August 11th, 2015

Александр Адабашьян: «Мы придем к вожделенной идее братьев Люмьер: кино станет развлечением»

«Стараниями американцев кино станет развлечением»

Сценарист и актер Александр Адабашьян отмечает 70-летие. Корреспондент «Известий» Евгения Коробкова встретилась с выдающимся советским кинодраматургом и художником.

— Александр Артемович, как праздник отмечаете?

— Шатры не ставим, в фонтанах не купаемся, парк Горького не арендуем. На даче, в тихом семейном кругу, можно сказать. Хотя какой уж там у меня тихий семейный круг. У меня круг громкий. Шесть внуков, а младшая — Нинка, три года, а уже такая оторва… Все старшие интересуются, в каком Нина настроении проснулась. Выйдет — мало не покажется.

— Шесть внуков? А сколько же у вас детей?

— Две дочери. У меня старшая дочка Катя и жена Катя, а младшая — Саша и я Саша. У нас экономия.

— Над чем работаете, пока не оторвались на праздник?

— Делаю иллюстрации к сказке. Она издавалась небольшим тиражом, а сейчас будет иллюстрированное переиздание. Половину уже сделал, еще половина осталась.

— Слышала, что эту сказку хотела экранизировать студия «Дисней», а вы ей отказали.

— Ну было такое, по условиям договора я лишался почти всех прав на своих героев и на произведение. Поэтому я отказал. Сказка называется «Хрустальный ключ, или скарафаджо». «Скарафаджо» — это по-итальянски «таракан». Скоро это можно будет увидеть, сейчас мы снимаем фильм «Перелетные дети».

— Куда делись тараканы?

— Я изъял тараканов, но очень много и добавил. Фабула — это история девочки и папы, у которых случилась неприятность: мама ушла из дома и сказала, что не вернется. Тогда они тоже решили уйти из дома, но сначала — навести порядок. В процессе наведения порядка маленькая девочка рассказывает папе свой вариант знакомства с мамой, раскрашенный ее буйной фантазией. И там мама путешествует во времени, но очень хочет вернуться обратно. Фабула очень близка к «Голубой чашке» Гайдара.

— Странно, что вы обращаетесь к Гайдару.

— Время такое. Очень похожа атмосфера.

— И финал произведения похож.

— Финал там такой: «А жизнь, товарищи, была совсем хорошая».

— И дата стоит: 1939 год…

— Нет, до этого не дойдет. Не дойдет. Искусство, оно, как правило, не опережает, а сопровождает или даже опаздывает в оценке происходящего.

— Опаздывает? А как же предсказания, прогнозы?

— Да, находят какие-то пророчества, но я думаю, что это задним числом. Я, честно говоря, считаю, что искусство не прогнозирует, не пророчествует, не учит и никакого облагораживающего воздействия на умы не имеет. Ведь если прочитать какие-нибудь древнегреческие трагедии или комедии, бичующие пороки, то все это совершенно современно и сегодня. За все время существования всех видов искусств, никаких усовершенствований в человеческой природе не произошло. Тот же набор пороков и добродетелей.

— А зачем тогда искусство?

Помню, очень давно мне довелось переводить с французского разговор двух математиков. Один говорит другому: как вы определяете кибернетику? И получает ответ: кибернетика, это род занятий определенной категории людей. Точно так же и я считаю, что искусство — это род занятий определенной категории людей. По-моему, это естественная эмоциональная потребность человека.

То есть это хвост, который либо виляет, либо не виляет?

Если очень грубо, то да. Точно так же, как наскальная живопись или графика, которые были эмоциональной иллюстрацией к бытию: вот сожрало племя половину мамонта или соседнее племя их сильно напугало — вот реакция на всё это отражается на стенах.

Скажите, как вам кажется, что происходит с нашим кино сегодня?

Есть хорошая фраза Толстого, что жизнь не уничтожается, а только видоизменяется смертью. Вот и кино не уничтожается, а постоянно видоизменяется. На нашем витке оно так ушло от своего первоисточника, что начинает обратно к нему возвращаться.

Вы против 3D и других наворотов?

