June 12th, 2013

Palestrina

Последнее письмо еврейской матери сыну (стр. 1)

На титульном листе, одного из лучших произведений XX века, романа «Жизнь и судьба», вышедшего в свет через 20 лет после смерти его автора писателя Василия Гроссмана есть посвящение: «Моей матери Екатерине Савельевне Гроссман».

(Екатерина Савельевна была расстреляна вместе с другими евреями в Романовке 15 сентября 1941 года, в ходе одной из фашистских операций по уничтожению еврейского населения).
«Последнее письмо еврейской матери сыну» было опубликовано в романе, как адресованное одному из героев Виктору Штруму его матерью Анной Семеновной. Это письмо стало маленьким литературным шедевром и одной из самых ярких страниц романа «Жизнь и судьба».

________________________

Витя, я уверена, мое письмо дойдёт до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто. Твой ответ я никогда не получу, меня не будет. Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни.

Людей, Витя, трудно понять по-настоящему... Седьмого июля немцы ворвались в город. В городском саду радио передавало последние известия. Я шла из поликлиники после приема больных и остановилась послушать. Дикторша читала по-украински статью о боях. Я услышала отдалённую стрельбу, потом через сад побежали люди. Я пошла к дому и всё удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались!» Я сказала: «Не сейте панику». Накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде. Он рассердился: «Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли»… Словом, это были немцы. Всю ночь соседи ходили друг к другу, спокойней всех были малые дети да я. Решила — что будет со всеми, то будет и со мной. Вначале я ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось ещё раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза. А я потом подумала — ведь счастье, что ты в безопасности. Под утро я заснула и, когда проснулась, почувствовала страшную тоску. Я была в своей комнате, в своей постели, но ощутила себя на чужбине, затерянная, одна. Этим же утром мне напомнили забытое за годы советской власти, что я еврейка. Немцы ехали на грузовике и кричали: «Juden kaputt!» А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: «Слава Богу, жидам конец». Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках. Соседка моя, вдова, у неё девочка 6 лет, Алёнушка, синие, чудные глаза, я тебе писала о ней когда-то, зашла ко мне и сказала: «Анна Семеновна, попрошу вас к вечеру убрать вещи, я переберусь в Вашу комнату». «Хорошо, я тогда перееду в вашу» — сказала я. Она ответила: «Нет, вы переберетесь в каморку за кухней». Я отказалась, там ни окна, ни печки. Я пошла в поликлинику, а когда вернулась, оказалось: дверь в мою комнату взломали, мои вещи свалили в каморке. Соседка мне сказала: «Я оставила у себя диван, он всё равно не влезет в вашу новую комнатку». Удивительно, она кончила техникум, и покойный муж её был славный и тихий человек, бухгалтер в Укоопспилке. «Вы вне закона» — сказала она таким тоном, словно ей это очень выгодно. А её дочь Аленушка сидела у меня весь вечер, и я ей рассказывала сказки. Это было моё новоселье, и она не хотела идти спать, мать её унесла на руках. А затем, Витенька, поликлинику нашу вновь открыли, а меня и ещё одного врача-еврея уволили. Я попросила деньги за проработанный месяц, но новый заведующий мне сказал: «Пусть вам Сталин платит за то, что вы заработали при советской власти, напишите ему в Москву». Санитарка Маруся обняла меня и тихонько запричитала: «Господи, Боже мой, что с вами будет, что с вами всеми будет...» И доктор Ткачев пожал мне руку. Я не знаю, что тяжелей: злорадство или жалостливые взгляды, которыми глядят на подыхающую, шелудивую кошку. Не думала я, что придётся мне всё это пережить.

Многие люди поразили меня. И не только тёмные, озлобленные, безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, что он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это — ведь эти слова его пачкают. И на том же собрании, сколько клеветы на евреев было... Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались. И, знаешь, в моём сознании с царских времен антисемитизм связан с квасным патриотизмом людей из «Союза Михаила Архангела». А здесь я увидела, — те, что кричат об избавлении России от евреев, унижаются перед немцами, по-лакейски жалки, готовы продать Россию за тридцать немецких сребреников. А тёмные люди из пригорода ходят грабить, захватывают квартиры, одеяла, платья; такие, вероятно, убивали врачей во время холерных бунтов. А есть душевно вялые люди, они поддакивают всему дурному, лишь бы их не заподозрили в несогласии с властями. Ко мне беспрерывно прибегают знакомые с новостями, глаза у всех безумные, люди, как в бреду. Появилось странное выражение — «перепрятывать вещи». Кажется, что у соседа надежней. Перепрятывание вещей напоминает мне игру. Вскоре объявили о переселении евреев, разрешили взять с собой 15 килограммов вещей. На стенах домов висели жёлтенькие объявленьица — «Всем жидам предлагается переселиться в район Старого города не позднее шести часов вечера 15 июля 1941 года. Не переселившимся — расстрел».

