October 14th, 2015

Чем православие отличается от католицизма

Originally posted by matveychev_oleg at Чем православие отличается от католицизма
Православие отличается от католицизма, однако на вопрос, в чем конкретно состоят эти различия ответит не каждый. Различия между церквями есть и в символике, и в обрядовой, и в догматической части.



Первое внешнее отличие католической и православной символики касается изображения креста и распятия. Если в раннехристианской традиции существовало 16 видов форм креста, то сегодня традиционно четырехсторонний крест ассоциируется с католицизмом, а крест восьмиконечный, либо шестиконечный с православием.



Слова на табличке на крестах одинаковы, отличаются только языки, на которых сделана надпись «Иисус Назорей Царь Иудейский. В католичестве это латынь: INRI. В некоторых восточных церквях употребляется греческая аббревиатура INBI от греческого текста Ἰησοῦς ὁ Ναζωραῖος ὁ Bασιλεὺς τῶν Ἰουδαίων. Румынская православная церковь использует латинскую версию, а в русском и церковнославянском вариантах аббревиатура выглядит как I.Н.Ц.I. Интересно, что это написание было утверждено в России только после реформы Никона, до этого на табличке часто писали «Царь славы». Такое написание сохранилось у старообрядцев.

Collapse )

Таиров вне времени и пространства

Александр Яковлевич Таиров, создатель и бессменный руководитель московского Камерного театра, числится в словарях как советский режиссер. Но по сути был, пожалуй, скорее антисоветским. А точнее, пребывал вне времени и пространства. Камерный театр Таирова был бесконечно далек от всего того, что происходило за его стенами.

В разгар Первой мировой он внутренне эмигрировал в Азию и представил зрителям драму индийского классика Калидасы «Сакунтала». В те годы восточной экзотикой увлекались многие. Достаточно вспомнить великого английского режиссера Гордона Крэга. Но у Таирова это выглядело особенно вызывающе. Окопным ужасам он демонстративно противопоставил красоту древнего Востока, которую воплощала его главная актриса, любимая жена и муза Алиса Коонен.

Такое противопоставление – тенденция для Таирова, обдуманная и твердая позиция. В разгар революции 1917-го он поставил на сцене своего театра «Саломею» Оскара Уайльда, пьесу, посвященную извращенным эротическим фантазиям дочери царя Ирода, воспылавшей страстью сначала к Иоанну Крестителю целиком, а потом – к отдельно взятой его голове. Трудно найти драму, более далекую от исторических событий, которые происходили в то время в Москве и Петрограде. Но режиссеру было глубоко наплевать на события внешней истории, он демонстративно от них отстранялся. Главную роль в пьесе сыграла все та же Алиса Коонен. Вот как описывал ее писатель и критик Леонид Гроссман: «Почти сакраментальным жестом Саломея возносит руки к глазам в благоговении перед явившимся ей божеством. «Я влюблена в твое тело», – молитвенно произносит царевна, словно ослепленная явлением Бога. И тут же, в смятении и ужасе, ее руки начинают извиваться, как змеи, готовые опутать и до смерти зажать в своих кольцах намеченную жертву»...

Тем временем закончилась Гражданская война. Наркомпрос отдал в бессрочное пользование Камерному театру здание на Тверском бульваре Москвы. Началось яростное и лихорадочное строительство советской власти.

Но Таиров его как бы и не заметил. Или не хотел замечать. Начало мирной жизни он отметил забытой мелодрамой Эжена Скриба «Адриенна Лекуврер», посвященной великой французской трагической актрисе начала XVIII века. Французская пьеса пришлась по вкусу публике времен нэпа. Спектакль стал одним из самых аншлаговых и продержался в репертуаре Камерного театра до самого его конца. После 750-го представления французский писатель Жан-Ришар Блок заявил, что Таиров и Коонен подняли мелодраму Скриба до уровня трагедии.

Таирову были подвластны все жанры, он ставил и веселые водевили, и слезливые мелодрамы, но больше всего любил трагедию. И неважен фон, на котором эта трагедия развивалась: антично-классицистский антураж, как у Федры и Клеопатры, или суровые реалии недавней гражданской войны, как у женщины-Комиссара из «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского

Все это не имело отношения к советским реалиям. Даже обращаясь к советскому репертуару, он преображал его, превращал в высокую трагедию, посвященную вечным темам – любви, ненависти, зависти… Выводил из узкого мирка злободневности в вечность.

На фоне рожденного революцией и переломной эпохой экспериментального театра Мейерхольда и уходящего корнями в гущу русской классики МХАТа Станиславского и Немировича-Данченко театр Таирова смотрелся как типичный европейский. Его эстетика в целом совпадала с художественными поисками ведущих английских, немецких и особенно французских режиссеров. Спектакли Камерного театра имели неизменный успех не только среди иностранцев, но и среди родной советской публики. То есть по крайней мере в области театра не существовало никакого «особого пути» России и СССР как одной из ее ипостасей.

