в Москве.

В театр мы не ходили. Не было лишних средств, да и Рожэ не испытывал никакой потребности в этом. Он был далек от искусства театра, от живописи, от художественной литературы, его духовные запросы вполне удовлетворяли ежедневная газета и воскресное посещение кино. Он был честный работяга, талантливый модельер по дереву, хороший семьянин и добрый, деликатный человек. Мне кажется, что в любом, даже самом аристократическом обществе он держался бы с достоинством и никого не шокировал бы своим поведением, а между тем, он вышел из простой рабочей семьи и не имел специального образования. Ему присуща была глубокая внутренняя интеллигентность. Он был спокоен, тактичен, чувствителен к переживаниям других. Вот почему он смог без колебаний разрешить мой отъезд в Париж. Он видел, как я тоскую по маме, по Катюше, как я рвусь на Родину. При первой же возможности он дал мне денег на поездку в столицу для того, чтобы я связалась с нашим посольством, и определила свои дальнейшие действия.

Всю ночь я ехала в сидячем вагоне, утром в окно купе увидела сначала окраины Парижа с садовыми участками, крошечными летними домиками, а потом стеной пошли вдоль поезда дома, и удивило меня обилие тонких труб на крышах. Это был целый густой лес непривычно тонких труб. Париж, в основном отапливался каминами. Это были трубы каминов.

Я посетила Советскую Военную Миссию, дала сведения о себе, написала в Москву маме два письма. Начальник Миссии любезно выдал мне бумагу, позволяющую бесплатно пользоваться железнодорожным транспортом для последующих приездов в Париж.

17 октября я получила советский заграничный паспорт. Для этого надо было зарегистрировать мой брак с Рожэ, что мы и проделали в советском консульстве Парижа. Мое пребывание во Франции получило законное оформление, и тем сделало меня спокойнее и увереннее. Вернувшись в Нант, я стала ждать ответа из Москвы.

Он пришел только через четыре месяца. Это было в феврале 1946 года. Я шла с продуктами из города, с балкона увидел меня Рожэ, кинулся навстречу, на лестнице вручил открытку, я сразу узнала почерк мамы, прочла дорогие строки, оба мы заплакали от счастья. Мама и дочь были живы и ждали меня.

Весна и лето проходят в регулярной переписке с Москвой и в серьезных, глубоких беседах с Рожэ. Мы решаем сложную задачу нашего будущего. Каждый из нас не хочет и не может жить на чужбине. Мы приходим к выводу, что наша разлука неизбежна.

К этому времени у меня налаживаются взаимоотношения с консульским отделом советского посольства. В любое время мне предлагается репатриация. Я назначаю середину июля, как самый безболезненный момент для разлуки со мной Шанталь. Девочка уехала на летние каникулы к родственникам в провинцию, и таким образом не присутствовала при моем отъезде.

18 июля 1946 года – начало моего возвращения на родину. Это день отъезда из Нанта. Рожэ хотел проводить меня до Парижа. Я отказалась. Растягивать прощание было бы слишком мучительно, особенно, для Рожэ. Он оставался с потерей меня, а я, теряя его, приобретала счастье Родины, семьи, профессии.

Последние минуты. Вокзал Нанта. Очень бледное, но улыбающееся лицо Роже.

Прощаемся навсегда.

Ночь в поезде, утром я в Париже.

Начальник советской военной миссии, очаровательного радушия человек, предоставляет мне широкое гостеприимство в уютном особняке миссии на улице генерала Аппара. Я свободна, я целыми днями брожу по Парижу. Если опоздаю к обеду, все равно найду в столовой миссии в любое время еду. Там на столах круглые сутки высятся горы домашних пирогов, закуски и бутылки с вином. Каждое утро я спрашиваю начальника, не сегодня ли меня отправят в Москву, но он предлагает ждать, хочет найти самый удачный вариант моего отъезда.

К Парижу я не готова. Болит голова, мало наличных денег, а главное, я вся уже в Москве. Как говорится – «Мне не до Парижа!» Но тем не менее он властно околдовывает меня.
Восемь дней промчались как один день. А дальше – не было конца растущему счастью!!!

Рассвет 26 июля. Аэропорт Бурже. Я сажусь в военный самолет «Дуглас», и через несколько часов я на родной земле, в Москве, со своими!

Меня окружают любимые люди!!!

Я вновь – актриса Театра.
* * *

…В фойе московского Дома Актера ВТО на улице Горького есть мраморная доска, на которой золотыми буквами высечены имена актеров, погибших на фронте. Среди них имена моих товарищей:

А. Корзыков (Саша)

В. Пильдон (Веня)

А. Романова (Тося)

Б. Рудый (Боря).

Я назвала свои воспоминания о войне «ПОД СЧАСТЛИВОЙ ЗВЕЗДОЙ».

В этом нет преувеличения.

В самом деле, если проследить все сложнейшие, а зачастую даже смертельные обстоятельства, в которых я оказалась, то станет ясно, что судьба меня щадила и отстраняла от меня мою гибель. Мало того, что я осталась в живых, мне еще удалось сохранить душевное равновесие и не потерять рассудок от кошмаров пережитого. Четыре мучительных года я жила с ощущением тяжелого горя. Боль за судьбу дорогой Отчизны, за кровно близких мне людей никогда меня не оставляла. Можно было от этого сломиться – потерять волю к жизни, но этого не произошло.

Почему же?

Думаю, не произошло по нескольким причинам. Прежде всего, это то, что природа наделила меня физическим здоровьем и душевным оптимизмом. Затем – сыграли свою значительную роль и обстоятельства, которые сначала складывались опасно и мучительно, а в результате всегда оказывались щадящими мою жизнь, как будто действительно вела меня по трагическим дорогам войны моя счастливая путеводная звезда!

Помогала мне и моя профессия актрисы.

А самое главное, я считаю, это то, что жили во мне большая надежда и глубокая вера в благополучное будущее. Вдали от Родины я ощущала ее могучую, животворную силу. Я была связана с ней нерасторжимыми духовными узами. Я верила в ее Победу. Это давало мне возможность не падать духом, выстоять, сохранять человеческое достоинство.

Такое состояние или, иначе говоря, моральную настроенность можно назвать – чувством Родины. По-видимому, чувство Родины и было моей счастливой путеводной ЗВЕЗДОЙ!

Из книги: Скитания по родословным. Б.С.Г.-Пресс, 2003
Tags: Елена Ивановна Вишневская
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments