April 8th, 2016

Григорий Соколов: «Музыка всегда современна». Интервью газете DIE ZEIT


Первое интервью Григория Соколова за последние 15 лет: об Эмиле Гилельсе, искусстве, неизбывной актуальности музыки, и ни в коем случае - о себе. © Мария Слепкова

Интервью подготовлено Кристин Лемке-Матвей, DIE ZEIT.

Конец ноября 2015 года. У входа в артистическую концертного зала “Kultur-Casino” в Берне, после фортепианного вечера, во время которого Григорий Соколов исполнил Шуберта и Шопена — «Музыкальные моменты», ноктюрны, две сонаты. От двери артистической до самой лестничной клетки тянется очередь. В руках поклонников цветы и программки. Три женщины пытаются удержать рояль высотой около 30 сантиметров, выполненный из прекрасного швейцарского шоколада. Когда я вхожу, на часах уже начало 12 вечера.

DIE ZEIT: Я несколько нервничаю, господин Соколов, надеюсь, это пройдет.

Григорий Соколов: Вы? Сейчас?

ZEIT: [Для меня] «после концерта» — это «до интервью».

Соколов: Перед нами стоит очень трудная задача. Мы будем говорить об Эмиле Гилельсе, великой личности. Это первое. Второе: говоря о г-не А, г-н Б на самом деле говорит не о нем, а о самом себе. Это хуже всего, и этого мы должны избежать (смеется).

ZEIT: Я с удовольствием поговорила бы о Вас, в конце концов, нужно, в определенном смысле, наверстать упущенное. Вы много лет не давали интервью.

Соколов: И сейчас не даю. Мы ведь договорились, не правда ли?

ZEIT: Но как мы можем обсуждать что бы то ни было, будь то Гилельс, шоколад или мировая политика, не затронув в то же время Вас?

Соколов: Уж постарайтесь!

Наш уговор заключается в том, что Григорий Соколов будет говорить исключительно об Эмиле Гилельсе, своем соотечественнике и кумире. Как нарочно о нем! Натура Соколова-художника патологически [1] глубока и многосмысленна [2], в то время как волшебство Гилельса заключается в его откровенности: он не знает ни двойного дна, ни иронии. Трудно представить себе двух пианистов, чьи сущности были бы более противоположны.

ZEIT: На сцене Эмиль Гилельс всегда источал абсолютное спокойствие. Однако перед выходами он был словно комок нервов.

Соколов: Это нормально.

ZEIT: А Вы нервничаете, волнуетесь?

Соколов: Мы ведь договорились не говорить обо мне, и это Ваш второй вопрос? (смеется) Волнение перед выступлением совершенно нормально. Важно, чтобы этого не почувствовала публика.

ZEIT: Кем для Вас был Эмиль Гилельс?

Соколов: Не для меня, для всех! Великая личность, великий музыкант. И великий человек. Это не всегда сочетается. Я с семи лет регулярно ходил на Гилельса в Санкт-Петербургскую филармонию. На каждый концерт, каждый! Иногда он приезжал раз в год, иногда чаще…

Односложность многих ответов провоцирует на торопливые расспросы. Соколовский добродушно-скептический взгляд трудно выдержать молча. Кроме того, вместе с нами за столом, по чистейшей случайности, сидит Феликс Готтлиб, ученик Гилельса и основатель фрайбургского фестиваля его имени.

ZEIT: Русская пианистическая традиция легендарна: от Генриха Нейгауза до Владимира Горовица, от Сергея Рахманинова до Антона Рубинштейна. Какое место в этой традиции Вы бы отвели Эмилю Гилельсу?

Соколов: Гилельс не русский феномен, а мировой. Это настолько высокие пики (вытягивает руку вверх), как можно их измерять? Возьмем фестиваль имени Гилельса во Фрайбурге. Немногие среди публики помнят его концерты. Для играющих там пианистов это посвящение ему. Между тем, сам Гилельс, насколько я знаю, приезжал во Фрайбург лишь один единственный раз в 70-х годах. И это доказывает, что для истинных художников не существует ни времени, ни границ, ни географии. Для человека мирового масштаба все это не имеет никакого значения.

ZEIT: Почему следует помнить людей мирового масштаба, подобных ему? Можно также сказать: великий интерпретатор, но давно умерший.

Соколов: Гилельс-пианист не мертв. Истинное искусство вне времени, как я уже сказал. Мы уже не можем, к сожалению, послушать Гилельса вживую, как и многих других великих. Но это не значит, что он мертв.

_______________________________________________________________________________________________________________________

…для истинных художников не существует ни времени, ни границ, ни географии. Для человека мирового масштаба все это не имеет никакого значения.
_______________________________________________________________________________________________________________________

Моя последняя, весьма конспиративная встреча с Григорием Соколовым состоялась в начале [2015] года в Гамбурге. Во время нее и появилась возможность этого интервью. Я хорошо знаю Соколова [как пианиста], и мои впечатления подтверждаются новым CD: в широком классико-романтическом репертуаре Соколов тяготеет к торжественно-аналитической манере исполнения, будто желая вынырнуть из временного потока на невидимый песчаный берег и там остаться.

ZEIT: Эмиль Гилельс был характерной фигурой 20-го века и имел успех по обе стороны железного занавеса. Играл бы он сегодня так же, как играл тогда?

Соколов: Успехи бывают не у художников, а у слушателей, которые все больше понимают их творчество. Художники всегда играют по-разному, каждый день. Это вовсе не вопрос века.

ZEIT: Однако мир изменился, капитализм «победил» социализм, нас теперь волнуют совсем другие проблемы. Разве жизнь и искусство не связаны?

Соколов: Наши взгляды на происходящее в мире всегда относительны. Музыка же всегда современна, поскольку Вы современный человек и слушаете музыку. Не бывает музейных интерпретаций, это исключено. Интерпретаторы принадлежат своему времени, как и слушатели.

ZEIT: Что происходит, когда я слушаю историческую запись? Например, Эмиль Гилельс исполняет си минорную сонату Листа или лирические пьесы Грига, это все же приветствие из прошлого.

Соколов: Замечательное приветствие! Но слушаете запись Вы, значит, она современна.

______________________________________________________________________________________________________________________

Успехи бывают не у художников, а у слушателей, которые все больше понимают их творчество. Художники всегда играют по-разному, каждый день. Это вовсе не вопрос века.
______________________________________________________________________________________________________________________

Григорий Соколов почти идеально владеет немецким, разговаривая с мягким, звонким русским акцентом. Несмотря на это, он настоял на присутствии переводчицы, которая смущенно сидит рядом.

ZEIT: Трудно ли говорить о музыке?

Соколов: Не трудно — невозможно. И дело не во мне. Если бы было возможно, музыка была бы не нужна.

ZEIT: Как Вы сказали, я современный человек. Что я слышу, когда Эмиль Гилельс исполняет, скажем, сонату ля минор Моцарта? Вот я слушаю: Гилельс играет Моцарта, я слышу Моцарта или только Гилельса?

Соколов: Слышать непосредственно [музыку] Моцарта Вы не можете, никогда. Вы слышите то, как эту музыку интерпретирует Гилельс. Точнее, даже не совсем это, Вы слышите только то, что можете из этого понять. Сложный процесс.

ZEIT: И еще сложнее, если я послушаю ту же сонату в исполнении Святослава Рихтера. С западной точки зрения, он и Гилельс были антиподами. Гилельс считался «своим», превосходным мастером [3]. В Рихтере, напротив, видели эксцентрика и чрезвычайно субъективную личность.

Соколов: Неверно, совершенно неверно. Что значит «субъективно», что значит «объективно»? Музыка всегда субъективна. Кроме того, я не считаю хорошей идеей сравнивать между собой двух великих артистов. Почему именно этих двух? Почему не Владимир Софроницкий? Он ездил за границу только дважды, однажды в Польшу, однажды в Париж. Это делает его менее значительным? Нет! Кто-то что-то пишет, другие повторяют как попугаи — и выходит из этого полная чушь. Точно так же обстоит дело с востоком и западом. Магия артиста исходит не из востока или запада, а лишь из самого себя.

ZEIT: Однако на каждой личности лежит отпечаток контекста: воздуха, который она вдыхает, происхождения, пищи, свободы развиваться, политики, любви, всего!

Соколов: Но не поэтому они так отличаются друг от друга. Например, Гилельс и Софроницкий — две разные планеты.

