May 26th, 2012

Польша


Cотрудница канцелярии Главы правительства Израиля Татьяна Разумовская участвовала в составе израильской делегации в Польшу ко дню Катастрофы. Фотоотчет о поездке весьма впечатляющий и я думаю, что прочесть и посмотреть фотографии должно как можно больше людей.
 
Оригинал взят у tarnegolet в Польша
Четыре дня, в составе израильской делегации, я участвовала в посещении мест, связанных с Холокостом: Варшавское гетто, Треблинка, Майданек, Тыкоцин, Краковское гетто, Аушвиц... И в завершающем этот визит "марше жизни".

Но этот "марш жизни" был в конце поездки, а сначала мы посетили Варшаву.

Перед войной в Польше жило около трех с половиной миллионов евреев.Collapse )
Треблинка
Майданек
Аушвиц
окончание репортажа

Польша. Треблинка

Оригинал взят у tarnegolet в Польша. Треблинка
начало

Лагерей Треблинка было два. Один – трудовой лагерь, созданный первоначально для непокорных поляков. Позже туда стали направлять первые группы евреев, которых сразу ставили в отличное о других положение: мизерная норма пайка (польские узники получали продуктовые посылки из дому), избиения и расстрелы за малейшую провинность. Почти все они погибли там.

Но второй лагерь, выстроенный в лесу, был предельно засекречен – как и все лагеря смерти.

Collapse )

Польша. Майданек

Оригинал взят у tarnegolet в Польша. Майданек
начало
Треблинка

Концентрационный лагерь Майданек был создан в пригороде Люблина, родного города моей бабушки, в сентябре 1941 года.

Первыми его заключенными были поляки и советские военнопленные, чьими руками он и был выстроен. Лагерь был трудовым, в бараках там одновременно содержалось 450 тысяч заключенных, многих национальностей, из двадцати восьми стран.

Collapse )

Дорогие мои френды! Я знаю, как мучительно тяжел тот материал, который я показываю. Но не сделать этого я не могу. Я продолжу рассказ до конца поездки, иначе не смогу писать ни о чем, не смогу читать ленту.

Польша. Аушвиц

Оригинал взят у tarnegolet в Польша. Аушвиц
начало
Треблинка
Майданек

104.86 КБ

В польском городке Освенцим, в бывших казармах, был в начале войны устроен лагерь, который в дальнейшем получил название Аушвиц 1. Первыми его заключенными стали поляки и советские военнопленные.

Collapse )

Польша. Краковское гетто. "Марш жизни"

Оригинал взят у tarnegolet в Польша. Краковское гетто. "Марш жизни"

 Краковское гетто было организовано так же, как и в других крупных городах Польши после немецкой оккупации. Евреи Кракова (а их там жило перед войной около 80 тысяч) и пригородов были согнаны в один район города, вокруг которого возвели, руками самих же евреев, высокую стену.

Строительство стены гетто.
Collapse )
 Когда создавалось гетто, немецкие власти предложили Тадеушу Панкевичу перевести аптеку в «арийские районы». Он категорически отказался, мотивируя это тем, что потерпит от переезда большие убытки.

Здание его аптеки оказалось на самом краю гетто, фасадом оно выходило на «арийскую сторону», на старый Малый рынок (который сейчас переименован в площадь Героев Гетто), а задней частью – в гетто.

Двухэтажное здание аптеки напротив, вид с площади.
131.67 КБ

Всё время существования гетто, с 1939 по март 1943, Тадеуш Панкевич помогал евреям выжить. Через его аптеку передавали в гетто продукты и лекарства. Через нее выводили детей во время облав. Он информировал людей о положении на фронтах (евреям было запрещено иметь приемники, под страхом смерти). Тех, кто сбегал, чтобы спрятаться на «арийской стороне», он снабжал перекисью водорода, при помощи которой они осветляли волосы, чтобы меньше отличаться от поляков.

Тадеуш Панкевич в 1968 году получил титул Праведника Мира.

