Михаил Пришвин. 1943 (19)

13 Октября. Был на конференции Союза писателей. Открывали съезд два плута: Толстой и потом Тарле, речи были на высокой ноте патриотической и национальной. Тарле, увлеченный военным маршем, прославлял «Капитанскую дочку» как образец исторического романа на весь мир. - А что у «них»? — спрашивал он и отвечал: — У них Фейхтвангер, — упустив из виду, что у них был Вальтер Скотт и что сам Пушкин в «Капитанской дочке» признавал себя учеником Вальтер Скотта[147].

Толстой говорил, что у нас в литературе сейчас замешательство, как в 18-19 гг., и что это скоро пройдет, и что необходимы новые формы, и это должна сделать критика: — Не рождается Белинский, надо его сделать. Надо в музее Горького посадить высоких [критиков] по литературе, и они будут судить строго произведения писателей, а писатель суда их [чтобы] боялся, пусть у писателя будет страх Божий (так и сказал, только потише и в сторону).

Если будет «Падун», то, отвечая времени, можно вместить в роман больше истории (раскол — Выговская пустынь)[148].

15 Октября. Вчера читал «Прекрасную маму» Замошкину и отдал в «Новый мир». Вечером снес ее в «Красную звезду». Сегодня отдам в Радиоцентр. Словом, в третий раз делаю литературную карьеру: 1) 1905-1917 = 12 лет, 2) 1917-1941 = 24 г., 3) 1941.

Вспоминаю речь А. Н. Толстого: «Не рождается Белинский, — сделаем его» — и каким способом! посадить критиков в Музей Горького и дать им право суда, чтобы писатель имел страх Божий.

Вспоминаю и ясно вижу, что Толстой глуп, и вообще он нищий в принцах: пустое место.

Марья Алексеевна обратила мое внимание на некоторую устрашенность Ляли в отношении жизни и вследствие этого упование на иную жизнь где-то «там». Такое разделение происходит под действием страха к жизни и по существу своему иллюзорно. В действительности «тот мир» («загробный») существует в здешней жизни, и мы можем, если захотим, жить в нем на земле (монашество). Между прочим, одна из основных черт верующего православного — это бесстрашие в отношении извне действующих на человека враждебных сил и радость внутри. Не хватает православному воинственного отношения к враждебным силам (пассивное отношение, компромисс). Но можно надеяться, что война подвинет к этому русских людей.

К «Падуну»: Один из планов «да умирится же с тобой» и пр.

Сюда:

раскол — православие Сейчас происходит это

народ православный умирение на поле битвы.

— большевики Мишка — предатель,

Лагерники — канал Мишка — герой.

Тоже к «Падуну»: вчера говорили о том, что Бунин, Чехов и Ценский объединены в себе маловерием и неудовлетворенностью вследствие этого. Так вот это-то маловерие и было признаком неизбежности гибели старого мира и победы большевиков. В «Падуне» все герои должны погибнуть, потому что лист на деревьях пожелтел и должен опасть. И смысл всего, что на смену опавшего листа должен новый родиться (герой, воин). Зуек и будет этот герой (а раскольница мать его).

Какой-то святой (говорила Марья Алексеевна), узнав, что какой-то человек, попав в новое место, пострадал от волков, высказал такую мысль: новое место на земле человек должен выстрадать (вот так мы выстрадали Усолье и потому его держимся).

— Не всегда, однако, — ответил я, — следует отдаваться такому страданию. Вот сегодня я поехал на трамвае, меня в нем давили, душили, и когда дошло до того, что еще бы потерпеть и, пожалуй, задушили бы, я, собрав силы, локтями растолкал толпу, кому в ухо попало, кому в бок, кому ногу отдавил и выбрался, и обрадовался воздуху и пошел с песенкой.

— Вот-вот, — подхватила М. А., — это показывает, что воевать нужно, как нам этого не хватает в православной церкви!

— Нет, — ответил я, — моя мысль не в том, чтобы воевать, а в том, чтобы иногда, прежде чем решиться идти на страдание, надо подумать, нельзя ли в этом случае обойтись без Голгофы. Я именно вот необходимостью терпеть и успокаивал себя в трамвае, но когда подумал, то оказалось: мне стоит сойти с трамвая, идти пешком, и мне будет хорошо: ходить я люблю, времени много, для чего же Голгофа? Вот в этом-то и есть смысл и оправдание революции и ее рационализма, революционер говорит: — Мы не против Голгофы идем: всякая новая мысль человеку дается страданием. Но мы восстаем против слепой Голгофы, или бессмысленного страдания[149]. — Так вот и я в трамвае был: зачем, подумал я. мне страдать в тесноте, если я могу сойти и с песней от удовольствия шагать по ночным улицам, любуясь при месяце городскими огромными и резкими тенями.