ZEIT: И все же, разве они не ближе друг к другу, чем Гилельс и Клаудио Аррау, Гилельс и Вильгельм Кемпф, Гилельс и Артуро Бенедетти Микеланджели?

Соколов: К чему Вы это ведете?

ZEIT: Маэстро, Вы вводите меня в отчаяние.

______________________________________________________________________________________________________________________

Слышать непосредственно музыку Моцарта Вы не можете, никогда.
______________________________________________________________________________________________________________________

«Молодые русские виртуозы не играют современно в том смысле, в каком это пытаются делать Гульда или Гленн Гульд», — читаю у Йоахима Кайзера. «Правда, их также нельзя назвать простодушно старомодными. (…) Величавость, разделенная на Fantastik Прокофьева и пианистический шарм: вот формула условий [возникновения феномена] Эмиля Гилельса.» Спустя несколько страниц Кайзер называет его «высокоточной машиной [4]», подчеркивает его «энергию» и «здоровье».

ZEIT: Насколько жива [5] русская фортепианная школа?

Соколов: Нет никакой русской школы, во всяком случае, не в музыке. Что такое русская школа? Значит, Гленн Гульд принадлежит к канадской школе, такое понятие существует? Нет.

ZEIT: Однако говорят о немецкой или французской школе, под которыми подразумевается общая сущность, идентичность.

Соколов: Мы пришли к самому началу: в музыке нет географии. Мы рождаемся с Бахом, Скрябиным, Рахманиновым и Бетховеном. Это наша музыка. Как можно просто ставить маркеры на таких гениях? Кто лучше, Бетховен или Шопен? Бетховен написал 9 симфоний, Шопен ни одной. И?

ZEIT: Бетховен, разумеется!

Соколов: Не так быстро! Шопен написал 58 мазурок, Бетховен ни одной. Что, все же Шопен? Кроме шуток, у каждого художника свой путь.

ZEIT: Каков Ваш путь?

Соколов: Мой? Завтра в Базель.

______________________________________________________________________________________________________________________

Нет никакой русской школы, во всяком случае, не в музыке.
______________________________________________________________________________________________________________________


Беседа несколько отклоняется от нашей темы. Объектом всеобщего смеха становится шоколадный рояль без педалей, но с намеком на знаменитый 97-клавишный Bösendorfer. Соколов помешан на роялях, он наизусть знает серийные номера всех Steinway, на которых ему приходилось играть.

ZEIT: Как становятся Личностями в искусстве?

Соколов: Ими рождаются, я уже говорил. Способностями, трудолюбием, удачей обладают многие. Но Личности случаются редко, это нечто особое. Трудно сказать, предопределен ли путь, может ли быть только так и не иначе. В любом случае, внешнее влияние незначительно. Личность с самого начала «совершенна», ее нельзя «улучшить» или изменить извне.

ZEIT: Значит ли это, что Гилельс мог бы также стать [великим] математиком или кардиохирургом?

Соколов: Кто знает. Гилельс предвидел свое будущее. Еще маленьким ребенком он цветными карандашами нарисовал плакат, на котором написал дату и репертуар своего первого большого концерта — и он ошибся лишь на год.

ZEIT: Чему можно научиться от таких гениев?

Соколов: Абсолютно ничему! Интересна связь с искусством. И с жизнью. Вот что может быть важно для Вашего пути. Вы или видите эту связь, или нет. Вам передается эта энергия, и Вы перевоплощаетесь, или нет. Если Вы стоите перед Сикстинской мадонной и не видите ее красоты, Вам никто не поможет. Кто слеп, тот слеп, кто глух, тот глух. И никакие анализы здесь не помогут.

ZEIT: Звучит загадочно. Возьмем прелюдию Шопена «Капли дождя»…

Соколов: Это название — полный бред!

ZEIT: Больной Шопен на Майорке, холодно, дождь барабанит в оконное стекло…?

Соколов: Важен вовсе не дождь, важен страх. У Шопена был смертельный страх. Понятное дело, это не продавалось бы так хорошо [если бы не название «Капли дождя»]. Среди произведений Шуберта тоже встречаются подобные примеры издательского произвола.

____________________________________________________________________________________________________________________

Личность с самого начала «совершенна», ее нельзя «улучшить» или изменить
извне.
____________________________________________________________________________________________________________________

Пятым бисом в тот вечер была та самая прелюдия op. 28 №15 ре-бемоль мажор. Соколов исполнил ее вызывающе медленно, с чернейшим басом [в среднем разделе [6] ], чтобы одной-единственной нотой в коде («си-бемоль» 2-й октавы) разрушить все грезы о свете и тепле.