Нет, я не против. Поскольку кино — искусственного происхождения, оно так и будет вслед за техническим прогрессом брести, нравится это кому или не нравится. В свое время Тынянов от идеи звука в кино в ужас пришел. Он считал — и справедливо считал — что кино выработало свой собственный пластический язык, которого нет у театра, и его уникальность в этом была. С появлением звука кино не умерло, кино просто стало другим. Следующим уровнем стало появление цвета. Потом — 3D. Всем наворотам конца не будет. И запахи в кино появятся, и осязаемым оно станет.

А в итоге?

Всё просто. Мы придем к вожделенной идее братьев Люмьер: кино станет развлечением. Стараниями наших американских партнеров, конечно же. У меня есть фраза любимая, которую я постоянно повторяю, с которой всем надоел.

Про Америку, которая хочет всё опошлить?

Ну конечно! Да, это, извините, Диккенс еще в XIX веке сказал, а не я: «Миссия Америки — опошлить вселенную». И эта миссия благополучно исполнена. И в отношении кино, живописи и прочего. Они, как люди рациональные, приняли, что искусство — это то, что приносит деньги. Я думаю, что в ближайшее время там будут разрешены легкие наркотики. Потому что раз это приносит деньги, значит, это нужно включить в обиход.

Александр Артемович, а как так случилось, что вы столько лет в кино, перепробовали все профессии, но у вас нет ни кино-, ни театрального образования?

Помните, когда в «Белой гвардии» Лариосик наблюдает за выпивающим Мышлаевским и говорит: «Как это вы ловко рюмочки опрокидываете». Тот отвечает: «Достигается упражнением». Очень многое в творческих профессиях достигается упражнением. У меня образования нет, но зато для всех этих работ была хорошая стажировка подмастерьем у хороших мастеров. Научиться можно практическим путем. Но при хорошем присмотре.

А почему вы стали именно художником? 

Я еще лет с 13–14 точно знал, что поступлю в Строгановку. Однажды мама повела меня на день открытых дверей. И этот день мне запомнился. Строгановка недавно переселилась в новое здание, была зима, по коридорам ходили редкие студенты-небожители, на стенах висели картины, но самое главное — я запомнил огромные залитые светом аудитории. И я страшно захотел учиться именно здесь… Правда, когда поступил, то больше не видел такого замечательного образа. Я поступил в учреждение, которое было чем-то похоже на  то, которое я впервые увидел.

Кстати, у вашей мамы фамилия Бархударова — это из той истории про Бархударова, Крючкова и компанию?

Нет-нет, но я очень сожалел об этом, когда в школе учился. Мама была учителем немецкого. Про свою жизнь она не любила рассказывать, видимо, на то были причины. Знаю, что папа ее — мой дедушка — был толстовцем. У нас дома был альбом похорон Льва Толстого, и там дедушка мой идет в форме Тимирязевской академии. В 1938 году дедушку расстреляли. Малорадостное было у мамы детство.

Вы благодаря маме говорите по-французски?

Нет, благодаря школе имени Ромена Роллана. Я учился там. Меня туда отправили безо всякой цели, думаю, потому, что у гроссмейстера Вячеслава Васильевича Рагозина сын там учился, а круг папиного окружения составляли шахматисты. Рагозин, видимо, и подсказал.

Папа был шахматистом? 

Нет, папа был чиновником, строил важные объекты. Как ни странно, в шахматы он играл посредственно. Но зато отлично — в преферанс. И все гроссмейстеры перебывали у нас дома. Смыслов, Спасский, Толуш, Керес… я их отлично знал. Я видел, как они играют. Сдают, сделают два хода и говорят: а, все понятно. И сбрасывают. Им было понятно, что у всех отличная память, никто не ошибется.

Традиционный для года литературы вопрос: что читаете. Может быть, что-то из современного посоветуете?

Знаете, я современную литературу читаю, но не очень уважаю. Любить там некого, ненавидеть там некого. Всё, что ни произойдет, я с холодным носом прочитываю. Ну из современного нравится Прилепин, Иванов, тот, который «Географ глобус пропил». А вообще — существует у меня такая полка над кроватью, там книги, которые я в зависимости от настроения вытягиваю и начинаю читать. Какие-то действуют как снотворное, какие-то — от плохого настроения. Могу точно сказать, «Война и мир» — моя книга.

Фото: ИЗВЕСТИЯ / Владимир Суворов