Группа молодых ребят гетто объединилась в Еврейскую Боевую организацию (Żydowska Organizacja Bojowa), сумела добыть оружие и взрывчатку. Они выбирались из гетто, устраивали диверсии на железной дороге, убивали пьяных офицеров. Самая блестящая из их операций была проведена 22 декабря 1942 года – они бросили гранаты одновременно в три кафе, где сидели эсэсовцы. 11 офицеров были убиты. В то же время они повесили над одним из зданий Кракова польский флаг. Операция была так точно спланирована, что никто из ее участников не пострадал. Но группа была выдана предателем, и почти все они погибли. Вот несколько имен руководителей организации (в скобках подпольные клички): Арон (“Dolek”) Либескинд, (1912-1942), Шимшон (Шимек) Дренгер (1917-1943), Ривка ((“Vuschka”) Спинер (1920 -?) и Густа ((“Justina”) Дэвидсон (1917-1943). 

1942 году началась ликвидация гетто, которая завершилась 13 марта 1943.

Приведу отрывок из книги «Роман» Романа Поланского, которому было тогда 9 лет.

«13 марта, в день, когда Краковское гетто должны были наконец ликвидировать, отец разбудил меня ещё до зари. Он отвёл меня на площадь позади эсэсовского охранного пункта, в то место, которое не просматривалось, и хладнокровно разрезал проволоку кусачками. Быстро обнял меня, и я скользнул под проволоку. Однако, когда я добрался до Вилков (поляки, которые согласились принять мальчика – Т.Р.), дверь была заперта. Я побродил вокруг, не зная, что делать. Потом обрадовавшись, что появился повод вернуться к отцу, направился назад в гетто. Не доходя до моста, я увидел колонну пленных мужчин, которых немцы вели под дулами ружей. Среди них был и мой отец. Сначала он меня не заметил. Мне пришлось бежать, чтобы не отстать. Наконец он меня увидел. Я жестами показал ему, поворачивая воображаемый ключ, что произошло. При молчаливой помощи остальных пленных он отстал на 2-3 ряда, незаметно меняясь с ними местами, чтобы оказаться подальше от ближайшего солдата и поближе ко мне, и прошипел: «Проваливай». Я остановился и посмотрел, как удаляется колонна, потом отвернулся. Больше я не оглядывался».

Основная масса евреев была отправлена в лагерь Белжец на уничтожение, а 15 тысяч работоспособных перевезены в лагерь Плашув, которым командовал патологический садист Амон Гёт, а потом их всех отправили в Аушвиц.

Всё происходившее в Краковском гетто и в Плашуве очень точно показано в «Списке Шиндлера», лучшем, на мой взгляд, фильме о Холокосте.
К концу войны, когда капитуляция Германии стала делом ближайшего времени, нацисты стали срочно ликвидировать концентрационные лагеря. Оставшихся в живых узников гнали в направлении Германии форсированным маршем, без еды и воды, пристреливая упавших. В этих маршах, получивших название «марши смерти», в самые последние дни, часы и минуты перед окончанием войны погибло около 250 тысяч узников, из них 60 тысяч евреев.

После Победы выжившие польские евреи стали возвращаться домой. Это были те, кто пережил лагеря, кого всю войну прятали спасатели, или те, кто воевал в партизанских отрядах. В их домах давно жили поляки, и опасение, что придется вернуть евреям жилище и имущество, вызвало в Польше ряд погромов.
В нескольких случаях предлогом для погрома стал вытащенный на свет «кровавый навет» - всё то же обвинение евреев в ритуальном убийстве христианских детей. Так произошло в Кельце. Из 20 тысяч евреев, живших там до войны, треть города, обратно вернулись 200 человек.

4 июля 1946 года в 10 часов утра начался погром, в котором участвовало множество людей, в том числе в военной форме. К полудню возле здания еврейского комитета собралось около двух тысяч человек. Среди звучавших лозунгов были: «Смерть евреям!», «Смерть убийцам наших детей!», «Завершим работу Гитлера!». Палками и камнями были убиты 47 человек, многие ранены.
(В 2006 – 60-я годовщина погрома – польский президент Лех Качинский назвал погром в Кельце «огромным позором для поляков и трагедией евреев»).

Аналогичные погромы прошли в Люблине, Кракове, Жешуве, Тарнове и Сосновичах.
После этого многие польские евреи стали перебираться в Западную Европу. Там они и другие европейские евреи, у которых не осталось ни дома, ни семьи, оказались в американских лагерях для перемещенных лиц. В Палестину, которая находилась под Британским мандатом, пускали по очень ограниченной квоте, а тех, кто пробирался нелегально, англичане отлавливали и помещали в лагерь на Кипре. И западные правительства начали понимать, что эту проблему надо как-то решать.

Так постепенно утвердилась мысль, что единственный выход – разрешить, чтобы у евреев был свой дом, свое государство. Англичане отказались от мандата, и 15 мая 1948 года было провозглашено государство Израиль.
В Израиле евреи, пережившие Холокост, молчали о том, что с ними случилось. Отношение к ним было сложное, часто негативное. Оно складывалось из нескольких составляющих.

Мы вас презираем, потому что вы не сопротивлялись (это совершенно ошибочное мнение держалось долго), вы позволяли гнать себя на убой и переводить на мыло. Так и кричали пережившим Катастрофу – «сабон!» (мыло).
Если вы выжили, значит, вы сотрудничали с нацистами.

Вообще, то, что рассказывается о гетто и лагерях – неправда, потому что такого быть не может.
Действительно. Слова «голод», «страдания», «смерть», «ужас», «отчаяние», «безнадежность» - это слова из обычной жизни. Каждый знает, что это такое.

Но слов, чтобы описать невозможное, непредставимое, то, что творили с людьми во время Катастрофы – таких слов не существует. Потому и объяснить это невозможно.
Это отношение круто изменилась после того, как в 1960 году группой израильтян был пойман в Аргентине и привезен в Израиль Адольф Эйхман, отвечавший в Третьем Рейхе за реализацию «окончательного решения еврейского вопроса». Открытый суд над ним длился несколько месяцев. Во время выступления свидетелей и свидетели, и слушатели, случалось, теряли сознание.

С этого времени в израильских школах стали преподавать историю Катастрофы, историю трагедии и героизма еврейского народа.
Постепенно, в противовес «маршам смерти», родилась традиция «маршей жизни», которые приурочивают ко Дню Катастрофы и Героизма, приходящемуся на весну.

«Марш жизни» – это символический проход, длиной около трех километров, делегаций из разный стран между Аушвицем1 и Аушвицем-Биркенау. Все участники, взрослые группы и старшеклассники, одеты в сине-белое, цвета израильского флага.
В нашем марше участвовало около 12 тысяч человек – из Израиля, из разных городов США, из Южной Америки и даже из Австралии.

Выход из ворот Аушвица1.

158.17 КБ
186.70 КБ

Впереди нас маршировала делегация от израильской полиции. 109.29 КБ

Обычные дома у дороги по пути нашего следования. В них жили во время войны и сейчас живут люди. Интересно, что они думают, глядя на наши бело-голубые колонны? 90.93 КБ

Идем вдоль путей. Когда-то здесь шли эшелоны в Аушвиц-Биркенау. 153.39 КБ

Колонну охраняют польские полицейские. 181.73 КБ

Бжезинка, польская деревня. Немцы переименовали ее в Биркенау, и именно здесь построили лагерь Аушвиц 2. 147.11 КБ

В Аушвице-Биркенау, на сцене, построенной между двумя взорванными крематориями, прошла торжественная церемония. 201.79 КБ

Когда мы были Кракове, то на площади Героев Гетто увидели, как несколько стариков, одетых в форму американских войск, что-то рассказывают группам школьников. Эти старики в свое время участвовали в освобождении лагерей: Бухенвальд, Дора-Миттельбау, Флоссенбюрг, Дахау и Маутхаузен. 110.31 КБ

Вот этот замечательный старик, встреченный нами во время посещении Аушвица 1, освобождал Бухенвальд. 234.29 КБ

На церемонии один из них зажег факел памяти. 205.90 КБ
В конце церемонии хазан пропел заупокойную молитву по погибшим. А потом все 12 тысяч участников марша спели израильский гимн «Атиква».