ZEIT: Как же, однако, публика приходит к взаимопониманию по поводу магии Шопена, если говорить о музыке невозможно?

Соколов: Можно говорить о собственных открытиях. К сожалению, многие не осмеливаются на это. В искусстве все гораздо естественней, чем принято думать. Оно вытекает из самого себя. Оно существует. Искусство — параллельная действительности вселенная.

ZEIT: Значит, действительность и искусство не соприкасаются?

Соколов: Во всяком случае, не непосредственно. Произведение искусства не объяснить через политику или с помощью биографии. Искусство — это нечто свободное, внутреннее.

ZEIT: В конечном счете, мы говорили больше о Гилельсе или о Вас?

Соколов: Только о Гилельсе! Разве мне это не удалось? Если нет, это «проклятие

рода» — и мое личное фиаско.

Перевод выполнен Андреем Старовойтенко по электронной версии интервью Григория Соколова газете DIE ZEIT.

Примечания:

[1] (sic, в оригинале читаем: «mit pathologischem Tiefgang). В переводе слово «патологический», несмотря на его крайне неоднозначное звучание, решено оставить именно по причине его изначально специфического употребления.

[2] Дословно слово “Tiefgang” обозначает «осадку судна». В переводе сделана скромная попытка передать переносное значение этого, по-видимому, непереводимого на русский слова, как описывающее не только глубину, но имеющее под этим в виду неоднозначность и даже скрытость.

[3] В оригинале использовано слово “Handwerker”, что также означает «ремесленник». Из этого логично сделать вывод, что под «мастерством» Гилельса имеется в виду прежде всего совершенство техники.

[4] Оригинал: “eine Präzisionsmaschine”.

[5] В данном случае переводчик исходил из наиболее конвенционального перевода слова “lebendig”. Весьма интересно отметить, что в качестве альтернативы напрашивается слово «жизнеспособна». Как бы то ни было, догадки переводчика было решено оставить при себе.

[6] Данная часть, включая «бас» — не более чем догадка переводчика относительно значения словосочетания из немецкого текста. В оригинале читаем «mit tiefschwarzem Schicksalshämmern», что буквально переводится как «с абсолютно черными молотками судьбы». Никакого более удовлетворительного перевода найдено, увы, не было.

via


Всё во всех вещах. О Франциске Ассизском


Франциск Ассизский. Холст, масло.
Художник Бузату Сергей Иванович


Beatus servus, qui conservat
secreta Domini in corde suo.

S.Francisci Admonitio [1]

Наш интерес к рассказам о мистическом опыте похож на любопытство домоседов к рассказам о дальних путешествиях (недаром многие мистические сочинения cюжетно строятся как странствия, обыкновенно опасные странствия в неведомых ландшафтах, с их тупиками и входами, чудесными проводниками и т.д.). С другой стороны, он похож на интерес зрителя к спортивным достижениям чемпионов.

Первое уподобление говорит о нашей заинтересованности в какой-то более полной, чем открывает это обыденный опыт, картине мироздания: более грозной и более отрадной, более поразительной и, вероятно, более осмысленной, чем принято по привычке полагать.

Второе сравнение передает заинтересованность человека в собственных возможностях: о прославленных мистиках обычно передают, что они обладали какой-то особо тонкой и развитой чувствительностью, были своего рода психическими атлетами, почему и могли проникать в закрытые для заурядной психики области мироздания (или в глубины собственной внутренней жизни).

Нельзя не признать, что и тот, и другой интерес в общем-то относятся к развлекательным: рассказы о недоступных странах или о чьих-то немыслимых рекордах, несомненно, украшают и разнообразят нашу жизнь, вплетают в нее тот авантюрный подголосок, без которого человек всегда скучает, – но вряд ли они что-нибудь всерьез меняют в этой жизни. Все это, пожалуй, слишком экстравагантно, чтобы значить что-нибудь «здесь и теперь».