Революция именно и освобождает нас от слепой Голгофы, предоставляя каждому мыслящему и верующему человеку переключиться в смирении своем от человека к Богу через посредство просто разумного начала жизни: подумай и раздели свое существо: высокое божественное начало свое смиренно приведи, как Сын Божий, в связь с Отцом Небесным, а кесарево включи в разумную связь всех вещей на земле. Смысл этой заповеди, впрочем, состоит не в разделении единой личности человеческой, а в устранении постоянно совершаемой подмены божественного начала смирения в страдании, порождающего в человеке свободу и радость, смирением раба перед человеком-господином или обществом подобных господ. Вероятно, в этом-то и состоит тоже смысл отделения церкви от государства: все, что зависит просто от человеческого разума, должно относиться в область государственную, а самоопределение личности относится в область божественных начал жизни.

16 Октября. Ходил к Леве. Добрый парень, с него три семьи три шкуры дерут. Как жаль, что он показывается Ляле таким ежом и дураком.

Мелькнуло «Прекрасную маму» искать не среди детей в их творчестве, как было на Ботике, а среди старух, и вообще написать «Старухи» и среди них Богородицу. Каких героев я найду среди них! и каких собственниц, Кащеевых матерей!

Старухи на фоне войны: от Кащеевой матери до Богородицы.

Старухи — это гениальная тема. Старики — это нельзя. Мужчина исполняется в деле: отработался и на помойку; но женщина исполняется в любви, и в этом женщина растет, и самая Богородица в понимании русского православного народа почитается не как дева, а как матушка. Одним словом, старушка Божья Матерь как старушка доступней русскому сердцу, чем Божья Матерь.

17 Октября. «Прекрасная мама» принята с восторгом в «Красную звезду». Это значит, что в моей 3-й литературной карьере сковано звено. Итак, 1-е звено было получение ордена в день рождения, 6-го Февраля 43 г., второе — это мой юбилей в мае, и 3-е - выход «Мамы» в «Красной звезде» 18 Октября.

Радует меня по следующим причинам: написать в газете на читателя всей страны и от себя, по-своему, не уступая ни в чем себя «заказу», было тайной мечтой моей — и она осуществлена. Еще радует меня как доказательство в том, что оскудение литературы зависит не целиком от внешних условий, а и от самого писателя: пусть не будет литературной общественности, но писатель может быть при всяких условиях, что он как личность больше условий.

18 Октября. Вышла в «Красной звезде» «Мама». Не знаю, как дальше, но сейчас ликую: кажется, мне удалось сказать для всех, и не пошло (вопреки формуле Мережковского: «что пошло, то пошло»[150]).

Рассказ о Марье Васильевне.

Замошкин говорил, что в признании меня сходятся все... Так это со стороны и, возможно, от малой моей выразительности и слабого их внимания, а когда попадется на глаза, скажет: — Недурно! — и тут все сходятся. Что же касается моего личного чувства, то я все время остро чувствую врагов, действующих против меня. Но каждый раз, когда являлся предполагаемый враг какой-нибудь личностью и я нападал на него, то приводил его в изумление: он никогда не был моим врагом. Я думаю, что, скорей всего, на меня просто мало обращали внимания и я, раздутый в себе и, может быть, отчасти и не без основания, на это и сердился. Не обращают же внимания на меня просто потому, что я пишу не на злобу дня, а хожу кругом-около.

Доклад Пети о ремонте машины (мотор), намечается поездка в пятницу или субботу.

Намечено выступление по радио в среду или в четверг.

Как люди могут сойтись и понимать друг друга, если одному жить хочется и все впереди, а у другого все в прошлом и впереди только кончина и страшный ответ на грядущем «судилище»? И все-таки они сходятся, бабушка с внучкой, и соединяются в сказке: бабушка сказывает, внучка слушает.

Так, наверно, и наши стихи, наши повести, романы — все это та же самая бабушкина сказка, предназначенная для связи людей между собой.

Это внутреннее, в глубине каждой души таящееся сознание о предназначении искусства для связи жизни вырывается у каждого наружу в дневное сознание, когда выходит в свет какое-нибудь новое замечательное произведение. И если сейчас у нас говорят, что критика очень плоха или плохо пишут, — это значит, что расстроилось здоровье в народе, бабушка ли больна, не может рассказывать, или животик у внучки болит, и ей не хочется слушать.

На всем юге, от Киева до Крыма происходит последнее, все решающее сражение, и все уверены, что немцы скоро будут разбиты, и все, встречаясь, говорят: — Ну что, еще повоюем, год или два?

Страшен становится не тот немец, который дерется под Киевом, а тот необходимый для русского немец-учитель, который учил нас и до войны во всех школах, и во время войны. Всякий способный ученик в конце концов преодолевает необходимость своего подчинения учителю и смотрит на него с улыбкой (вспомнилось, во время разбора памятника Александру III выступал такой честный немец и говорил: — Розги, розги, вам нужны, и будут розги!) Но как далеко нам до этой улыбки! Как нужен будет этот немец после войны, чтобы всех прибрать к рукам, всем наладить порядок жизни. Этот немец уже и сейчас к нам возвращается в школы, в церковь, в семью. И он, конечно, страшен для всех. Но все-таки очень хорошо и слава Богу, что многие русские для этого сами переделаются — в этого немца необходимости общественной жизни, чем если бы водворился сам исторический немец. Пусть лучше через нашего Сталина немец придет, чем через Гитлера. Наверно, после войны и самый социализм сделается орудием порядка этого немца необходимости. И весь наш анархический социализм будет тогда системой, обеспечивающей в государстве порядок.

В нашем обществе Сталинской эпохи у многих отставших в сознании действительности граждан есть в душе несмотря ни на что какое-то идеалистическое представление о социализме, с точки зрения которого они критикуют социалистическую действительность.

Этот идеалистический социализм, социализм как мораль, как поведение осталось у нас от предков, оно живо было еще при Ленине и превратилось из желания (Хочется) в строй (Надо). Социализм как желание остался теперь у провинциалов жизни, социализм как строй действует как государственная реальная сила.

Достаточно утром пройти по улицам Москвы, посмотреть на девочек с тоненькими ножками, превращаемых в строю в тысяченожку, на мальчиков, на разные группкомы, чтобы определить социализм как строй, и понять через этот строй государственную необходимость в чистом виде; не мечту отдельных людей, [а] движение нашей революции как собирание людей в строй для извлечения из них силы, как сознательное направление этой силы строя на промышленность, на войну, на восстановление жизни в опустошенных районах после войны.

<2 строки вымарано> Теперь очень понятно стало, почему так [надо]... Это вышло потому, что никому не хотелось попасть в строй, все отлынивали и ворчали. Но эти «все» были каждый в отдельности, -а в ячейке строя каждый растворялся во всем.

Капиталистический мир действовал силой конкуренции составляющих его атомов, социалистический - силой раздробленных атомов, силой, собираемой от расщепления самой личности (атомного ядра).

Чтобы личность свою сохранить, надо было не противопоставлять личность свою строю с неизбежной судьбой расщепления и обращения в строй, а надо было сохранять свою личность, приспособлять к условиям строя.

Теперь, когда Пастернак пишет в «Правде»[151] и Ахматова становится чуть ли не лауреатом Сталинской премии[152], это самоопределение в строю личности скоро сделается всеобщим движением, и тем самым определится «свобода» и отпадет государственная необходимость дробить личность для добывания физической силы: теперь в добровольном самоопределении личности в строю эта добровольность переменит качество силы: сила «Строя» будет определяться не как физическая, а как, может быть, и «духовная».

Нашим провинциалам представляется, будто сейчас возвращается старое царское время, на самом же деле старое не возвращается, а лишь соглашается стать в ряды нового Строя. (Старому деваться больше некуда, и оно становится в строй новый, и неумные люди это понимают обратно, будто новое сменяется старым и наступает реакция.) Нет, наверно, никогда старое не возвращается определяющей силой, разве лишь за исключением эпох падения от старости.

Качество сил физических или духовных...