Ну вот, Витенька, собралась и я. Взяла я с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне когда-то подарил, ложку, нож, две тарелки. Много ли человеку нужно? Взяла несколько инструментов медицинских. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди Давида, и ту, где ты с папой снят, томик Пушкина, «Lettres de Mon moulin», томик Мопассана, где «One vie», словарик, взяла Чехова, где «Скучная история» и «Архиерей». Вот и, оказалось, что я заполнила всю свою корзинку. Сколько я под этой крышей тебе писем написала, сколько часов ночью проплакала, теперь уж скажу тебе, о своем одиночестве. Простилась с домом, с садиком, посидела несколько минут под деревом, простилась с соседями. Странно устроены некоторые люди. Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмёт себе стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали. Попросила соседей Басанько, если после войны ты приедешь узнать обо мне, пусть расскажут поподробней и мне обещали. Тронула меня собачонка, дворняжка Тобик, последний вечер как-то особенно ласкалась ко мне. Если приедешь, ты её покорми за хорошее отношение к старой жидовке. Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзину до Старого города, неожиданно пришел мой пациент Щукин, угрюмый и, как мне казалось, чёрствый человек. Он взялся понести мои вещи, дал мне триста рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде. Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До войны он лечился у меня, и если бы мне предложили перечислить людей с отзывчивой, чистой душой, — я назвала бы десятки имен, но не его. Знаешь, Витенька, после его прихода я снова почувствовала себя человеком, значит, ко мне не только дворовая собака может относиться по-человечески. Он рассказал мне, что в городской типографии печатается приказ, что евреям запрещено ходить по тротуарам. Они должны носить на груди жёлтую лату в виде шестиконечной звезды. Они не имеют права пользоваться транспортом, банями, посещать амбулатории, ходить в кино, запрещается покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи, исключая картошку. Покупки на базаре разрешается делать только после шести часов вечера (когда крестьяне уезжают с базара). Старый город будет обнесён колючей проволокой, и выход за проволоку запрещён, можно только под конвоем на принудительные работы. При обнаружении еврея в русском доме хозяину — расстрел, как за укрытие партизана. Тесть Щукина, старик-крестьянин, приехал из соседнего местечка Чуднова и видел своими глазами, что всех местных евреев с узлами и чемоданами погнали в лес, и оттуда в течение всего дня доносились выстрелы и дикие крики, ни один человек не вернулся. А немцы, стоявшие на квартире у тестя, пришли поздно вечером — пьяные, и ещё пили до утра, пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты. Не знаю, случайный ли это произвол или предвестие ждущей и нас судьбы? Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто. Я шла по городу, в котором проработала 20 лет. Сперва мы шли по пустынной Свечной улице. Но когда мы вышли на Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто. Улица стала белой от узлов, от подушек. Больных вели под руки. Парализованного отца доктора Маргулиса несли на одеяле. Один молодой человек нёс на руках старуху, а за ним шли жена и дети, нагруженные узлами. Заведующий магазином бакалеи Гордон, толстый, с одышкой, шёл в пальто с меховым воротником, а по лицу его тёк пот. Поразил меня один молодой человек, он шёл без вещей, подняв голову, держа перед собой раскрытую книгу, с надменным и спокойным лицом. Но сколько рядом было безумных, полных ужаса. Шли мы по мостовой, а на тротуарах стояли люди и смотрели. Одно время я шла с Маргулисами и слышала сочувственные вздохи женщин. А над Гордоном в зимнем пальто смеялись, хотя, поверь, он был ужасен, не смешон. Видела много знакомых лиц. Одни слегка кивали мне, прощаясь, другие отворачивались. Мне кажется, в этой толпе равнодушных глаз не было; были любопытные, были безжалостные, но несколько раз я видела заплаканные глаза.

Я посмотрела — две толпы, евреи в пальто, шапках, женщины в тёплых платках, а вторая толпа на тротуаре одета по-летнему. Светлые кофточки, мужчины без пиджаков, некоторые в вышитых украинских рубахах. Мне показалось, что для евреев, идущих по улице, уже и солнце отказалось светить, они идут среди декабрьской ночной стужи. У входа в гетто я простилась с моим спутником, он мне показал место у проволочного заграждения, где мы будем встречаться. Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что почувствую ужас. Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет. Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи. В этом загоне все носят печать, поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжёт мою душу эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. От этого мне стало легче. Я поселилась вместе со своим коллегой, доктором-терапевтом Шперлингом, в мазаном домике из двух комнатушек. У Шперлингов две взрослые дочери и сын, мальчик лет двенадцати. Я подолгу смотрю на его худенькое личико и печальные большие глаза. Его зовут Юра, а я раза два называла его Витей, и он меня поправлял: «Я Юра, а не Витя». Как различны характеры людей! Шперлинг в свои пятьдесят восемь лет полон энергии. Он раздобыл матрацы, керосин, подводу дров. Ночью внесли в домик мешок муки и полмешка фасоли. Он радуется всякому своему успеху, как молодожён. Вчера он развешивал коврики. Ничего, ничего, все переживём, — повторяет он — главное, запастись продуктами и дровами. Он сказал мне, что в гетто следует устроить школу. Он даже предложил мне давать Юре уроки французского языка и платить за урок тарелкой супа. Я согласилась. Жена Шперлинга, толстая Фанни Борисовна, вздыхает: «Всё погибло, мы погибли». Но при этом, следит, чтобы её старшая дочь Люба, доброе и милое существо, не дала кому-нибудь горсть фасоли или ломтик хлеба. А младшая, любимица матери, Аля — истинное исчадие ада: властная, подозрительная, скупая. Она кричит на отца, на сестру. Перед войной она приехала погостить из Москвы и застряла. Боже мой, какая нужда вокруг! Если бы те, кто говорят о богатстве евреев и о том, что у них всегда накоплено на чёрный день, посмотрели на наш Старый город. Вот он и пришёл, чёрный день, чернее не бывает. Ведь в Старом городе не только переселённые с 15 килограммами багажа, здесь всегда жили ремесленники, старики, рабочие, санитарки. В какой ужасной тесноте жили они и живут. Как едят! Посмотрел бы ты на эти полуразваленные, вросшие в землю хибарки. Витенька, здесь я вижу много плохих людей — жадных, трусливых, хитрых, даже готовых на предательство. Есть тут один страшный человек, Эпштейн, попавший к нам из какого-то польского городка. Он носит повязку на рукаве и ходит с немцами на обыски, участвует в допросах, пьянствует с украинскими полицаями, и они посылают его по домам вымогать водку, деньги, продукты. Я раза два видела его — рослый, красивый, в франтовском кремовом костюме, и даже жёлтая звезда, пришитая к его пиджаку, выглядит, как жёлтая хризантема.

Но я хочу тебе сказать и о другом. Я никогда не чувствовала себя еврейкой. С детских лет я росла в среде русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда-то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала. А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви. Она напоминает мне мою любовь к тебе, дорогой сынок. Я хожу к больным на дом. В крошечные комнатки втиснуты десятки людей: полуслепые старики, грудные дети, беременные. Я привыкла в человеческих глазах искать симптомы болезней — глаукомы, катаракты. Я теперь не могу так смотреть в глаза людям, — в глазах я вижу лишь отражение души. Хорошей души, Витенька! Печальной и доброй, усмехающейся и обречённой, побеждённой насилием и в то же время торжествующей над насилием. Сильной, Витя, души! Если бы ты слышал, с каким вниманием старики и старухи расспрашивают меня о тебе. Как сердечно утешают меня люди, которым я ни на что не жалуюсь, люди, чьё положение ужасней моего. Мне иногда кажется, что не я хожу к больным, а, наоборот, народный добрый врач лечит мою душу. А как трогательно вручают мне за лечение кусок хлеба, луковку, горсть фасоли. Поверь, Витенька, это не плата за визиты! Когда пожилой рабочий пожимает мне руку и вкладывает в сумочку две-три картофелины и говорит: «Ну, ну, доктор, я вас прошу», у меня слёзы выступают на глазах. Что-то в этом такое есть чистое, отеческое, доброе, не могу словами передать тебе это. Я не хочу утешать тебя тем, что легко жила это время. Ты удивляйся, как моё сердце не разорвалось от боли. Но не мучься мыслью, что я голодала, я за все это время ни разу не была голодна. И ещё — я не чувствовала себя одинокой. Что сказать тебе о людях, Витя? Люди поражают меня хорошим и плохим. Они необычайно разные, хотя все переживают одну судьбу. Но, представь себе, если во время грозы большинство старается спрятаться от ливня, это ещё не значит, что все люди одинаковы. Да и прячется от дождя каждый по-своему... Доктор Шперлинг уверен, что преследования евреев временные, пока война. Таких, как он, немало, и я вижу, чем больше в людях оптимизма, тем они мелочней, тем эгоистичней. Если во время обеда приходит кто-нибудь, Аля и Фанни Борисовна немедленно прячут еду. Ко мне Шперлинги относятся хорошо, тем более что я ем мало и приношу продуктов больше, чем потребляю. Но я решила уйти от них, они мне неприятны. Подыскиваю себе уголок. Чем больше печали в человеке, чем меньше он надеется выжить, тем он шире, добрее, лучше. Беднота, жестянщики, портняги, обречённые на гибель, куда благородней, шире и умней, чем те, кто ухитрились запасти кое-какие продукты. Молоденькие учительницы, чудик-старый учитель и шахматист Шпильберг, тихие библиотекарши, инженер Рейвич, который беспомощней ребенка, но мечтает вооружить гетто самодельными гранатами — что за чудные, непрактичные, милые, грустные и добрые люди. Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она — бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт. Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону. Здесь пришли две женщины из местечка и рассказывают то же, что рассказывал мне мой друг. Немцы в округе уничтожают всех евреев, не щадя детей, стариков. Приезжают на машинах немцы и полицаи и берут несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем через два-три дня немцы гонят еврейское население к этим рвам и расстреливают всех поголовно. Всюду в местечках вокруг нашего города вырастают эти еврейские курганы. В соседнем доме живёт девушка из Польши. Она рассказывает, что там убийства идут постоянно, евреев вырезают всех до единого, и евреи сохранились лишь в нескольких гетто — в Варшаве, в Лодзи, Радоме. И когда я всё это обдумала, для меня стало совершенно ясно, что нас здесь собрали не для того, чтобы сохранить, как зубров в Беловежской пуще, а для убоя. По плану дойдёт и до нас очередь через неделю, две. Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: «Если будете систематически промывать лекарством глаза, то через две-три недели выздоровеете». Я наблюдаю старика, которому можно будет через полгода-год снять катаракту. Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению. А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые, развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и всё новые, новые люди подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день. Вот так оно происходит — люди продолжают жить. У нас тут даже недавно была свадьба. Слухи рождаются десятками. То, задыхаясь от радости, сосед сообщает, что наши войска перешли в наступление и немцы бегут. То вдруг рождается слух, что советское правительство и Черчилль предъявили немцам ультиматум, и Гитлер приказал не убивать евреев. То сообщают, что евреев будут обменивать на немецких военнопленных. Оказывается, нигде нет столько надежд, как в гетто. Мир полон событий, и все события, смысл их, причина, всегда одни — спасение евреев. Какое богатство надежды! А источник этих надежд один — жизненный инстинкт, без всякой логики сопротивляющийся страшной необходимости погибнуть нам всем без следа. И вот смотрю и не верю: неужели все мы — приговорённые, ждущие казни? Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники — все работают. Открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома. Сохнет белье, идёт стирка, готовится обед, дети ходят с 1 сентября в школу, и матери расспрашивают учителей об отметках ребят. Старик Шпильберг отдал в переплёт несколько книг. Аля Шперлинг занимается по утрам физкультурой, а перед сном наворачивает волосы на папильотки, ссорится с отцом, требует себе какие-то два летних отреза. И я с утра до ночи занята — хожу к больным, даю уроки, штопаю, стираю, готовлюсь к зиме, подшиваю вату под осеннее пальто. Я слушаю рассказы о карах, обрушившихся на евреев. Знакомую, жену юрисконсульта, избили до потери сознания за покупку утиного яйца для ребенка. Мальчику, сыну провизора Сироты, прострелили плечо, когда он пробовал пролезть под проволокой и достать закатившийся мяч. А потом снова слухи, слухи, слухи. Вот и не слухи. Сегодня немцы угнали восемьдесят молодых мужчин на работы, якобы копать картошку, и некоторые люди радовались - сумеют принести немного картошки для родных. Но я поняла, о какой картошке идет речь.

Ночь в гетто — особое время, Витя. Знаешь, друг мой, я всегда приучала тебя говорить мне правду, сын должен всегда говорить матери правду. Но и мать должна говорить сыну правду. Не думай, Витенька, что твоя мама — сильный человек. Я — слабая. Я боюсь боли и трушу, садясь в зубоврачебное кресло. В детстве я боялась грома, боялась темноты. Старухой я боялась болезней, одиночества, боялась, что, заболев, не смогу работать, сделаюсь обузой для тебя и ты мне дашь это почувствовать. Я боялась войны. Теперь по ночам, Витя, меня охватывает ужас, от которого леденеет сердце. Меня ждёт гибель. Мне хочется звать тебя на помощь. Когда-то ты ребенком прибегал ко мне, ища защиты. И теперь в минуты слабости мне хочется спрятать свою голову на твоих коленях, чтобы ты, умный, сильный, прикрыл её, защитил. Я не только сильна духом, Витя, я и слаба. Часто думаю о самоубийстве, но я не знаю, слабость, или сила, или бессмысленная надежда удерживают меня. Но хватит. Я засыпаю и вижу сны. Часто вижу покойную маму, разговариваю с ней. Сегодня ночью видела во сне Сашеньку Шапошникову, когда вместе жили в Париже. Но тебя, ни разу не видела во сне, хотя всегда думаю о тебе, даже в минуты ужасного волнения. Просыпаюсь, и вдруг этот потолок, и я вспоминаю, что на нашей земле немцы, я прокажённая, и мне кажется, что я не проснулась, а, наоборот, заснула и вижу сон. Но проходит несколько минут, я слышу, как Аля спорит с Любой, чья очередь отправиться к колодцу, слышу разговоры о том, что ночью на соседней улице немцы проломили голову старику. Ко мне пришла знакомая, студентка педтехникума, и позвала к больному. Оказалось, она скрывает лейтенанта, раненного в плечо, с обожжённым глазом. Милый, измученный юноша с волжской, окающей речью. Он ночью пробрался за проволоку и нашел приют в гетто. Глаз у него оказался повреждён несильно, я сумела приостановить нагноение. Он много рассказывал о боях, о бегстве наших войск, навёл на меня тоску. Хочет отдохнуть и пойти через линию фронта. С ним пойдут несколько юношей, один из них был моим учеником. Ох, Витенька, если б я могла пойти с ними! Я так радовалась, оказывая помощь этому парню, мне казалось, вот и я участвую в войне с фашизмом. Ему принесли картошки, хлеба, фасоли, а какая-то бабушка связала ему шерстяные носки.

Сегодня день наполнен драматизмом. Накануне Аля через свою русскую знакомую достала паспорт умершей в больнице молодой русской девушки. Ночью Аля уйдёт. И сегодня, мы узнали от знакомого крестьянина, проезжавшего мимо ограды гетто, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в четырех верстах от города, возле аэродрома, по дороге на Романовку. Запомни, Витя, это название, там ты найдёшь братскую могилу, где будет лежать твоя мать. Даже Шперлинг понял всё, весь день бледен, губы дрожат, растерянно спрашивает меня: «Есть ли надежда, что специалистов оставят в живых?» Действительно, рассказывают, в некоторых местечках лучших портных, сапожников и врачей не подвергли казни. И всё же вечером Шперлинг позвал старика-печника, и тот сделал тайник в стене для муки и соли. И я вечером с Юрой читала «Lettres de mon moulin». Помнишь, мы читали вслух мой любимый рассказ «Les vieux» и переглянулись с тобой, рассмеялись, и у обоих слёзы были на глазах. Потом я задала Юре уроки на послезавтра. Так нужно. Но какое щемящее чувство у меня было, когда я смотрела на печальное личико моего ученика, на его пальцы, записывающие в тетрадку номера заданных ему параграфов грамматики. И сколько этих детей: чудные глаза, тёмные кудрявые волосы, среди них есть, наверное, будущие учёные, физики, медицинские профессора, музыканты, может быть, поэты. Я смотрю, как они бегут по утрам в школу, не по-детски серьезные, с расширенными трагическими глазами. А иногда они начинают возиться, дерутся, хохочут, и от этого на душе не веселей, а ужас охватывает. Говорят, что дети наше будущее, но что скажешь об этих детях? Им не стать музыкантами, сапожниками, закройщиками. И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир бородатых озабоченных папаш, ворчливых бабушек, создательниц медовых пряников, гусиных шеек, мир свадебных обычаев, поговорок, субботних праздников уйдет навек в землю. И после войны жизнь снова зашумит, а нас не будет. Мы исчезнем, как исчезли ацтеки. Крестьянин, который привёз весть о подготовке могил, рассказывает, что его жена ночью плакала, причитала: «Они и шьют, и сапожники, и кожу выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают... Что ж это будет, когда их всех поубивают?» И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет: «Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух. В субботний вечер его старуха сидела на скамейке, а возле неё играли дети». А второй собеседник скажет: «А вон под той старой грушей-кислицей обычно сидела докторша, забыл её фамилию. Я у неё когда-то лечил глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с книжкой». Так оно будет, Витя. Как будто страшное дуновение прошло по лицам, все почувствовали, что приближается срок.

Витенька, я хочу сказать тебе... нет, не то, не то. Витенька, я заканчиваю свое письмо и отнесу его к ограде гетто и передам своему другу. Это письмо нелегко оборвать, оно — мой последний разговор с тобой, и, переправив письмо, я окончательно ухожу от тебя, ты уж никогда не узнаешь о последних моих часах. Это наше самое последнее расставание. Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью. По ночам я вспоминала тебя, твою детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твоё первое письмо, первый школьный день. Всё, всё вспоминала от первых дней твоей жизни до последней весточки от тебя, телеграммы, полученной 30 июня. Я закрывала глаза, и мне казалось - ты заслонил меня от надвигающегося ужаса, мой друг. А когда я вспоминала, что происходит вокруг, я радовалась, что ты не возле меня - пусть ужасная судьба минет тебя.
Витя, я всегда была одинока. В бессонные ночи я плакала от тоски. Ведь никто не знал этого. Моим утешением была мысль о том, что я расскажу тебе о своей жизни. Расскажу, почему мы разошлись с твоим папой, почему такие долгие годы я жила одна. И я часто думала, - как Витя удивится, узнав, что мама его делала ошибки, безумствовала, ревновала, что её ревновали, была такой, как все молодые. Но моя судьба - закончить жизнь одиноко, не поделившись с тобой. Иногда мне казалось, что я не должна жить вдали от тебя, слишком я тебя любила. Думала, что любовь даёт мне право быть с тобой на старости. Иногда мне казалось, что я не должна жить вместе с тобой, слишком я тебя любила.

Ну, enfin... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя, кто стал для тебя ближе матери. Прости меня. С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе?

Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, её никто не в силах убить.

Витенька... Вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе. Живи, живи, живи вечно...

Мама.
________________________


Palestrina

Последнее письмо еврейской матери сыну (стр. 2)

Все годы, прошедшие со дня гибели Екатерины Савельевны, Василий Гроссман тосковал по матери, ему не хватало ее любви, ее ласковых слов. Через девять лет после гибели матери (в 1950 году) и через двадцать лет (в 1961 году, после изъятия КГБ его романа «Жизнь и судьба») он пишет Екатерине Савельевне письма, доверяет бумаге свою неутихающую боль, свою тоску. Вот несколько фрагментов из этих писем:

«Я плачу над письмами — потому что в них ты — твоя доброта, чистота, твоя горькая, горькая жизнь, твоя справедливость, благородство, твоя любовь ко мне, твоя забота о людях, твой чудный ум.

Я ничего не боюсь, потому что твоя любовь со мной и потому что моя любовь вечно с тобой» (1961 год).

Первая книга дилогии «Жизнь и судьба» роман «За правое дело»:

«...Где-то в глубине души постоянно ощущал он спокойный, грустный свет, сопутствующий ему всю жизнь, — любовь матери» (ч. 1, гл. 32). «Ночью ему приснилось, что он вошел в какую-то комнату, подошел к креслу, казалось еще хранящему тепло сидевшего в нем недавно человека. Комната была пустой, видно жильцы внезапно вышли из нее среди ночи. Он долго смотрел наполусвесившийся с кресла платок — и вдруг понял, что в этом кресле спала его мать. Сейчас оно стояло пустым в пустой комнате» (ч. 1, гл. 36). Как видно будет из дальнейшего, этот сон приснился самому Василию Гроссману на фронте в сентябре 1941 года. «Он угадывал ужас обреченных уничтожению беспомощных людей, согнанных за колючую проволоку гетто, когда его воображение дорисовывало картину последних минут Анны Семеновны в день массовой казни <...> когда он с безжалостным упорством заставлял себя мерить страдание матери, стоящей в толпе женщин и детей над ямой перед дулом эсэсовского автомата, ужасное по силе чувство...» (ч. 2, гл. 46).

Роман Василия Гросмана «Жизнь и судьба» оценивается многими как «"Война и мир“ двадцатого века», как из-за прямого влияния романа Толстого на Гроссмана, так и по своему значению. Центральная идея произведения заключается в том, что проявления человечности, происходящие в тоталитарном обществе, вопреки давлению такого общества, являются высшей ценностью.

923060_412145588884358_1348104084_n
На фото: Василий Гроссман с матерью. Архив Яд Вашем, 3125/1

________________________

Валерия Иваненко выложила это письмо на своей странице в Facebook'е, чем вызвала немалую полемику. Полностью разделяя позицию Валерии, хотел бы привести наиболее интересные, на мой взгляд, комментарии. Поскольку Валерия ответила на некоторые из них, то я переставил их местами, чтобы рельефнее обозначить диалог. Также исправил некоторые грамматические ошибки, неизбежные в чате. Стиль и некоторые слова оставил без изменений. Надеюсь, смысл от моего вторжения не пострадал. — dem_2011.

Комментарии

Валерия Иваненко - комменты

Sergey Sabsay:
Данный текст — всё-таки из «Жизни и судьбы», письмо Виктору Штруму его матери, Анны Семёновны. Насколько он повторяет реальное письмо?

Валерия Иваненко:
Свой роман «Жизнь и судьба» Василий Гроссман посвятил своей матери. Это ее история была отражена в романе. Это письмо, насколько мне известно, упоминается писателем и историком Энтони Бивором, который перевел на английский язык военные дневники Гроссмана, как подлинное письмо писателю, написанное его матерью, незадолго до расстрела.

Вероника Долина:
Вчера разбирали тут неравнодушные люди и переписку Гроссмана с матерью. Маленькое наше исследование показало, что литературный текст очень близок к оригиналу...

Anatol Plahotnuk:
Человека жаль! Это не письмо еврейской матери,просто письмо матери,попавшей в страшное испытание...
Если быть справедливыми,то в Белоруссии каратели сожгли целые села, и ни одного письма оттуда не дошло... Есть человеческая трагедия,не приоритет одной расы перед остальными... Ничего личного...

Валерия Иваненко:
Анатолий! Я не очень поняла Ваш комментарий относительно Белоруссии. Возможно, Вы знаете не все. Позволю себе уточнить. За годы войны на территории Беларуси было уничтожено более 2 млн. 200 тыс. мирных жителей и военнопленных из них более 800 тысяч евреев. (Вопрос об отсутствии писем я оставляю без комментариев). Львовское и Минское гетто были самыми многочисленными на территории СССР (в Минском гетто, только за один день 21 октября 1943 года, было уничтожено около 100 тысяч человек!)
Планы по «окончательному решению еврейского вопроса» никогда не афишировалось, и мало кто (в том числе и будущие жертвы) мог поверить, что в XX веке такое возможно. И, тем не менее, число 6 миллионов евреев Европы, которые стали жертвами Шоа закреплено в приговорах Нюрнбергского трибунала. Еврейские общины уничтожались целиком. Согласно германским данным времён войны, на основании которых, с учётом демографических последствий расовой политики нацистов (падение рождаемости преследуемых евреев и уничтожение детей), общие потери еврейского народа составили примерно восемь миллионов человек. Уничтожали не только людей. Была уничтожена уникальная местная еврейская культура, которая веками была неотъемлемой частью культуры Восточной Европы. Уничтожалась даже сама память о ней. То, что уничтожение было плановым, подтверждают многочисленные документы немецких архивов, касающиеся, например, «Нюрнбергского закона», «Хрустальной ночи», «Операция Рейнхард» и т. д. В отношении лиц именно еврейской национальности фашисты разработали и успешно применили следующую схему:
• концентрация еврейского населения в крупных городских районах — гетто;
• отделение их от нееврейского населения — сегрегация;
• полное вытеснение евреев из всех сфер общественной жизни;
• конфискация их имущества, вытеснение евреев из всех сфер экономической жизни и разорение;
• доведение евреев до состояния, когда рабский физический труд станет единственной возможностью для выживания.
В Прибалтике, Украине, Белоруссии на окраинах городов и сел, под т. н. «ямы» были приспособлены естественные овраги, куда сгоняли и расстреливали мужчин, женщин, детей. В гетто восточной Европы уничтожались евреи Германии, Франции, Голландии, Бельгии… Непосредственное участие в уничтожении принимали не только фашисты из Einsatzgruppen СС, но и украинские, прибалтийские, румынские коллаборационисты. Но история, слава Богу, знает немало историй, когда местные жители не еврейской национальности, спасали евреев, рискуя и свободой, и собственной жизнью. Честь, хвала и низкий поклон этим людям.
Да, Вторая мировая война стала колоссальной трагедией для людей разных национальностей. Но, ни один народ не уничтожался с такой циничной методичностью. Не признавать это, по меньшей мере, нечестно. А «Письмо еврейской матери сыну» — это уникальный человеческий документ, содержание которого не может не тронуть душу любого нормального человека.

Марк Болдырев:
Это не совсем так. Был ещё один народ, который подвергался точно такому же именно «расовому» уничтожению — цыгане. И, тут надо отметить, что мистические причины этого были те же, что и в отношении евреев: контрарийское положение в расовой системе Блаватской, Гвидо фон Листа и Г. Вирта.

Валерия Иваненко:
Да, Марк. Это еще одна страшная трагедия Второй мировой войны. Количество уничтоженных цыган составляет несколько сот тысяч человек. Согласно планов Третьего Рейха эта национальность также подлежала уничтожению. Своим предыдущим комментарием, я хочу поставить точку (по крайней мере, под данной публикацией) между теми, кто признает Холокост и теми, кто его отрицает. Я ведь публиковала письмо вовсе не для того.

Anatol Plahotnuk:
В дополнение об «отрицании»: госпожа Иваненко Валерия! Вы, наверное, упустили планы о сокращении численности советского населения до 25 млн. чел.после захвата СССР... Это с 200 млн. чел. до 25... Еще Вы забыли, наверное, случайно Польшу, которая потеряла не меньше ,чем евреи в Холокост... Была еще Югославия... Вы привели письмо одной хорошей женщины, которая не считала себя принадлежащей к «избранной расе», эта женщина пропала ни за что! Сейчас Вами приведено ее письмо и моральное предостережение всем,кто «не признает Холокоста»!Вы почему-то обошли молчанием законы ЕС об уголовном преследовании(!) за непризнание Холокоста... Истина, г. Иваненко, не нуждается в инквизиторских законах для ее признания! Тут не воля народов Европы, а влияние опр[еделенных] организаций, навязывающих свою волю о Холокосте! Эти организации постоянно получают деньги... от Германии... за вину перед избранным народом... Наз[ываются] эти организации — сионистскими. Именно эти организации настаивают на своих цифрах потерь, по которым Германия обязана вечно платить этим организациям, представляющим «евреев вообще»! Простые люди еврейской расы там практически ничего не получили! А вот гос[ударство] Израиль получило, и на эти деньги отстаивает американские интересы на Бл[ижнем] и Переднем Востоке! Там даже на парламенте этого государства написано: Еврей помни: твоя земля — от Евфрата до Нила! Вот такой Холокост предполагается... Современный! Ничего личного г. Иваненко! К Вам мы относимся с пониманием: очаровательная женщина не может знать все, да это и не к чему ей!:)

Игорь Лузин:
Плахотнюк патологический антисемит, это уже диагноз.

Валерия Иваненко:
Анатолий! Я вряд ли нуждаюсь в Вашей снисходительности. Ничего личного, как Вы любите утверждать  Но, все же, советую Вам проверять приводимую Вами же информацию. На обсуждение Европарламента, действительно, был вынесен вопрос о введении на территории ЕС уголовного наказания за отрицание Холокоста (это произошло в январе 2007 года и инициатором выступила министр юстиции Германии Бригитта Циприс) Но запреты не содействуют уменьшению проявлений неонацизма и провоцируют нарушение права на свободу слова. В итоге принятый в апреле 2007 года закон признаёт разжигание национальной и расовой розни преступлением во всех 27 странах блока, но не включает отрицание Холокоста. Законы, прямо запрещающие публичное отрицание, преуменьшение, одобрение или оправдание преступлений, совершённых нацистами, приняты в Австрии, Бельгии, Германии, Литве, Люксембурге, Польше, Словении, Франции, Швейцарии, а также в Канаде и в Израиле. Аналогичные законы действуют в Лихтенштейне, Португалии, Чехии и Словакии. В 2010 году закон, карающий за отрицание преступлений тоталитарных режимов, был принят в Венгрии. Так что Вы лично, можете быть спокойны. Ваши права никем не ущемляются. Есть другие законы, Анатолий. Закон совести, например. Он не прописан подробно, но он существует. Слово «холокост» дословно переводится, как «всесожжение». Было бы достаточно и трети документальных свидетельств военных лет, чтобы Холокост имел полное право на признание. Я трачу время, апеллируя к человеческому в Вас, только потому, что уверена в том, что значительная часть антисемитов, просто не утруждают себя поисками истины, довольствуясь публикациями во вполне доступных изданиях за которыми стоят, гораздо более серьезные «люди», исповедующие идеи антисемитизма и неонацизма. Я хочу поставить точку в нашем споре. Я лично, НЕ УВАЖАЮ тех, кто не признает Холокост. Я лично считаю этих людей либо малосведущими, либо не способными, в принципе, к состраданию. Для меня существует один критерий — жизнь КАЖДОГО человека священна! И НИКТО (!) в мире, ни один человек, не имеет право брать на себя грех эту жизнь отнять. Мой дедушка (военный врач по профессии) был одним из тех, кто работал в комиссии по подготовке материалов для Нюрнбергского процесса, а позже участвовал в работе над фильмом «Обыкновенный фашизм». Он воспитал и меня. И он учил меня чувствовать боль КАЖДОГО человека. Холокост уже давно не нуждается в доказательствах, равно, как и фашизм. В моем роду нет евреев, но знаю точно, если бы сегодня я встала перед выбором: оправдать тех, кто стремился стереть с лица земли целый народ или подвергнуться гонениям назвавшись еврейкой, поверьте, я бы выбрала второе. Потому что лишь поставив себя на место страдающего человека, хотя бы мысленно, можно ощутить настоящее сострадание. Это единственное, что способно очистить душу человека от холода равнодушия. Только способность к состраданию дает право человеку называться человеком. Только сострадание способно указать правильный путь в жизни и нам, и нашим детям. И человечество тоже может спасти только сострадание... У КАЖДОГО народа есть люди, чьи поступки заслуживают осуждения и современников, и потомков. У КАЖДОГО народа есть те, кто его прославил — созидая, а не разрушая. Я, публикуя это письмо, отдавала дань уважения и сострадания ко всем невинно убиенным, всем униженным и оскорбленным. При этом, я прекрасно отдаю себе отчет, что «многим надо дойти до собственной катастрофы, чтобы вообще признавать существование катастроф» (верный, на мой взгляд, вывод, сформулированный Марком Болдыревым).

Boris Levin:
Невозможно читать... Моя прабабушка могла бы написать такое же письмо перед уничтожением Минского гетто...

Dmitri Terletski:
И всё-таки я решил написать... Риторически! спрошу: почему письмо ЕВРЕЙСКОЙ матери, а не просто матери?! Это послание души ЧЕЛОВЕКА а не «еврея-тоже-человека», почему в конце концов ХОЛОКОСТ, а не нацистский террор против человечества??? Ведь в слове «нацизм» и есть это слово «нация», а уж кто какую вставит... С еврейским народом играют в те же игры, в которые играл Гитлер с немцами, когда вёл их к своей цели. Впрочем, в эти игры играют со многими народами. Цель в основном одна — власть, контроль и богатство. Хотя последнее, наверное, в тех эшелонах уже не актуально. Это письмо любви матери сыну!.. Если бы не игралось на «еврейской», его сила бы удесятерилась. Национализм опасен во всех его проявлениях. И если сама мама не чувствует себя еврейкой, то уж сейчас наоборот ВСЕ это чувствуют... за неё!!! Люди удивительны и очень овцеобразны. Ох и яму я себе копнул.., хотя для проформы отмечу: одни из самых моих лучших друзей — евреи (тоже люди).