Можно так же отнестись и к тому опыту, который передают сочинения Франциска Ассизского и его жития. (Франциск – один из самых прославленных в истории западного христианства мистиков; он первым за двенадцать веков, прошедших с дней Голгофы, как с ужасом и восхищением сообщают его спутники и биографы, был удостоен «нового чуда», «новой тайны» – восприятия в плоть крестных ран Спасителя, Стигматов: такого «реализованного» переживания таинства и мистической сопричастности еще не знали; самая «реалистичность» этого плода созерцания представляется спорной и тревожной для православной традиции.) В самом деле, в рассказах о Франциске, и официально церковных (как «Большая легенда» Бонавентуры из Баньореджо), и тем более народных (как знаменитые «Цветочки святого Франциска» или менее прославленное, но не менее поразительное «Зеркало совершенства», не говоря уже о легендах «спиритуалов», по своему характеру совпадающих уже с вполне внецерковной мистикой), так много необыкновенных, сверхъестественных – в самом расхожем смысле – эпизодов, что порой кажется, что дело происходит уже не на земле, а в пространстве волшебной сказки, где перестает действовать сопротивление материала, земное тяготение, биологические и все другие «естественные» законы. Конечно, в житии каждого святого мы встретим эти победы над «чином естества», но вокруг Франциска они становятся как бы просто его родной стихией, вторым явлением «первородной невинности», как говорит об этом Бонавентура, которой не может противиться ни зверь, ни человек, ни вещество. И потому трудно найти более увлекательное и – в лучшем смысле слова – приятное чтение, чем францисканские легенды.

Но не такие эпизоды мне хотелось бы вспомнить в связи с темой «мистики Франциска». Как писали в своем предисловии «три спутника» (три ближайших ученика Франциска) в ответ на поручение собирать и записывать известные им чудеса из жизни учителя: «Чудеса делают святость явной, но не они составляют ее». Еще нагляднее об этом говорит сам Франциск в своей «Притче о совершенной радости».

Одним из самых таинственных прозрений Франциска мне кажется его «Послание министру» – текст, в котором с внешней стороны нет ничего чрезвычайного и ничего ослепительно нового (ведь по этим двум признакам – неизвестного прежде знания и не встречавшегося прежде явления – обыкновенно и относят ту или другую историю к «мистическим»).

Франциск советует некоему министру – человеку, который сменит его на месте руководителя всего, уже огромного к этому времени, братства, как осуществлять управление Орденом. Это практический совет, и все. Никаких космических откровений, никаких отсылок к невидимому миру. И что он советует?

Как всегда, ничего кроме того, что написано в Евангелии и что этот министр, несомненно, и сам читал и знал, как бесчисленное множество других христиан до и после него. Таинственно в этом cовете только то, что человек может повторить такие слова как свои и такое поведение считать единственно возможным: не желательным, где-то на горизонте души, да еще при условии, что ее, эту душу, освободят от некоторых «необходимых», самим «человеческим состоянием» – conditio humana – обусловленных компромиссов, но практически необходимым и единственно приемлемым. И тут мы понимаем, что человек, советующий такое, – Другой Человек: не то что «другой, чем мы», но вообще Другой. Я бы сказала: более другой, чем тот, кто видит самые опровергающие обыденный разум видения, – но это будет ложное противопоставление; потому что – что это, как не видение? видение мира, до самой темной глубины проникнутого любовью; мира, который ничто не лишит чести быть сотворенным, быть, словами Пастернака, драгоценным изделием [2]. Чрезвычайные, специально «мистические» образы были бы для такого видения не то чтобы излишни или чужды – но просто необязательны.

Можно вспомнить один из самых знаменательных разговоров о «чуде» в русской литературе: разговор Ивана Карамазова с Алешей перед тем, как он сообщает свою «поэмку» о Великом Инквизиторе. Чудо, которого требует и в которое «не верит» Иван («увижу и не поверю»), – вовсе не сверхъестественные происшествия вроде сверзающихся в море гор, о которых хлопочет Смердяков. Это, на его языке, «мировая гармония»: мир, в котором мать обнимет убийцу своего ребенка. Герой Достоевского намеренно заостряет тему – но, несомненно, в вести о той любви, о которой так просто говорит Франциск, есть что-то, поражающее в человеке нечто более обширное, чем разум, чем привычки пяти чувств, чем та «непосвященность», которую обычно имеют в виду мистики: можно сказать, она поражает самую основу существования, то, что человек назовет «своей жизнью», не только с эгоистическими, но и с благородными (такими, скажем, как ожидание справедливости) ее основами. Поэтому наследие Франциска, при всем его несравненно утешительном и веселом, порой до комизма, тоне, все-таки не может стать для читателя тем, чем обычные эзотерические повествования: рассказом о чьих-то путешествиях по вертикали или о чьих-то духовных рекордах.

