Михаил Пришвин. 1937 (14)
Начало здесь
6 Июня. Продолжается ненастье. Жду завтра гостей для «светских разговоров». Переминаю в себе возбужденное Розановым.
Одно из тех «добрых дел», в котором человек хочет выпрыгнуть из себя, что-то показать из себя, неизвестно кому показаться хорошим.
Человек жил тем, что занимал у одних и этим уплачивал долг предшествующему заимодавцу. Он человеческий мир разделял на хороших людей – кто ему давал, и на дурных – кто отказывал. На самом деле те, кто давал, были просто слабые люди, не умевшие понимать людей, сумасбродные, вообще люди плохие, тогда как те, кто отказывал, знали цену деньгам, труду, презирали бездельников, – были серьезные, хорошие люди.
Вот уже дня три стоит погода такая, что светит солнце и синеются тучи, найдет маленькое облачко и прольет на пять минут сильный дождь. И опять солнце, и с «той стороны» натягивает, синяя и с громом, большая...
Считалось в мое «прогрессивное время» что-нибудь тем неверно и плохо, что уже было, напр., «пантеизм». – Ведь этим еще Гёте занимался, – сказал мне Мережковский, желая этим сказать: с «пантеизмом» [покончено], и нового, своего тут ничего не сделаешь.
Рассказал Яловецкому о своей работе и убедился, что делаю очень важное интересное дело. Идея-то чего стоит! пока же, в то время когда стало невозможно писать вследствие противоречия государства, направленного к охране рода, и литературы, источника личного начала (до чего это ясно: уже в одном сопоставлении «художник и семья»), я придумал заниматься детской литературой и включить литературу в систему охраны рода.
Все забыл в юности прочитанное, потому что на каком-то жизненном перевале весь чужой ум, к которому когда-то припадал как к объективному источнику света, потерял прежнее значение и свой собственный ум предъявил свои векселя. Так вот понадобилось вспомнить определение государства, и не могу, забыл.
– Ты-то сам что теперь думаешь, – спрашивает внутренний голос, – ты должен теперь все это знать, потому что все видел в своем личном опыте. – И это правда, я знаю: в моем опыте главное, самое глубокое назначение государства – это охрана рода, и все его лучшие мероприятия направлены именно к охране рода.
Стоит заглянуть в жизнь любого художника в тот период, когда он борется всей силой души за свою личность, чтобы понять все расхождение задач искусства и государства...
Завтра попросить найти мне книгу «Беломорский канал».
Конечно, и во мне всякий есть человек, но я выбираю из всего себя лучшее, делаю из него человека возможного и называю это – реализм, а не то реализм, как некоторые думают, чтобы вывертывать все из себя без разбору и находить в окружающем мире людей ему подтверждение.
– Говорить – говорим! что вот переехать куда-нибудь на реку, на удовольствие. Полный расчет выходит, а как до дела дойдет – и на попятную. Конечно, М. М., привыкли, обжились, кругом все знакомо, знаешь, где взять, где...
7 Июня. Барометр круто повернул вчера на погоду, и с утра безоблачный, но слегка ветреный и прохладный день.
Ждем опять Панферова и точно с таким же неприятным чувством, потому что если бы по правде, то ему бы надо было дать под жопу коленом, а мы должны почитать его как «крупнейшего» писателя. Хорошо бы взять эту тему: анализировать до конца, почему в нашем обществе бездарнейший делается крупнейшим. Все подобное этому занятие, однако, тем ужасно, что ставит перед тобой забор безнадежности. Стоит ли удивляться и разбирать, почему, когда в комнате метут, пыль летает.
Яловецкий дает отрадную картину собраний самокритики и местных выборов. Возможно, кажется ему, что если здесь уберут маленьких фараонов и наверху, как теперь это делается, то огромное большинство населения осознает необходимость и личную выгоду в том, чтобы держаться государственной (сталинской) линии.
Розанов восставал и против Христа, и против Церкви, и против смерти, но когда зачуял смертное одиночество жизни, то все признал, и Христа и Церковь, выговорив себе только право до конца жизни – право на шалость пера.