Что и было замечено зарубежной публикой во время гастролей 1923 и 1925 годов во Франции и Германии. Это событие запомнилось Европе надолго. Прежде всего гастроли театра из «страны победившего социализма» попытались сорвать враги и недоброжелатели СССР. Были и заранее написанные бранные рецензии, и подкупленные клакеры, которые с особой силой обрушились на аполитичную «Федру» Расина с Алисой Коонен в главной роли. Таиров выдержал, выстоял и триумфально победил в этом сражении. Дело кончилось восторженным приемом, устроенным русскими эмигрантами в честь актеров Камерного театра. Восторгами Жана Кокто, Пабло Пикассо, Фернана Леже, других гениальных художников, поэтов, драматургов, в том числе и просоветски настроенных...

На Международной выставке в Париже в 1925 году Камерный театр завоевал Большой приз. Таиров удостоился множества похвал, в том числе и весьма сомнительных с точки зрения советской идеологии. «Ну какие они большевики, – писал в одной из рецензий немецкий писатель Альфред Деблин, – это буржуи на 200 процентов, художники, производящие предметы роскоши». Так, в сущности, и было. И советская власть до поры до времени терпела эти классово чуждые постановки.

Но драматический финал был неизбежен. Начало конца, правда, выглядело несколько абсурдно. Таиров не сделал ничего антисоветского, а, наоборот, переусердствовал в обличении досоветского прошлого. В 1936 году он поставил комическую оперу Александра Бородина «Богатыри» с новым текстом поэта-большевика Демьяна Бедного.

За что и пострадал. Неудивительно, что он не заметил, как в конце 30-х годов Сталин взял курс на решительный отказ от революционных ленинских традиций и восстановление имперских порядков. Если уж сам Демьян Бедный не понял, что прошло время безнаказанных издевательств над досоветским прошлым и вождь приказал всем вновь стать патриотами, этого тем более не мог понять аполитичный Таиров.

Вот и получили оба по полной программе за «искажение исторического прошлого русского народа». Хорошо еще, что тогда не знали слова «русофобия», а то припомнили бы Таирову его еврейское происхождение…

Критика обрушилась на Камерный театр и его руководителя со страшной силой. Утверждалось даже, будто в практике театра была целая «система замаскированных вылазок против нашей партии, советского строя и Октябрьской революции». Однако до закрытия было еще далеко. В августе 1937 года театр попробовали объединить с Реалистическим театром Николаем Охлопкова, но спустя два года отменили это решение, в котором не было никакого художественного смысла.

А потом была война и эвакуация. В 1944 году Таиров поставил последний великий спектакль с Алисой Коонен в главной роли – «Без вины виноватые» Александра Островского. «Что-то от одиночества бодлеровского альбатроса было в этой кооненовской Кручининой, в ее отрешенном взгляде, устремленном вдаль, поверх голов окружающих людей, в ее движениях, непроизвольно быстрых и резких, не соразмеренных с теми ритмами и темпами, в которых двигалась толпа остальных персонажей», – писал в рецензии на премьеру Борис Алперс, классик советской театральной критики.

Почти сразу после войны все и кончилось. 19 мая 1949 года постановлением Комитета по делам искусств Таиров был уволен из Камерного театра. 29 мая в последний раз давали «Адриенну Лекуврер». Алиса Коонен играла вдохновенно, самозабвенно. «Театр, мое сердце не будет больше биться от волнения успеха. О, как я любила театр... Искусство! И ничего от меня не останется, ничего, кроме воспоминаний...» Последние слова Адриенны стали прощанием создателей Камерного театра со зрителями.

Таирова перебросили в Театр имени Вахтангова как очередного режиссера. Но жить без своего театра он не мог. И 25 сентября 1950 года он скончался. Официальный диагноз – рак мозга. Фактически же он умер от тоски и разочарования.

Ему повезло по сравнению со многими его современниками: не отправили в лагеря, не расстреляли, как Мейерхольда. Но едва ли Таирову было легче от этих абстрактных соображений. Жизнь без Камерного театра не имела для него ни малейшего смысла.

Алиса Коонен прожила еще долго, до 1974 года. Работала не покладая рук на концертных площадках, на радио, в студиях грамзаписи. Только на театральную сцену ни разу больше не вышла…

Существует легенда, будто после закрытия Камерного театра Коонен прокляла само здание, в котором открыли драматический театр имени Пушкина. Во всяком случае, народный артист СССР Василий Ванин, назначенный первым главным режиссером этого новообразованного театра, скоропостижно скончался, не дождавшись даже окончания ремонта.

Бывший актер Камерного театра Владимир Торстенсен, хорошо знавший Коонен, в интервью категорически опровергал этот миф. По его словам, Алиса Георгиевна была искренне верующим человеком, «в ее будуаре стоял киот с иконами, горели лампады», и ей был глубоко чужд язык проклятий.

Автор Николай Троицкий
via