...denn da ist keine Stelle,
 die dich nicht sieht. Du musst dein Leben andern, –

так в известных стихах Р.М.Рильке обобщается впечатление античного торса. Опыт Франциска, как и других великих христианских мистиков, требует чего-то большего, чем «перемена жизни». Он требует смерти. Как прямо сказано в «Приветствии добродетелям»:

Ибо нет на земле человека,
чтобы обрел он единую из вас,
и прежде того не умер.

Издатели добавляют в скобках: для греха.

Похвалой «сестре нашей смерти телесной» кончается прославленная «Песнь брата Солнца», первое в истории итальянской словесности стихотворение на народном языке, сложенное Франциском после ночи мучительного недуга, незадолго до кончины. В этой «Песни» тоже нет ничего предметно чрезвычайного, она похожа на псалом, переписанный рукой ребенка.

1999

____________


[1] Блажен раб, хранящий в сердце своем тайны Господа. «Наставления св.Франциска» (лат.).

[2] Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр.

[3] ...ибо здесь нет ни единой точки,
которая тебя не видит. Ты должен переменить свою жизнь (нем.).

Copyright © Sedakova Все права защищены


Источник


Язык и сознание: что делает нас людьми?

Оригинал взят у matveychev_oleg в Язык и сознание: что делает нас людьми?
Мы публикуем полную расшифровку лекции доктора филологических наук, доктора биологических наук, профессора кафедры общего языкознания филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, заведующей отделом общего языкознания и лабораторией когнитивных исследований Института филологических исследований СПбГУ Татьяны Черниговской, прочитанной 20 ноября 2008 года в клубе — литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру».

thumb_IMG_0608_1024

Татьяна Владимировна Черниговская закончила отделение английской филологии филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. Специализировалась в области экспериментальной фонетики под руководством Л.Р. Зиндера, Л.А. Вербицкой и Л.В. Бондарко. До 1998 г. работала в Институте эволюционной физиологии и биохимии им. И.М. Сеченова РАН в лабораториях биоакустики, функциональной асимметрии мозга человека и сравнительной физиологии сенсорных систем (ведущий научный сотрудник). В 1977 году защитила кандидатскую, а в 1993 году — докторскую диссертацию «Эволюция языковых и когнитивных функций: физиологические и нейролингвистические аспекты» по двум специальностям «Теория языкознания» и «Физиология». Читает курсы «Психолингвистика», «Нейролингвистика» и «Когнитивные процессы и мозг» для студентов и аспирантов филологического и медицинского факультетов СПбГУ, Смольного института свободных наук и искусств, а также для аспирантов Европейского университета в Санкт-Петербурге.

Сферы научных интересов — психо- и нейролингвистика, когнитивная лингвистика и психология, нейронауки, происхождение языка, теория эволюции, искусственный интеллект, развитие и патология языка. Президент Межрегиональной ассоциации когнитивных исследований.

Член Петербургского лингвистического общества, Российской ассоциации искусственного интеллекта, Петербургского семиотического общества, Российского физиологического общества, International Neuropsychological Society; International Language Origins Society; International Society of Phonetic Sciences; European Speech Communication Association; International Semiotic Studies Association, Cognitive Science Society; International Society of Applied Psycholinguistics. Неоднократно была приглашённым лектором в крупнейших университетах США и Европы, координатором международных симпозиумов.

Текст лекции

Здравствуйте. Я отдаю себе отчет в самоубийственности этого предприятия. Говорить о языке – это еще куда ни шло. Но о сознании – это уже опасно. Я начну с полупритчи. В 80-е гг. при РАН был Совет по проблемам сознания. Туда входили очень серьезные люди. Я там оказалась просто по ошибке. На одном из собраний, ведущий сказал, что он хотел бы, чтобы к утру все собравшиеся подали ему записки с текстом «Сознание – это...». Он не получил ни одной. Потому что такое определение дать чрезвычайно трудно.

Collapse )