Валерия Иваненко:
Почему еврейской? Не знаю... Видимо потому, что женщина, написавшая это письмо была еврейкой (о чем ей напомнили ее же соседи, как только нацистами был издан указ о переселении всех евреев в гетто). Потому что каждый, кто находился в еврейском гетто, знал, что он — обречен, что шансов выжить нет. Из гетто всегда был только один путь и для мужчин, и для женщин, для стариков, и детей.... При входе в гетто в обязательном порядке вывешивалась вывеска на немецком и местном языках, предупреждающая, что всякий, кто попытается зайти за ограждение или вступить в контакт с обитателями гетто, будет расстрелян. Термин «гетто» зародился в Венеции в 1516 году для обозначения района, являющегося местом компактного проживания евреев. Во время Второй мировой войны словом «гетто» стали называть жилые зоны оккупированных территорий, куда немецкие нацисты и поддерживающие их режимы местных националистов насильственно перемещали евреев для изолированного проживания под надзором. 90% узников еврейских гетто были уничтожены во время Холокоста. Гетто служили промежуточным этапом в нацистском плане жестокого порабощения, дегуманизации и массового уничтожения евреев. Заточение в гетто, как и обязательное (только для евреев) ношение желтой звезды Давида на груди или рукаве — это возможность еще и еще раз унизить, полностью растоптать достоинство человека и целого народа.
Что испытывали при этом люди, обреченные на унижение и смерть только потому, что были рождены евреями, описано в этом письме — «Письме еврейской матери к сыну». И, простите, но мне кажется, что это письмо стоит прочитать не единожды, тогда, возможно, не будет необходимости обвинять людей в «овцеобразности».

Dmitri Terletski:
Вы, наверное, что-то не так поняли, Валерия! Выражение «овцеобразность» было применено не к людям в гетто, а к родным собратьям НАШЕГО времени. Люди в гетто были жертвами... Вы знаете, что в Америке негритянское население кормят «рабством»! Делают фильмы о том, как это было плохо, вспоминают М. Л. Кинга в положенный день. А думаете черному населению от этого лучше живется — РАБЫ, хоть и бывшие?! Помните, как в сказании было: увели евреи свой народ в пустыню, чтобы выросли свободные люди, без историй... но с историей! А сейчас Холокост становится просто орудием для достижения разных целей и как все орудия, начинает «улучшаться», обрастает фактами (от которых конечно холодеет сердце)... увеличивается в размере... Ну, и как следствие, начинает вызывать у кого-то недоверие и т. д. и т. п. История — это не веник, и не дубина. А тут-то из кого-то слезу выжимают, а из кого-то деньги.
Машина работает. Вы, интересно, не пытались про африканский геноцид 20-го века что-нибудь трогательное написать?... Или думаете, растеряете аудиенцию быстро? А то, что немцы так нехорошо напомнили этой женщине что она еврейка, то я смотрю, это сейчас делается очень даже регулярно и в кино, и в публикациях, и вот... на FB — эй, евреи, не забывайте, что вы ЕВРЕИ!!! Я надеюсь, вы теперь понимаете КОГО я «овцеобразными» называю. Извините, может резковато получилось. Не люблю, когда с трагедиями поигрываются.

Валерия Иваненко:
Да нет, Дмитрий! Это Вы не так поняли. Кого Вы имели ввиду под «овцеобразными» я, конечно же, поняла. И намекнула Вам, что прежде чем что-то высказывать, неплохо бы повнимательней познакомиться с публикацией. К примеру, перечитать, хотя бы, раза два. Тогда бы, возможно, у Вас и не возник вопрос: почему письмо в заголовке обозначено, как «Письмо еврейской матери сыну». И еще: я поняла, чего не любите Вы. А я не люблю, когда люди начинают мудрствовать там, где, для начала, стоило бы помолчать и подумать, действительно ли Вы поняли, о чем писал автор публикации. А, возможно, прочитав публикацию (не меньше двух раз), стоит — помолчать? Так... Просто... По-человечески...

Dmitri Terletski:
Ладно молчу — эта тема не для FB, а письмо я как раз прочитал 2 раза и по ЧЕЛОВЕЧЕСКИ то я его очень хорошо почувствовал, и пока читал, очень даже молчал. Вы, может, тоже это выставили с человеческими намерениями... я надеюсь!

Валерия Иваненко:
На своей странице, Дмитрий, я размещаю только то, что нравится мне и затрагивает мою душу. И общаться здесь я предпочитаю с теми, кому близко то, что о чем я пишу и кто умеет общаться, как маломальски воспитанный человек. И никак иначе.

Петр Шерстников:
Дима, уважаю!!!!! Правильные слова!!!! Почему всегда пишут еврейка- мама???? Белорусов погибло в 3 раза более!!!! Весь мир знает слово «Холокост», но никогда не слышали слово «Хатынь»....

Валерия Иваненко:
Петр, люди должны и всегда будут чтить память всех тех, кто стал жертвами Второй мировой войны. В ней участвовало 61 государство, т. е. 80% населения земного шара. Боевые действия велись на территории трёх континентов и в водах четырёх океанов. Мы никогда не сможем с абсолютной точностью посчитать количество жертв этой трагедии. Что Вами руководит, когда Вы говорите: «никогда не слышали слово "Хатынь"»? И зачем Вы так говорите? Люди НИКОГДА не забудут о том, что произошло в Хатыни. Я тоже писала о Хатыни и о том, как КГБ в течение нескольких лет замалчивал подробности этой трагедии. Сожжена была не только Хатынь. Более 400 белорусских деревень сожгли каратели вместе с жителями. Об этом нужно помнить и нужно говорить. Но только не негодуя против публикаций других историй, связанных с войной. СКОЛЬКО ЖЕ МЫ БУДЕМ СОБАЧИТЬСЯ?!!!.. Да. Эта конкретная публикация посвящена Холокосту. И поводом написать ее для меня послужило письмо еврейской матери, прошедшей к месту своего расстрела дорогой, которая была проложена через гетто! Мне хочется иногда закричать оттого, что люди не хотят слышать друг друга! Не хотят уважать друг друга! При этом, эти же люди много говорят о Боге и милосердии. Я готова писать о каждом человеке: русском, латыше, украинце, грузине, молдаванине, поляке, армянине, чехе...!!!! О КАЖДОМ НЕВИННО УБИЕННОМ! Потому, что КАЖДАЯ ЖЕРТВА заслужила память потомков. И НЕ НУЖНО ИСКАТЬ КАКИЕ-ТО СКРЫТЫЕ МОТИВЫ! ХВАТИТ!!!... БУДЬТЕ ЛЮДЬМИ!.... Перед Богом все равны. Я думаю, что там, куда мы все когда-нибудь уйдем, души людей очищаются от злобы и амбиций. А здесь — на земле, именно эти людские грехи, рано или поздно, приводят каждую новую цивилизацию к гибели.

