April 22nd, 2013

Palestrina

Признак оперы

Виталий Ковалёв

Украинец Виталий Ковалев, знаменитый бас, поющий в Ла Скала и Метрополитен-опере, — о том, как он из дирижера церковного хора превратился в оперную звезду. А также о западной собранности и украинской расхлябанности

Оксана Мамченкова

Еще 20 лет назад скромный дирижер церковного хора в Черкассах Виталий Ковалев и не надеялся, что когда-нибудь будет петь на лучших сценах планеты вроде нью-йоркского театра Метрополитен-опера или миланского Ла Скала. Возможно, этого бы не произошло, не вмешайся в жизнь Ковалева ее величество удача.

Впервые украинскому самородку без высшего музыкального образования повезло в начале 1990-х, когда его пение случайно услышала Рената Грюниг, швейцарская туристка и большая почитательница оперы. Затем потрясенная Грюниг два года уговаривала мэтров Бернской оперы прослушать ее протеже. Ее настойчивость открыла для Ковалева большой музыкальный мир.

Во второй раз ему улыбнулась удача в 1999-м. Будучи к тому моменту солистом небольшой оперной студии при театре швейцарского городка Биль, Ковалев отправил свою запись для участия в самом престижном международном конкурсе для молодых оперных исполнителей — Operaliа. Победа на конкурсе, основанном великим испанским тенором Пласидо Доминго, украинцу не досталась, но и с пустыми руками он не уехал: выступление в финале принесло долгосрочный контракт с менеджерами самого Доминго.

Сегодня Ковалев — востребованный исполнитель, в его репертуаре более 40 ролей, а гастрольный график включает до десяти выступлений в месяц в театрах Европы и США. Критика не скупится на комплименты — американские обозреватели сравнивают его со своим выдающимся соотечественником басом Сэмюэлем Рейми, а русские называют не иначе как новым Борисом Гмырей.

Корреспондент созвонился с Ковалевым, находившимся на гастролях в Лондоне, чтобы поговорить о его истории успеха и украинских исполнителях на Западе.

— Вы уехали из Украины в Швейцарию благодаря какой-то абсолютно кинематографической истории.

— Я дирижировал церковным хором в 1990-х годах. Мы давали небольшие, минут на 45, концерты для туристов в Черкассах. И вот была одна пожилая швейцарка, фрау Рената Грюниг, которая очень любила оперу. Так получилось, что в одном произведении мне приходилось петь вместе с хором. Мое пение ее очень тронуло.

Фрау Грюниг в течение двух лет ходила в Бернский оперный театр и просила, чтобы меня пригласили на прослушивание. Конечно, риск был огромный. Но я занял деньги, купил билет, мне дали визу — все решалось очень быстро.

Когда приехал, в театре был конец сезона, но меня все же прослушали. Сказали, все хорошо, но в хоре места заняты, да и не говорите вы по-немецки. Артистический директор предложил зайти в консерваторию, к профессору Элизабет Глаузер. Я пришел туда к ней, начал петь арию, она оборвала меня после второй фразы и отправила за документами на поступление.
Через пять-шесть месяцев [нужно было лететь] на экзамены, сдавать весь курс консерватории, все по-немецки. Когда я все это просмотрел, мягко говоря, немножко струхнул. Но раз уж начал, надо пробиваться до конца. Все выучил, сдал.

Первые два месяца фрау Грюниг помогала с квартирой. Но для меня это было ужасно, не привык к помощи. Подумал тогда, что единственная возможность — самому найти работу. В Берне есть две большие центральные улицы. И я просто пошел — думаю, буду заходить налево и направо, в магазины, рестораны [и спрашивать о работе]. Но везде был отказ. И уже перед вокзалом случайно увидел магазинчик по пошиву и продаже ортопедической обуви. Его шеф дал мне заготовку, инструменты и говорит, мол, делай. Ну, я сделал, он посмотрел и сказал: «Завтра в 7:15 на работу». Так я по десять часов в день работал в магазине и еще учился.

Когда поступил в аспирантуру, мой педагог попросила прослушаться на параллельную учебу в оперную студию при театре в городе Биле. Меня взяли. По окончании аспирантуры загрузили по полной программе. Так я начал свою певческую карьеру.

— Какие ключевые факторы помогли вам стать востребованным в Европе и Америке исполнителем?