Есть качество силы, именуемое как физическая сила, и есть качество, именуемое как духовная сила. Сила в себе, конечно, одна, физическая она или духовная, а все зависит от точки зрения: сила, независимая от человеческой личности, понимается как физическая, а сила, исходящая от личности, - духовная. Но в существе сила одна, и это единство достигается через Бога, который определяет действие «физических» сил.

Все движение личности с ее духовной силой состоит в одухотворении (сознательном) силы физической, ее обожествлении и очеловечивании. Значит, материализм как стремление человека овладеть физическими силами (материалами), может быть, даже и ближе стоит к Богу, чем идеализм.

Мало того! Материализм и идеализм совершенно так же, как Ветхий и Новый Завет, могут быть поняты как разные пути к одной и той же сущности: путь Крови и путь Слова. Что из этого, если эти пути встречаются, пересекаясь крестом? На кресте распинается человек, тот и другой путь обнимают одну и ту же круглую сущность.

Взять в пример любознательного путешественника вокруг света: ведь не то важно, что он окрутил земной шар, а что он в сближении своей личности с шаром земли узнал. Так и наши пути земные, путь Крови (Материализм, Ветхий Завет) и путь Слова (Идеализм, Новый Завет) пересекаются, скрещиваются, но обнимают одну и ту же сущность.

Нужно так строить свою жизнь, чтобы можно было собирать в себе тишину и распространять ее от себя. В этом и состоит творчество мира (тишины). Борьба моя за тишину начинается утренней молитвой, продолжается писанием, пока сильна голова, а дальше держится охраной тишины в доме путем связывания враждебных сил (хозяйственных споров жены и тещи).

Листики встающих от земли к солнцу деревьев не оставляют в воздухе следов, мысли человека тоже раньше рождались и опадали неизвестно куда, но люди придумали делать отпечатки мыслей в словах. И так стало, что и ноги всех животных оставляют следы на земле, и мысли человека, только не оставляют следов в воздухе цветы и листики. И вот осень, склонили головки цветы, падают листья, и жалко, потому особенно и грустно и жалко чего-то осенью, что от самого прекрасного на земле, от цветов и зеленых листиков не остается никаких следов.

19 Октября. Вечером пришел Шишков, награжденный орденом Ленина. Читал ему рассказы «о маме», хвалил. Указал на собрата моего и тезку Зощенко. Не знаю только, кто у нас с Зощенкой Соловей, кто Петух.

Достал «Красную звезду» со своими рассказами, пытаюсь остатки (лучшее) дать в «Правду» через Заславского.

20 Октября. В 8 ¼ вечера читал по радио. Привыкаю к образу жизни в Москве.

21 Октября. Петя захворал (прострел). Поездка расстраивается. Путешествие Ляли в «Правду» с рукописью к Заславскому.

Чувство социализма как новой морали не заглохло еще в обществе и, наверно, не может заглохнуть в силу напора самой жизни. Эта мораль не допускает возможности распространения военного механизма на последующую мирную жизнь. «Мне хочется жить», и это «я больше люблю».

Кажется, нет ничего на свете слабее воды — соломинка разбивает струю. И в то же время нет ничего и сильнее: небольшой ручеек разрезает и рушит гору. Помните, друг мой, дождь? Каждая капля отдельно падала, и капель этих всего было неисчислимые миллионы. Пока эти капли носились облаками и потом падали — это была наша жизнь человеческая в каплях: мы, люди, тоже так носимся в каплях и падаем. А после все капли сливаются, вода ручьями и реками собирается в океан, и опять, испаряясь, вода океана порождает капли, и капли опять падают, сливаясь. Так точно и жизнь человеческая: мы тоже в каплях, каждый по отдельности поднимается от неведомой нам какой-то человеческой стихии, подобной океану (самый океан-то, может быть, и есть отраженный образ нашего человечества). Каждый из нас знает, что каплеобразное состояние жизни не вечное, что за каплей таится какое-то Целое, и в то же время сам свою каплю не может разрушить и должен отдаваться ее неведомому назначению. Помните тот дождь, всегда носите впечатление от того дождя, во всякое время, во всякий час, во всяком месте как истинный образ всей жизни человеческой на земле, считая себя самого каплей, имеющей свое отдельное назначение.

22 Октября. Раскладывал по местам свои дневники, 50 тетрадей с 1905 г. Навестил Петю на Бахметьевской и устроил в больницу.

Получил из Информбюро рукописи обратно: нельзя в Англии знать, что в соц. государстве водятся воры[153].

Вспомнились Дуняша и Архип. До брака Д. давала всем, Архип женился на бляди, зажал ее и все прекратил. Они жили хорошо, она больше никого не искала: нашла себе силу.

23 Октября. Вернулся в Москву Б. Д. Удинцев, бывший враг сергиянства. На вопрос его, как обстоит дело с церковными вопросами, я ответил, что вопросы эти существуют вопросами в сознании отдельных людей. — Да и то, — сказал я, — русская интеллигенция научилась высказываться осторожнее: выскажет свое несогласие с данным положением и тут же обращает внимание на возможность осуществления такого нежеланного им положения. Что же касается провинции, деревни, то разрешение открыто молиться Богу в церквах там принимается с непосредственной радостью и благодарностью.

К нашему удивлению, непримиримый Б. Д. горячо принял сторону «провинции» и даже поинтересовался, в какую церковь в Москве теперь удобнее ходить, с каким священником иметь дело. Переворот у него произошел под влиянием сына Глеба, православного комсомольца и лейтенанта-патриота. Замечательно также обращение Б. Д. в сталинца («гениальный!»). Обращение старика-пораженца через сына в патриота — процесс естественный и знаменательный, и даже такой, что иначе это и быть не может (сам по себе старик не может заживить свою душевную рану, он может это сделать лишь любовью к сыну: сын, чистый от сомнений, тащит за собою отца). Так один из штрихов «умирения» в «Падуне». Мир (тишина) как продолжение жизни рода человеческого.

NB. 25-го в Понедельник на юбилее Шишкова сказать о Ремизове как учителе словесности русской[154].

Личность бессмертна, род вымирает. Личность бездетна, род продолжается. «Умирение» есть уступка личного в пользу рода, и потому умирение не нравственно (компромисс). Но бывает, личность переживает каким-то образом свой духовный смысл, от нее остается лишь традиция, не свойственная существу личности, мертвая традиция эта противоречит живой, естественной и даже священной традиции рода. На этом пути мы равно приветствуем борьбу прот. Аввакума с косностью официального православия, как и победу православия над косностью раскола.

Все к тебе лезут, — вот жизнь Сталина, и это все можно видеть у любого директора фабрики, зав. жилищным управлением и т. д. И потому-то именно все лезут, и ты определен на всех всегда и неустанно и должен это переносить — собственно, [в этом] и есть сущность души государственного человека. За эту ужасную обреченность и выносливость человек возмещается властью: преодолевший такую несвободу становится держателем свободы других, что-то вроде жизнию жизнь попрал, понимая «жизнь» как насилие.

24 Октября. Осень проходит сухая, с легкими утренниками. В домах не очень холодно: в валенках и ватнике вполне терпимо. Дифференцированное снабжение каким-то образом дифференцирует и нас самих, и получается так, что в Москве я так же далек от товарищей, как в Усолье. Хорошо, что душа не болит больше о моих женщинах: они теперь на месте, устроены. Архивы разобраны, тетрадка к тетрадке в стеклянном шкафу. Боюсь приступить к большой работе из опасения потерять время (может быть, это страх ложный ленивого писателя).

Чувствую по здоровью Ляли, что придется мне скоро расставаться с любимым севером и ехать на юг, куда-нибудь на Сев. Донец. [На днях нашел меня композитор Аврамов (жил с ним в Кабарде), урожденный донской казак, и советовал ехать на Донец: горы, сады, виноград.]

Завтра юбилей Шишкова, вспомнился Ремизов (у Ремизова встретился с Шишковым). Вот неудавшийся святой! Пример, как, в России будучи, можно оторваться от России живой, выдумать себе свою Россию и жить в ней десятки лет сочинительством. А Шишков обратно: ему близкое заслоняет дальнее. (На юбилее: я бы разобрал сочинения Шишкова, поглядывая на святую и обезьянью Русь Ремизова, — какую Русь дал нам Шишков.)

Снилось мне этой ночью много-много всего, и как будто все держалось в связи и единый смысл какой-то имело, но под самое утро будто дунул ветерок, сдул все, как туман, и я все забыл. Но так ведь точно и жизнь, — дунет, и все забудется. Сколько лет, ведь десятки, ведь почти полстолетия я записывал в свои тетрадки с тем, чтобы потом, когда время придет, по этим намекам восстановить картину. А время, неизменно проходя, уносит с собой и переживание.