Как идет тропа человеческая волнистая и <Зачеркнуто: капризная> прихотливая по лесам и у оврагов и над речками и озерами – где прошла нога человека, там уже не дикая пустыня. Так точно жизнь человека <Зачеркнуто: это уже не дикая жизнь> не пуста, если по сердцам прошла сказка. Лег я на тропу и знаю наверно, что рано или поздно придет по ней другой человек. Слушаю сказку и знаю, что другой человек придет и будет слушать ее. Тропинка и сказка в родстве, это сестры, одну в природу отдали, другую в сердце человека.
Схема.
1. Падун – Сергей Мироныч: сказка.
2. Осип – сын С. М.
3. Зубарек ушел в лес.
4. Грянула весна воды – 1-я связь этого: строительство канала.
5. Вторая связь: Зубарек переходит болото, <Зачеркнуто: стог сена для прим[анки] лосей, в нем молодой медведь> в нем блуждание.
6. Поиски: все охотники двинулись по общей тропе и на свои путики.
7. Зубарек и стог сена.
А как дальше – будет видно потом.
Ветер. Летят одуванчики.
Та тревога, борьба с самим собой и множество всего такого, из чего возникает писатель, в составе души другого человека может отсутствовать, и тот человек проживет без этого умно, достойно. Из верующих я находил таких людей, не лично верующих, а принявших от родителей обряд православия как необходимость.
Стою у порога признания Христа, Церкви, государства и думаю, что же это: ход истории подвел меня к этому, заставил через вечные надоедливые перемены увидеть покой, или это склероз...
Каждый писатель, когда ему пишется, чувствует, будто он взлетает, и чувство этого взлета потом манит его еще раз, и еще взлететь. Мало того! это состояние взлета он считает главным основанием своего избрания, забывая, что когда метут комнату, то и пыль тоже взлетает.
Был Панферов с 1 ч. д. до 12 н.
8 Июня. Гл. Иос. Вис.!
четыре года тому назад я был в Хибиногорске один день, <зачеркнуто: провел там несколько часов в сопровождении официального представителя ОГПУ в обществе Кондрикова> беседовал там несколько часов с Кондриковым в присутствии сопровождающего меня представителя ОГПУ. Я вынес самое хорошее впечатление от строительства в Хибинской тундре <Зачеркнуто: и свою старую книгу «Колобок» дополнил несколькими страницами, посвященными строительству в Хибинской тундре. В то время не было стахановцев, зато принято было в очерках отмечать персонально отличников. <Зачеркнуто: Я выбрал прельстившего меня Кондрикова тем лицом. Мог ли я, писатель...> И я тоже единственный раз за все время моей литературной деятельности сделал в этом отношении «пробу пера» и посвятил в своей книге несколько сочувственных страниц «строителю Кондрикову».
В настоящее время Кондриков оказался врагом народа, и вследствие этого постановления я признан халтурщиком и подхалимским писателем, подлежащим проверке в своих связях с врагом народа.
Напоминаю Вам, Иос. Вис., что мои книги о севере, написанные еще до революции, имели и тогда большой успех, были не раз в советское время переизданы, что мое описание Беломорского канала было исключено из действительно «подхалимского» сборника «Бел. -Балт. канал» и ныне распространено на севере в сотнях тыс. тиражом.
Три года тому назад я <приписка: имея за 60 лет> совершил труднейшее путешествие по северу на лодке, готовлю теперь об этом новую книгу. Сотни тысяч детей учатся по моим книгам русскому языку и ныне будут понимать меня как халтурщика, подхалима и врага народа <Зачеркнуто: Ал. М. Горький печатно признал меня>
Я не буду напоминать Bам сказанное о мне письменно А. М. Горьким, но пользуюсь случаем послать Вам перевод моей книги на английский язык, в аннотации к которой издатели [называют] мою книгу одной из самых замечательных, какую когда-либо им приходилось издавать, и всемирно известный ученый Гексли в предисловии называет книгу «редким и необычайным явлением».
Помогите мне, Иосиф Вис., восстановить свое опороченное имя, чтобы я мог опять ездить по северу, не рискуя получить от первого встречного кличку подхалима и врага народа.