— Если бог дал талант, то надо стараться, проявлять упорность. Мой профессор иногда мне говорила: «Тебе бог голос в глотку выстрелил [наградил голосом], так, пожалуйста, работай». Ведь тут [нужно было] учить немецкий, а помимо немецкого, в  совершенстве петь на сцене на итальянском, французском или английском.

Со временем у меня сложились хорошие отношения с моим педагогом, мы понимали друг друга с полуслова. Мне кажется, это один из тех факторов, которые необходимы.

Потом стыд, обычный человеческий стыд: если я прекращу, а человек, Рената Грюниг, эта пожилая женщина, верила в меня, помогала, делала для меня визы. Это, конечно, тоже иногда заставляло закрыть вовремя рот и промолчать, и стерпеть, а дальше идти учить, стараться делать на том уровне, который возможен, на 100%.

— Существуют ли различия в подготовке или стиле у исполнителей — выходцев из тех или иных стран?

— Мне кажется, да. Я сам, без малейшего опыта учебы в России или Украине, сразу столкнулся с западной политикой в консерваториях, где тебя никто не просит — ты должен прийти подготовленный. Не подготовился — это твои проблемы. Особенно когда ты один и тебе папа не оплачивает квартиру и не стоит за спиной, а мама [не ждет] с одеждой или горячим обедом. Насколько я знаю, в Швейцарии так, в Америке.

Но однажды я встретился со студентами, которые учились в России или в Украине. И пианисты, помогавшие этим певцам, рассказывали, что у них совсем другой подход. Пианисту нужно буквально сидеть с певцом и все разучивать. И некоторых певцов это балует. Когда они такие избалованные, со слишком большими запросами, расхлябанность передается в партию, в то, что он или она исполняет. А потом расхлябанность переходит в профессиональную привычку и со временем очень мешает карьере.

— У украинских оперных артистов есть какая-то оформившаяся репутация на Западе?

— Конечно. Это и раньше было, и есть сейчас. Первый пример — сейчас я в Лондоне пою с Людой Монастырской, солисткой киевской оперы.

Когда я пел в Ла Скала, люди подходили после спектакля, поздравляли, спрашивали, откуда я. Я говорил, что из Украины, и слышал в ответ: «А, ну теперь ясно, откуда голоса такие».

— На какие гонорары может рассчитывать успешный оперный исполнитель?

— Сумму я не могу назвать, потому что все зависит от певца и от его имени, его профессионализма на сцене, как он заполняет зал. Но особенно тяжело сейчас говорить о каких-то гонорарах, потому что театры во многих странах переживают огромные финансовые проблемы. И это не только Италия, где некоторые театры просто пришлось закрыть. Это еще Америка, где директорам театров приходилось обращаться к певцам (так как контракты заключаются на два-три года вперед, когда никто не ожидает кризиса) с просьбой пойти на уступки.

Но в Америке проще, потому что там в основном доход спонсорский. В Европе [спонсирование театров] не пользуется такой популярностью. В Италии, Германии правительство или городская власть снабжает культуру.

— За происходящим на украинских сценах следите? Репертуар украинских театров сильно отличается от, скажем, репертуара Метрополитен-оперы отсутствием постановок опер западных композиторов ХХ века. Как думаете, почему?

— Театры зависят от посещаемости. Мне кажется, в каждой стране есть часть публики, которая очень любит модерную музыку, хочет видеть ее. Но в одной стране таких людей больше, в другой — меньше. И директору театра надо решиться, ведь возникнут финансовые проблемы. Потому что те люди, которые любят модерную музыку, придут раз, два, но они не смогут заполнить залы на всех спектаклях.

— Какие последние тенденции главных сцен мира?

— Если смотреть по странам, то в Италии часто отдают предпочтение [Джузеппе] Верди, это их композитор. В Германии стараются как-то уравновесить, дать больше модерной музыки, а также немецких композиторов, того же [Рихарда] Вагнера. Ну   а если какая-то опера не удалась, то, как палочка-выручалочка, — Верди.

Была тенденция, когда режиссеры хотели выдумать что-то новое, модерное, но под музыку того же Верди. Это не всегда нравилось публике. Например, с конца 1990-х и где-то до 2005-го были продукции, где я сталкивался с модернизмом, который не всегда оправдывался.

— Вы себя кем сейчас чувствуете — украинцем, швейцарцем или гражданином мира?

— Это хороший вопрос, потому что я кругом и нигде. Мне кажется, такое чувство подвластно каждому человеку, кто долгое время [находится] в дороге.

Источник: Корреспондент, № 14 (553)12 апреля 2013