Я поздно спохватился и стал записывать, добиваясь какой-то формы в самый момент записи. И теперь вот только так, что записалось в форме, то и осталось, и переживает время и радует. Так что нельзя полагаться на время, нельзя ему ничего доверять, и если надо бывает хаос просеять и временем воспользоваться как ситом, то надо быть очень сторожким, чтобы не упустить все через решето времени.

Так что жизнь очень похожа на сон, — конечно, сон! только мне все кажется, будто из этого сна можно сделать что-то хорошее и в нем остаться самому и людям сделать добро.

Зина сказала верно, что у Ляли слишком много слов. Мало того! она, как юноша, придает словам слишком много значения, вернее, не словам в смысле Логоса, а словам, оформляющим Мысль. Дело в том, что сама Мысль ведь расположена в молчаливой среде, как корни озими в земле. Слово как рожь вырастает: рожь из земли, а слово, наверно, из крови? Мозг человека, вероятно, обладает способностью, как барабан, вертеться и на холостом шкиву и приводить в движение молотилку.

Вот когда мозг в работе своей не перекинут на кровь, он выбрасывает пустые слова, и мы тогда призываем к молчанию и говорим: «разговор серебро, а молчание золото», и понимаем в этом молчании и землю-матушку, и труд наш вековечный, и неверие к неоправданным словам, и неприязнь к ним.

А Ляля, как юноша, как умная гимназистка, верит наивно в слова. — Почему же ты ему не сказал? — вот ее обычный упрек. — Я бы не оставила так, я бы сказала, почему же ты? — Потому что перед свиньями бисер не мечут, ему надо было дать в морду, а не сказать, дать в морду — он даст мне, и я ушел молча. — Нет, я бы молча не ушла, я бы сказала.

Досадно бывает, когда она так говорит, но и трогательно: до чего же человек может быть определен, может родиться для слова! Пусть верен мой упрек и моя ссылка на молчание как на среду, рождающую слово, но она всегда может ответить: — Ты-то и в морду не дал, и ничего не сказал, — ты никто! а я должна сказать, я скажу, и совесть моя чиста. Ты не прав: непременно нужно сказать.

25 Октября. Юбилей Шишкова. Честный сибирский труженик. Его трогательная искренняя речь. И после такой речи появился как бы из ада пошлейший актер Лебедев и сделал из юбилейного вечера талантливого юмориста самый вульгарный балаган. Возможно, что в этом появлении черта виноват и сам Шишков: он злоупотреблял «народностью» своего юмора и теперь за это получил награду из ада. Присутствовали обе жены Толстого. Н. В. Крандиевская нашлась поздравить меня с «веселым делом» (моим вторым браком). И тут пошли «дела семейные». В общем, полное убожество. (Бахметьев называл Шишкова «язычником». Сейфуллина провозгласила меня как философа Пана[155] и т. п.) Под конец юбилея радио передало о взятии Днепропетровска и порадовало: конец войны не за горами, а там и надежда на встречу с настоящими людьми, таящимися в порах жизни.

Узнал, что на днях выходит моя «Фацелия» (сходить в издат. «Советский писатель» и заказать сверхавторские экземпляры). Замошкин очень хвалит «Фацелию», и если книжка понравится мне, возможно, она подтолкнет меня на продолжение ее.

Подошел какой-то грузинский поэт и очень звал в Тбилиси. К весне придется из-за Ляли съездить в Цхалтубу.

Вообще скоро будет наверно (удивительно в этих случаях употребление слова «наверно»: именно для того говорят это «наверно», чтобы выразить сомнение), наверно, будет хорошо, появятся новые острые писатели, а старые почтенные начнут заплывать в благополучии. Наверно?..

26 Октября. Любовь — это история личности (война — история общества).

Движение в любви зависит и от культурности лиц, т. е. от глубины связи их.

27 Октября. Теперь, когда и вокруг себя в обыкновенных людях видишь на каждом шагу эту жизнь сверх сил (когда становится «легче»), только теперь начинаешь понимать людей эпохи строительства большевиков и последующей за нею войны: эти мутные глаза, эти устремленные вперед бритые подбородки, щеки, обтягивающие чуть-чуть одной кожей костяки, колтуны на головах, задевание друг друга в трамваях и весь этот ад. И вот почему бедная моя Ляля никак не может стать на ту точку спокойствия в благоговейном труде.

А впрочем, и мне самому она вчера открыла глаза на себя: я-то почему не успел устроиться в Москве и уже думаю, куда бы уехать «после войны».

Поминая милых умерших своей семьи, думал сегодня о таящемся в каждом [человеке] сокровенном желании броситься в бездну. Пусть в большинстве эта мечта оканчивается какой-нибудь авантюрой (часто создающей «положение»), но в основе этого стремления заложено движение к Богу (вспомнить жизнь купца Волкова[156], жизнь брата Николая[157], дяди Ив. Ив., свое завершение в преодолении «а если»?).

Революция, как и война, — это явления спора людей между собой при их жизненном устройстве. В отношении Бога война то же самое, как вековечная биологическая борьба всех живых существ на земле. А революция в отстранении своем от Бога есть сравнительно с войной шаг вперед: своим отстранением Бога от человеческого спора она дает возможность верующим не ломать себе голову над утверждением Божественного промысла там, где участвует только сам человек. В революции человек берет зло на себя, и тем самым он освобождает нам Бога. Пора бы так избавить Бога от участия Его в войне как величайшем зле, создаваемом самим человечеством. В этом смысле русская революция была всегда направлена против войны.

Сегодня в очереди нашего лимитного магазина стояли Барсова и Асеев, получающие высший паек: они стояли за водкой, выдавали по г/г литра. Когда Ляля сдала приказчику свою бутылку, он удивился и похвалил: хорошая, настоящая бутылка. — Сами, наверно, пьете? — спросил он. — Сами, — ответила Ляля. — Ну, конечно, а то вон свою водку продают, а нам такие бутылки сдают! — И кивнул недовольно в сторону Барсовой. (NB для будущего историка: рабочие руки в частной жизни, даже услуги дворника можно получить только за водку.)

Почему я написал горы и все по правде, от себя, а не вдохновенно, как пишут настоящие поэты. Это, конечно, потому, что я хочу правды, а она кажется ближе к себе самому. Да, кажется... А когда возьмешься писать вдохновенно («Жень-шень»), то оказывается, что тут, в этом вдохновении больше правды, чем у себя. Так вот кажется одно, а оказывается другое. Кажется, правда в том и состоит, что за нее отвечаешь своей собственной личностью, а оказывается, что в лично безответственной сказке правды больше. Вот почему я и называю себя очеркистом: очерк — это форма ближе к себе, к человеку, а поэма ближе к Богу, а раз Богу ближе, то это ближе и к истине, куда правда входит только как часть.

Подкрапивник, серая птичка, чудесно поет для своих ближних у себя под крапивой. А жаворонок поднимается к небу и поет для всех...

Редко я взлетаю наверх, как жаворонок, больше у себя под крапивой пою <зачеркнуто: и благодарю Бога> Как-то страшно взлететь: ведь и ворона сверху орет.

Так сижу я, как птичка на сучку, и распеваю песенку свою Для своих окружающих, а жаворонок поднимается.

Так вот и Розанов писал свои «Короба», воображая, что он единственный в поэзии. Нет, он меньше меня мог взлететь, но больше меня стремился к правде, и эта правда связала его, и он стал поэтом-юродом[158].

Взять Бунина — вот жаворонок! и насколько он пишет лучше меня! Но ведь и Лев Толстой пишет куда хуже Бунина, а когда взлетит, то это орел. Да ведь и я даже, когда взлетаю, становлюсь крепче Бунина. Вот почему неплохо тоже держаться ближнего в человеческой правде: трудно подняться к истине, но если поднимешься, то летишь не жаворонком, а птицей орлиной.

О, как мне хочется взлететь, и чувствую, силы достаточно, и в то же время как подумаешь о таком жаворонке, как Барсова: да, подумать только, Барсова за полулитром стоит в очереди! Как об этом подумаешь, страшно станет взлететь: а ну-ка, не долетишь и будешь вороной сверху орать.

Розанов, по признанию его современников, был самым лживым писателем («с органическим пороком», — писал о нем Струве). И как не подумать о лжи, если он об одних и тех же вещах в разных газетах писал противоположные мнения. А между тем это был поэт правды[159].

Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/dnevniki/dnevniki-otdelno/1943-stranica-8.htm

Продолжение