Трудно найти человека, который бы сильнее, чем я, ненавидел любые митинги, официальные церемонии, массовое выражение эмоций и хоровое пение гимнов. Но участвуя в этом «марше жизни», на этой церемонии, поверьте, я была счастлива петь «Атикву» вместе со всеми.

Григорий Померанц. Творчество и нажива

Rambler's Top100

В 1961 г. на XXII съезде КПСС Хрущев сказал: "Коммунистическая партия Советского Союза торжественно заявляет: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!" Построить коммунизм планировалось в течение 20-ти лет. А поскольку Сталин назначил победу коммунизма на 1965 год, то Хрущев сказал, что "к концу 1965 года у нас не будет никаких налогов с населения". В 1985 году Горбачев придумал новую сказку, заявив, что к 2000 году у всех будет собственная квартира. Верил ли он сам в то, что говорил, но многие опять, в который уже раз, поверили.
Григорий Померанц пишет о судьбе эрзац-мифов, сочиненных утопистами по всем правилам их разума; в том числе — теории Маркса, а также о том, что нельзя сводить к извращениям, что она осуществилась в антиутопии Соловков, Воркуты и Колымы.
  

Опубликовано в журнале:
«Знамя» 2009, №1
Григорий Померанц
Творчество и нажива

После XX и XXII съездов, когда рухнул культ Сталина, одновременно рухнула вся пирамида ценностей, на которой держалось советское общество. Вместо живого бога остался уголовник:

Эх, огурчики, помидорчики,
Сталин Кирова убил в коридорчике!

Идеологическую гегемонию захватило армянское радио. В 1962 экскурсоводы, провожавшие автобусы на Рицу, развлекали публику вопросами:

— Можно ли построить коммунизм в Грузии?

— Нельзя, потому что коммунизм не за горами.

— Можно ли построить коммунизм в Дании?

— Можно, но жалко. И т. д. и т. п.

Однако Хрущев в коммунизм верил. И во имя этой веры разорял то, что еще оставалось от крестьянского хозяйства: урезал приусадебные участки, отнимал коров. И на всякий случай перенес дату окончательной победы коммунизма с 1965 года (как установил Сталин) на 1985 год. А в нижних слоях народа держалась поговорка: с этими людьми коммунизма не построишь. С другими людьми, значит, — еще можно.

Все это окончательно рухнуло, когда началась перестройка. Примерно в срок, установленный Хрущевым для торжества коммунизма, пирамиду стали перестраивать, и она превратилась в груду мусора. Наступило (как уже сказал кто-то) время мародеров, почти не прикрывающих свою мерзость. А между тем, идеалы гуманизма вовсе не были личной собственностью Маркса. Маркс только по-своему пересказал их (в одном из томов “Капитала”: “бесконечное развитие богатства человеческой природы как самоцель”).

Мысль Маркса восходит к виконту Шефтсбери и Жан-Жаку Руссо, к просветительской вере в совершенство человеческой природы; а дальше, в глубине веков, маячила Телемская обитель, на воротах которой Рабле написал: “Делай, что хочешь”.