Посылая Вам книгу «Север», я не могу хвалиться ею как совершенным произведением, но как художественное исследование это в своем роде книга единственная, и я думаю...
Появление Галины. Лева в милиции. Отелло и Дездемона. Шпага Разумника.
Колдобина. Оскорбление жены. Отелло пустил в ход шпагу Иванова-Разумника.
Душа таких людей разбита, и если покажется, будто... не верь: это осколки. Наговорили, нагадили, и нет ничего.
Такой писатель, а в стороне! Поближе к нам! [2]
- ________________________
[2] Позднейшая приписка В Д. Пришвиной в машинописной копии: «Слова Панферова, Ставского. Зазывают»
– И что это «у нас»? – Мы покажем, поедемте в Днепропетровск.
Где-нибудь в Днепропетровске, только не у нас здесь.
Как далеки они от искусства, и как далеко искусство от них.
Гениальная душевность, и чтобы тут же непременно нагадить.
Полное обалдение от пережитого. Какой-нибудь выход:
1) Переговорить с Левой о Панферове: если будут отношения, то а) машина б) квартира.
Они делают с утра до ночи, их душа не знает покоя, без конца делают, делают, и им до смерти надо, чтобы кто-то со стороны пришел и сказал: «вы делаете хорошо». Они ждут это от писателя, и теперь нет сомнения, что на этот трон качества некоторые круги хотят меня посадить, сделать меня кем-то вроде густатора с правом говорить, когда хорошо – хорошо, когда плохо – молчать.
Теперь уже нельзя совсем отойти и тоже нельзя сесть на трон густатора. Надо найти возможное приличное расстояние.
Хитрость., что это такое? Нет, нужно на все соглашаться при условии оставаться самим собой.
Лева пришел к Тоне, – Галины нет. Дома – нет. Пошел опять к Тоне, возвращается откуда-то инженер. – Вы Галину не видели? – Нет, я ее не видел, – сказал инженер. Лева идет домой, и Галина там. – Ты была с инженером? – Да, мы гуляли. – Тогда Лева решает заколоть инженера, нет, на первых порах он думает побить ему морду. Приходит к нему в комнату. – Мне надо с вами поговорить. – Можете. – Здесь не могу, выйдем. – Хорошо. – Инженер выдвигает ящик и что-то кладет в карман. - Это револьвер, – решает Лева, – я ему дам в морду, он убьет. Надо тут же колоть. – Вынимает шпагу из трости и колет. Но трость оказывается железная. Прокалывает руку, царапает живот и все. Кровь, однако, льется. Он возвращается к Галине, отдает ей (на сохранение) согнутую в спираль шпагу, отправляется в Уголовный розыск, говорит, что он ранил человека, и просит дать ему санитарную помощь.
Павловна спросила: – Если муж идет убить человека, то какая же жена может остаться дома и ждать, чем это кончится. Дорого обойдется Галине эта прогулка!
Лева в пустоте живет, вот беда. Какая бы ни была семейная история, Галина уверена: он прибежит.
Он прибежит.
Печорин (современный) = Панферов и проч.
Природа и девственность (Фауст и Марья Моревна).
Бывает, в редчайших случаях описание предмета является усилением любви к нему. Так вот мне очень удались рассказы о двух собаках, о Нерли и Ладе, и в состав моей особенной любви к этим собакам входило в большой степени и радование о рассказах. Вот если бы и вся литература стала не обиранием жизни – «собираю материалы» – а любовным усилением ее...
Страшные слова:
– Ты сам такой!
Гнев любви.
И вот оно все преступление!
Все прошлое в этот миг.
И я, отец, в нем, и ты, мать.
То самое, чего боится в себе Курымушка. И это то самое, что и теряет человек Гамлет, и рождение в этой утрате мысли: быть или не быть.
Его жалость к ней такого же рода, как наша к нему.
9 Июня. Очень рано собрался и выехал к Пете, в 6 у. был в Териброво и всю историю о Леве рассказал, и понял во время рассказа, что шпага колола сама (учился на деревянной уточке-игрушке), что это все делал «ребенок» (инфант).