Joseph Oks:
Я не люблю разделять жертвы и сравнивать у кого больше, а у кого меньше было жертв в той войне, но прочитав коммент Петра, вынужден отреагировать. В той войне погибло 50 миллионов людей многих национальностей, но никогда до того не было такого, чтобы нация взяла на себя миссию уничтожить физически целый народ! В этом и состоит громадная разница между жертвами моего народа и остальными. В Хатыни погибли невинные люди, но только потому, что немцы хотели наказать мирное население за поддержку партизан. Мой народ уничтожали только потому, что мы были евреями! Для того, чтобы такое больше не повторилось ни с каким другим народом, мы продолжаем говорить об этом и напоминать миру об этой трагедии!

Анна Быховская:
А евреев убивали только из-за того, что они евреи. И не имело значения мужчина, женщина, ребёнок. Была идея убить всех евреев на Земле. А это геноцид и даже больше.

Петр Шерстников:
Не соглашусь насчет уничтожения именно ОДНОГО народа... Так же была установка уничтожать цыган и славян.. Но цыгане расстреливались так же как и евреи. Массово... Но, опять это но... Про них никто так [и] не подает инфу... Я никого не хочу обидеть, и поверьте, у меня есть замечательные друзья евреи.. Я поддержал Дмитрия в его рассуждении о подаче вообще таких публикаций... Всегда и везде идет в таких историях посыл на национальность, а уж потом на конкретно человека... Так всегда и везде.. Это система и ее продвигают... Весь мир знает слово «Холокост», но мало кто знает блокаду Ленинграда!!! Хотя там погибло тоже немало евреев...

Валерия Иваненко:
Господи, ну сколько можно бросаться фразами: «мало кто знает блокаду Ленинграда» или «Почему всегда пишут еврейка- мама????» ?! Ну что за бред! КТО — «пишет» и КТО — «не знает?!». О ком Вы говорите, Петр? О каких «таких публикациях» идет речь? Ей Богу, чувствую себя, как на допросе в КГБ.

Петр Шерстников:
Валерия, я очень признателен Вам за статью!! Это страшная правда, и она не должна повторится...  Хорошо что есть такие статьи... Я просто хотел сказать о другом... Напишите по возможности следующий раз и о геноциде Африки... Он идет сейчас...

Liudmila Napalkova:
Спасибо! Молодые люди! Читайте! Учитесь! Не смотрите «Гарри Поттера» и «Сумерки!». Это пошло и унизительно! Так стыдно за свою страну, когда у нас есть Пушкин! Толстой! Гроссман!

Валерия Иваненко:
Дорогая Людмила. Я одновременно и согласна, и не согласна с Вами  Признаюсь, я читала книжки про Гарри Поттера («Сумерки», правда, не смотрела :)) Моему сыну 10 лет. И он, как и его сверстники, живет в своем времени. Хотим мы этого или нет. Мы вместе с ним смотрим новые фильмы и читаем, к примеру, «Хроники Нарнии».  Но, к счастью, среди книг, которые он уже даже перечитывает, есть и «Дети капитана Гранта», и «Два капитана»... Для своих лет Федор уже знает немало из поэтических произведений русских классиков и, надеюсь, уже никогда не утратит интерес к культуре своего народа, равно как и к культуре народа Украины, ставшей для нас второй родиной. Запретами и осуждением ничего решить нельзя. Просто, мне кажется, что с теми, кто начинает свою жизнь, нужно говорить. Много говорить. ПОДНИМАЯСЬ до их уровня. Да, да. Именно — поднимаясь. Кто знает, прочитала ли бы я «Гарри Поттера» или посмотрела бы «Властелина колец», не будь у меня такого замечательного и мудрого десятилетнего друга.  Каждый век рождает свои стихи и своих литературных героев. У наших детей впереди своя жизнь. И чем уважительней мы будем относится к ИХ ВРЕМЕНИ, и чем более ненавязчиво будем знакомить детвору с тем, что было дорого нам, тем больше шансов, что и в их жизнь органично войдет то лучшее, что влияло на формирование в нас доброго — человеческого.

Liudmila Napalkova:
Валерия! Пожалуйста, не обижайтесь, я просто очень люблю Пушкина — моя дочка его в 3 года наизусть знала и мне тоже есть,чем гордиться! Правда — сейчас другое время, но я так плакала, когда читала это письмо — но это же не страшно, если прочтут его другие. ..

Валерия Иваненко:
Конечно, Людмила. Спасибо Вам. Я тоже была потрясена, когда читала письмо в романе, но, по прошествии лет, прочитав его отдельно, я еще больше прониклась этой судьбой и этой трагедией. Ведь когда проходит время, мы начинаем рассматривать давно минувшие события, будто через туманную дымку. И воспринимать события тех лет, как трагедию, прежде всего, связавшую миллионы судеб. Потом бежим по судьбе дальше, обустраивая свою жизнь. Иногда очень нужно «разогнать» ту дымку и «прикоснуться» к живой судьбе давно ушедшего, но конкретного человека. Почувствовать его боль и ужаснуться... Это нужно всем... Возможно, тогда есть шанс, что ужас от мысленного созерцания того, что уже исправить ничем нельзя, ощущение себя на месте страдающего от унижения, от абсолютной беспомощности человека, ощущение ЕГО страха и ЕГО боли, не даст закостенеть и нашим душам.


Irina Prischepa:
вспомнилось «Мама» Севелы. Все-таки потеря одного человека — это трагедия, а миллиона — статистика, поэтому ужас происходившего у меня, наверное, формируется из таких вот фрагментов, а не из сухих выписок в учебниках истории. Национальный вопрос — вторичен, основное — почему мы позволяем «разрушать» себе подобных...


Farida Bocharova:
Как сильны в людях многих дремучие черносотенные гены! Это имеет корни, ещё глубже и глубже питаемые.

Anna Gerber Lessin:
Вчера была в «Доме Анны Франк» в Амстердаме. Ощущение горя, трагедии отдельных людей и целого народа в его числе и моих близких, не дает дышать ... Важно помнить о них. Спасибо, Валерия...

Екатерина Пастернацкая:
Низкий поклон матерям.

Источник: https://www.facebook.com/valeria8828