В сознании Рабле, Шефтсбери и Маркса незаметно сохранился Адам, созданный Богом и безгрешный в своих райских кущах. Никто из них не замечал, какие в нем прячутся гены, какие динозавры могут развернуться и развратить любой Теллем, любую планету смешного человека. К этому подбирались только одиночки: Дидро в разговоре с племянником Рамо, Достоевский в “Записках из подполья”. Хотя о генах тогда ничего не слыхали. Достоевский только угадывал чутьем художника, что апокалиптические видения, приходившие к нему в голову, никак не ладятся с его же современным, дробящим умом; что этот современный ум несовместим с чувством Целого, сквозящим в каждой частности. И достаточно одной “бациллы” дробящей логики, чтобы все распалось. Сон прямо кончается этим распадом…

Такова же судьба эрзац-мифов, сочиненных утопистами по всем правилам их разума; в том числе — теории Маркса. И нельзя сводить к извращениям, что она осуществилась в антиутопии Соловков, Воркуты и Колымы.

Что же началось, когда пирамида рухнула? Когда рухнула идея Протагора, что человек — мера всех вещей? Когда рухнула идея Пико делла Мирандолы, что человек, сам по себе, без вдохновения таинственным, непостижимым творческим духом, может достичь любого совершенства?

Осталось созерцание, дошедшее до глубин духовного света. Остались муки богооставленности, терзавшие душу, пока дух творчества снова не наполнит ее. А если душа закрыта для него и даже тоски о нем не чувствует — остается жажда наживы. Нажива денег, дающих власть. Нажива власти, дающей деньги. Или, на худой конец, — недолгий чувственный восторг, водка, героин и смерть. Выбор простой и жесткий: творчество — или нажива со скрытой в ней, как в портрете Дориана Грея, смертью.

Творчество может быть скромным, незаметным: творчество учителя, творчество библиотекаря, работающего с читателем и т.п. Но в любом случае оно требует чуткости, воли, настойчивости, ухода от суеты… А если воли и настойчивости нет, то ленивое большинство тянется назад, к утраченным иллюзиям. К иллюзии светлого будущего или к иллюзии посмертного блаженства. Без понимания, что вечность либо здесь, теперь — или ее нигде нет.

Впрочем, сегодня борются не только эти две большие иллюзии. Есть целые отрасли промышленности, фабрикующие иллюзии-однодневки. Есть иллюзии, вырастающие на самом пути выхода из царства иллюзий. Есть иллюзии свободы, иллюзии любви, иллюзии творчества. Есть (все-таки есть) подлинная глубина — и есть иллюзия глубины. Есть образ соборности как единства, сохраняющего свободу, и есть иллюзия соборности…

И ведь вот в чем дело: нет такой иллюзии, в которой — только иллюзия и ни крошки правды. Даже мираж в пустыне несет в себе кусочек правды в сильно нагретом воздухе, который подхватывает образец издалека и уносит его за сотни верст. Каждый предмет, увиденный глазами, надо еще увидеть умом. И каждую идею, воспринятую умом, надо провести сквозь глубокое сердце, как сквозь рентген, чтобы высветить гиперболы, литоты и прочую фальшь…

Если повернуться к слову “соборность”, то в нем очень много оттенков. Это и простой перевод на русский язык латинского “кафоличность”, вселенскость, только в византийском произношении, а в латинском произношении это католичность; т.е. вселенское католичество… В студенческие годы мне пришлось познакомиться с полемическим трактатом против латинян, то есть католиков, а назывался он “Венец веры кафолической”. И в слове “соборность”, воспринятом в потоке русской традиции, есть такой же антикатолический привкус, есть оттенок разделения, а не собирания, воссоединения, экуменизма.

Но соборность — это не просто собирание. Это собирание свободных, независимых людей, захваченных общим духом, а не принуждением, не загнанных, а именно собранных, не в загоне, а на полной душевной воле. И я думаю, что Хомяков, современник Николая I, отгораживался в слове “соборность” не только от избытка разделения, обособленности в западной культуре, но и от избытка принуждения на Руси. А дальше это слово приобретало разные, прямо противоположные смыслы. В одних устах — подчинение высшим авторитетам (авторитетность которых все менее и менее идет от полноты духа), а в других — диалог, дружеский спор, над которым встает дух общей любви к целостности Истины, к цельности Христа, к единству Троицы.