У Пети попались две землеройки – живые, двинулись вперед с дятлами; они сейчас усиленно кормят. Кометы головастиков в прудах движутся ветром. Землеройка съела за сутки червей в пять раз больше своего веса.
– Надутые они, – сказала Павловна о Панферове, – молодой, а... – и засмеялась.
Осина-многодуплянка (дуплогнездники).
Время, когда вылетают молодые дятлы.
Молодые пищат на весь лес. Кормят – самец с красным затылком и самка с черным по очереди.
Для чего бывает сучок над дуплом? (на нем посидеть и старому, и молодому).
Как землеройке в сутки надо материала в пять раз больше своего веса – она вечно заботой своей о жизни должна жить вне себя – так и люди некоторые...
Прилетел самец со стрекозой, надо всем дать понемногу, а лезет один. Самец потянул, чтобы вырвать стрекозу у Жадника, и вытащил его всего: он успел схватиться за край и, обежав ствол, возвратился и сел на сучок: так совершился первый вылет; дятел самец предложил голову стрекозы, чтобы тот оторвал... и так он делил.
Высыпали разом в лесу медуницы, пахнут медом беленькие цветы.
В дупле желны живет лесной голубь.
Быстрота движения жизни в этот период, чуть... и вылетели.
«Мухоловка», услыхав тревожный крик дятла, прилетела и сама подняла тоже тревогу.
Сейчас хорошо в солнечный день засесть в чащу и по отдельным впечатлениям создавать единство факторов: тут все важно, и пятно солнца, и глубокая тень, черная-черная глубина: от вспышки зелени глубинеет темная глубина, и оттуда выстреливаются с жужжанием насекомые... Медоносные травы поднимаются к свету, встречая пчелу.
Сколько надо пищи птенцам и голубей и ястребов, только кроткий голубь на червя метится, а ястреб на голубя. Полет кормильцев-птиц за пищей через вырубку за кормом.
Встреча осиновой трепещущей кроны в синеве с теплым облаком.
«Великое время» Панферова там в городе в смешном виде показывает занятия Пети, а когда приедешь – так только и понятным становится «великое время» (иногда как жизнь нижнего яруса, в корнях).
... только тут Левина драма превращается в комедию-фарс, и от одного слова «шпага» становится очень смешно. И наоборот: сколько такого, над чем все смеются, в лесу является драмой.
Ежов, очень скромный, стыдится при разговоре, опускает глаза, а только сел на свое место, за стол, и во все стороны у людей полетели головы.
Как Панферов начинает: – Мы, конечно, и в подметки не годимся вам, М. М., в отношении культурности, и вы писатель настоящий, но позвольте сказать вам правду: вы держитесь в стороне.
– Так говорил Киршон Пастернаку...
– Бросьте, мы же к ним не обращаемся, нам нужны люди, имеющие органическую связь с жизнью. Все сводится к тому, чтобы использовать.
Мысль о педагогической критике, что я не плохое указываю писателю, а самое хорошее, я восхищаюсь теми немногими строчками, выбранными мной из всего сочинения. Мой ученик пишет новое, исходя от этих образцов, и так совершенствуется (я так работал, и такая истинная работа художника). Человек, увидавший свои достижения, должен сам увидать свои недостатки и стыдиться спешить издавать свои книги. «Критика» в том смысле, как ее теперь понимают, должна относиться к злой воле, к преднамеренной спекуляции пошлостью (самая легкая халтура: спекуляция пошлостью).
У муравьев был общий путь по стволу высокой ели. Человеку понадобилось подсушить это дерево. Он широким кольцом снял кору, чтобы корни не могли вверх подавать соки. В борьбе за жизнь дерево направило в это место смолу, как бросает оно на все места поранения... Муравьи, встретив смолу на своем пути, были ею задержаны. Новые муравьи по телам погибших продвинулись на свежее место и там застряли. И так очень скоро от множества погибших почернело все кольцо, и по черному первому слою нарос другой, и по третьему неподвижному слою, уничтожившему клейкость смолы, четвертый слой мог совершить свое общественное дело, имеющее высшее назначение жизни всего муравейника.
Увидав это, я понял критиков и всех, кто хочет навязать, как представитель общества, какую-то дыру писателю – как смолу.
В этой смоле морали общественной тонет художник, и множество их тонет. Но по трупам их, в конце концов, выбиваются немногие художники и находят истинный путь. Так я сам пробивался когда-то через смолу РАППа.
– Позвольте! но ведь я как писатель должен давать мысли непременно свои собственные, а как в толкучке я могу свои в себе отделить от чужих?
Непременное условие – отъединение. Вы же хотите приблизить, и вам это нужно, чтобы управлять художественным творчеством.
– Вы считаете худ. творчество подробностью того общего творчества жизни, в котором вы принимаете участие: творчество нового <Зачеркнуто: социалистического> коммун, общества. Как творец всего, вы хотите, чтобы часть служила общему, подчинялась ему и во всякое время была, как деталь машины, готова для смазки, починки или замены другой частью... Вы право свое на участие в таком творчестве выставляете как непререкаемое...
Но позвольте сказать, что те же самые условия для творчества жизни, какие вы создаете для себя, очень удобны и для спекулянтов жизненной пошлостью и особенно лакомы тем претендентам на творчество, которые имеют благие намерения, но кончают спекуляцией пошлостью как бы против своей воли.
Вы не имеете никакого критерия в их распознавании, и потому, сколько ни рубите голов, все будет больше и больше накопляться врагов.
Вот именно фактические условия «верно»–«неверно» являются благоприятной желатиной для бактерий пошлости. В этой пошлости должен погибнуть весь новый строй, если вы не включите в круг жизнетворчества автономию творческой личности и [не] оставите ее в покое, ни в коем случае не включая в свой круг деятельности как подробность.
(Идея ответа Панферову, Деткову и подобным.)
– Вы какого социального происхождения? – спросил Панферов.
– Не все ли равно теперь, Ф. И., но вы же сам знаете, я описал свое детство.
– Ах, да, вспомнил. Но я возражаю против вашего «не все ли равно»: вы росли в усадьбе, а я в деревне у мужиков.
– Было, да: я-то помню, всегда я чувствовал в своей нравственности ваше положение как высшее, я во время революции перенес не меньше, чем вы в своем детстве, мы сравнялись теперь, и я очень счастлив за свое детство, я считаю его перед вами своим преимуществом.
Почти на каждой большой поляне теперь сядь, и скоро увидишь: летит дятел, а вслед за ним другой, через некоторое время они возвращаются с добычей. Можно идти в их направлении, и скоро услышишь писк на весь лес.
Лесной пионер, глава N-я.
Бывает время, самое начало лета, травы одна за одной вступают своими цветами в общий ковер: нынче все красные – и остались, завтра все желтые, всей массой куриная слепота вошла – и осталась, синие..., малиновые? клевера, лиловые орхидеи. На моей поляне, когда травы растут, тишина бывает! слышно, как листики осины в трепете стучат друг о друга. И вот шум – летит дятел.
За рябиной крушина цветет, под крушиной в высокой траве зачернелся птенец дрозда и трепыхается.
Девушка с косой – как лозунг невинности, и все эти дятлы и вся «природа» – есть Марья Моревна, но не Маргарита: я грех преодолел в голоде, и в отношениях с Марьей Моревной посредником неужели [был] Мефистофель.
Страшен тот мир и непонятен, который у Павловны: эти сплетни родовые убийственные, эта «блядь», это внимание, направленное к дурному. Надо все тут разобрать и все понять: все ведь это во имя достоинства женщины, – какой женщины? (которая ночью не пойдет гулять с чужим мужем).
Бывает, не хочется, а надо, сегодня надо, завтра надо, и так пойдет, пойдет все не хочется, а надо, и так без просвета каждый день.
Выхожу я в таком состоянии на дорогу, человек идет с желто-зеленым лицом, тихо идет, покачивается.
– Откуда?
– Из Архангельска.
Семь лет работал, всех похоронил, а изба цела. И за 7 лет не заработал обратной дороги.
Тема: почему нынче мужики больше не смеются на барина.
Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/1937-stranica-5.htm