Я думаю, что спор между Хомяковым и Герценом в сороковые годы XIX в. до какой-то степени укладывался в рамки соборной любви к истине. И лишь понемногу, в полемике стал партийным, обособлявшим западников от славянофилов. Однако это не помешало Герцену снова повернуть к критике Запада. Хотя его “соборность” опиралась на русскую крестьянскую общину и дружески объединялась с польскими католиками, отделенными от русского славянофильства пропастью истории.

Пойдем теперь поближе к современности — к “Вехам”. Сборник этот задумал Михаил Осипович Гершензон, не православный и даже не христианин, исповедник иудаизма, однако глубоко чувствовавший русскую культуру. И условием участия в сборнике он выдвинул совершенную независимость авторов, обязательство не читать друг другу фрагменты, не советоваться друг с другом. Тем не менее, мыслители “Вех” были связаны каким-то общим духом и выразили в сборнике этот общий дух (позволю себе высказать, не доказывая, — дух той “тысячи русских общеевропейцев”, о котором Версилов говорит своему сыну). С самого начала “Вехи” принимают (сперва только немногие), а чаще отвергают — как целое, как верность или как измену лучшим традициям интеллигенции. Примерно на 1040 собраниях за “Вехи” высказалось около 70 аудиторий, а 970 — против. Грубо говоря, 97% против 3% резолюций.

Потом положение изменилось. “Вехи” были признаны воплем из глубины русского духа против политических страстей. Одно выдержало испытание крутого поворота: единство “Вех”. “Вехи” остались собором, сложившимся из мыслей независимых авторов, шагавших каждый по своей тропинке, не оглядываясь на большинство голосов, не боясь остаться изгоями. Соборность “Вех” органически сочеталась с персонализмом. Этот персонализм острее чувствуется в Бердяеве, менее в некоторых других, но в какой-то мере он характерен для всех. Соборность “Вех” персоналистична и рождает диалог, дух которого витает над различием личных реплик.

Только неудача модернизации, неспособность войти в жизнь высоко развитых стран породила лидеров, смешавших западничество и почвенничество в один тотальный клубок, где о диалоге не могло быть и речи, а только монолог отца и учителя. И по мере опоминания от псевдособорности, навязанной страхом, все чаще и чаще вспоминаются слова Достоевского о сильно развитой личности, написанные лет через двадцать после Хомякова, а от нынешних дней за 150 лет. “Сильно развитая личность, вполне уверенная в своем праве быть личностью, не испытывающая за себя никакого страха, не может найти себе никакого другого применения, кроме как отдать себя всю всем, чтобы и другие стали такими же полноправными и свободными личностями…”1

Страна, сложившаяся в византийском культурном кругу и затем, после блуждания в степи, нашедшая себе новое место в западном культурном круге, не может избежать внутреннего диалога. Где мы находим подлинную соборность? В “Вехах”. А где мы находим подлинный персонализм? В тех же “Вехах”. Дух единства и личная окраска реплик сливаются в одно целое. Нельзя зачеркнуть след великого искусства, нашедшего себя в иконах и фресках XIV—XV веков. И нельзя зачеркнуть след великой литературы XIX века, от Пушкина до Чехова, с особым упором на всемирные вершины — Достоевского и Толстого. Необходимость диалога Рублева и Дионисия с Толстым и Достоевским почувствовал впервые Андрей Тарковский. И есть еще одна задача, сформулированная Достоевским в романе “Подросток” (я бегло об этом уже сказал) — преодолеть разобщенность европейских культур и создать культуру “тысячи русских общеевропейцев”, постоянно расширяя круг этого диалога и втягивая в него вершины Дальнего и Среднего Востока.

Эту сверхзадачу надо иметь в виду, решая частные русские проблемы. И пусть еще не родились гении, способные решить ее так, как решали свои задачи гении XV века и гении XIX века; но мы в силах мостить им дорогу. И пусть они превзойдут наши слабые попытки и снова уведут Россию от наживы — к творчеству.
____________

1 Прошу прощения, что цитирую наизусть: нет под руками книги.


© 2001 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал"