July 4th, 2016

Петр Леонидович Капица и Андрей Дмитриевич Сахаров


В январе 1980 года прямо на улице в Москве арестовали знаменитого физика академика А.Д. Сахарова и выслали в г. Горький.

О том, что по решению Президиума Верховного Совета СССР Сахарова лишили всех, ранее полученных от государства, отличий газеты сообщили очень широко. А вот о том, что была попытка снять с горьковского ссыльного и звания академика АН СССР, знали только члены Президиума и очень узкий круг высшего аппаратного звена Академии.


М.А. Суслов вызвал в Кремль А.П. Александрова и поручил ему проголосовать лишение Сахарова звания академика. На что Анатолий Петрович выразил сильное сомнение (так он рассказал сам, вернувшись от Суслова): «Поставить этот вопрос можно, но по Уставу Академии голосование у нас тайное, и чем оно закончится, я поручиться не могу. В 1967-1976 годах академики подряд несколько раз не позволяли избраться в члены Академии заведующему Отделом науки ЦК С.П. Трапезникову». Тогда секретарь ЦК КПСС предложил поставить этот вопрос не на общем собрании Академии, а на заседании Президиума АН СССР. На этом и остановились.

А само заседание протекало так.

Анатолий Петрович собрал в малом конференц-зале в здании на Ленинском проспекте весь состав Президиума Академии и объявил, что он только что разговаривал с Михаилом Андреевичем Сусловым. Есть указание секретаря ЦК КПСС освободить находящегося в г. Горьком А.Д. Сахарова от звания действительного члена Академии наук СССР. В зале присутствовали не все члены Президиума, а только те, кто в этот момент оказался в Москве, и узкий состав высших аппаратных работников Президиума.

Анатолий Петрович объявил первый вопрос повестки дня (о Сахарове А.Д.) и предложил проголосовать за решение простым поднятием рук.

Ответом на это предложение стало гнетущее молчание за столом Президиума. А через длящуюся, казалось, целую вечность минуту, из-за стола Президиума раздался еле слышный голос академика Капицы: «Это уже было. Гитлер лишил академического звания Эйнштейна...»

Со стороны президента было повторено предложение приступить к голосованию. Ответом вновь было молчание. Анатолий Петрович вздохнул и предложил перейти ко второму вопросу.

Так, лишенный всех государственных наград А.Д. Сахаров остался в рядах действительных членов Академии наук СССР.

Но участие Петра Леонидовича Капицы в судьбе А. Сахарова этим инцидентом не закончилось.

В ноябре того же года (1980) академик П.Л. Капица обращается к председателю КГБ СССР Ю.В. Андропову. «Меня, – пишет он, – как и многих ученых, сильно волнует положение и судьба наших крупных ученых, А.Д. Сахарова и Ю.Ф Орлова... Сахаров и Орлов своей научной деятельностью приносят большую пользу, а их деятельность как инакомыслящих считается вредной. Сейчас они поставлены в такие условия, в которых они вовсе не могут заниматься никакой деятельностью. Таким образом, не приносить ни пользы, ни вреда. Спрашивается, выгодно ли это стране?.. Если спросить ученых, то они решительно скажут, что когда такие крупные ученые, как Сахаров и Орлов, лишены возможности заниматься нормальной научной деятельностью, это приносит человечеству урон... В истории человеческой культуры со времен Сократа нередко имели место случаи активно враждебного отношения к инакомыслию... Инакомыслие тесно связано с полезной творческой деятельностью человека, а творческая деятельность в любых отраслях культуры обеспечивает прогресс человечества.

Легко видеть, что в истоках всех отраслей творческой деятельности человека лежит недовольство существующим. Например, ученый недоволен существующим уровнем познания в интересующей его области науки, и он ищет новые методы исследования...Таким образом, чтобы появилось желание начать творить, в основе должно лежать недовольство существующим, то есть надо быть инакомыслящим. Это относится к любой отрасли человеческой деятельности. Конечно, недовольных много, но чтобы продуктивно проявить себя в творчестве, надо еще обладать талантом. Жизнь показывает, что больших талантов очень мало, и поэтому их надо ценить и оберегать. Это трудно осуществить даже при хорошем руководстве.

Большое творчество требует и большого темперамента, и это приводит к резким формам недовольства, поэтому талантливые люди обычно обладают, как говорят, "трудным характером"...

В действительности творческая деятельность обычно встречает плохой прием, поскольку в своей массе люди консервативны и стремятся к спокойной жизни.

В результате диалектика развития человеческой культуры лежит в тисках противоречия между консервативизмом и инакомыслием, и это происходит во все времена и во всех областях человеческой культуры.

Если рассматривать поведение такого человека, как Сахаров, то видно, что в основе его творческой деятельности тоже лежит недовольство существующим. Когда это касается физики, где у него большой талант, то его деятельность исключительно полезна. Но когда он свою деятельность распространяет на социальные проблемы, то это не приводит к таким же полезным результатам, и у людей бюрократического склада, у которых обычно отсутствует творческое воображение, вызывает сильную отрицательную реакцию... Сейчас, по сравнению с ленинскими временами, забота об ученых у нас в значительной мере уменьшилась и очень часто принимает характер бюрократической уравниловки.

Но чтобы выиграть скачки, нужны рысаки. Однако призовых рысаков мало, и они обычно норовисты, и для них также нужны искусные наездники и хорошая забота. На обычной лошади ехать проще и спокойнее, но, конечно, скачек не выиграть.

Мы ничего не достигли, увеличивая административное воздействие на Сахарова и Орлова. В результате их инакомыслие только возрастает, и сейчас это давление достигло такой величины, что вызывает отрицательную реакцию за рубежом... Если мы собираемся еще увеличить методы силовых приемов, то это ничего отрадного не сулит.

Не лучше ли попросту дать задний ход?»

Ложь и вранье в языковой картине мира русского человека

Многие русские, столкнувшиеся с «западной» системой ценостей, с удивлением отмечают, что человек, хотя бы раз сказавший или написавший неправду (при заполнении анкеты или во время деловых переговоров), может безнадёжно скомпрометировать себя. Действительно, что тут такого? Ну, приврал немного, с кем не бывает?.. При этом существует устойчивый миф о трепетном отношении русских к искренности.

Лингвист, заведующий отделом культуры русской речи Института русского языка РАН Алексей Шмелев объясняет это тем, что в нашей культуре действительно существует два противоположных отношения к «говорению неправды», которые находят выражения в двух языковых понятиях: ложь и враньё. С одной стороны, в русском языке чрезвычайно ценится правда, но, как отмечает лингвист, в ней нет установки на аккуратность и точное следование фактам, присущее, например, англосаксонской культуре. Таким образом, если человек говорит неправду из корыстных соображений, это безусловно осуждается и клеймится посредством глагола «лгать». Если же человек отклоняется от истины по какой-то другой причине — например, в силу легкомысленного отношения к фактической точности, и не преследует корыстной цели, то используется глагол «врать» и его производные, и отношение к таким погрешностям довольно мягкое.

В качестве иллюстрации нашей врождённой склонности «приврать» Алексей Шмелёв приводит фрагмент эссе Ф. М. Достоевского «Нечто о вранье».

Ф. М. Достоевский: «Нечто о вранье» (фрагмент)

Отчего у нас все лгут, все до единого? Я убежден, что тотчас же остановят меня и закричат: «Э, вздор, совсем не все! У вас темы нет, вот вы и выдумываете, чтоб начать поэффектнее». Бестемностью меня уже попрекали; но в том и дело, что я действительно в этой поголовности нашего лганья теперь убежден. Пятьдесят лет живешь с идеею, видишь и осязаешь ее, и вдруг она предстанет в таком виде, что как будто совсем и не знал ее до сих пор. С недавнего времени меня вдруг осенила мысль, что у нас в России, в классах интеллигентных, даже совсем и не может быть нелгущего человека. Это именно потому, что у нас могут лгать даже совершенно честные люди. Я убежден, что в других нациях, в огромном большинстве, лгут только одни негодяи; лгут из практической выгоды, то есть прямо с преступными целями. Ну а у нас могут лгать совершенно даром самые почтенные люди и с самыми почтенными целями. У нас, в огромном большинстве, лгут из гостеприимства. Хочется произвесть эстетическое впечатление в слушателе, доставить удовольствие, ну и лгут, даже, так сказать, жертвуя собою слушателю. Пусть припомнит кто угодно — не случалось ли ему раз двадцать прибавить, например, число верст, которое проскакали в час времени везшие его тогда-то лошади, если только это нужно было для усиления радостного впечатления в слушателе. И не обрадовался ли действительно слушатель до того, что тотчас же стал уверять вас об одной знакомой ему тройке, которая на пари обогнала железную дорогу, и т. д. и т. д. Ну а охотничьи собаки, или о том, как вам в Париже вставляли зубы, или о том, как вас вылечил здесь Боткин? Не рассказывали ли вы о своей болезни таких чудес, что хотя, конечно, и поверили сами себе с половины рассказа (ибо с половины рассказа всегда сам себе начинаешь верить), но, однако, ложась на ночь спать и с удовольствием вспоминая, как приятно поражен был ваш слушатель, вы вдруг остановились и невольно проговорили: «Э, как я врал!» Впрочем, пример этот слаб, ибо нет приятнее как говорить о своей болезни, если только найдется слушатель; а заговорить, так уж невозможно не лгать; это даже лечит больного. Но, возвратясь из-за границы, не рассказывали ли вы о тысяче вещей, которые видели «своими глазами»… впрочем, и этот пример я беру назад: не прибавлять об «загранице» возвратившемуся оттуда русскому человеку нельзя; иначе незачем было бы туда ездить. Но, например, естественные науки! Не толковали ли вы о естественных науках или о банкротствах и бегствах разных петербургских и других жидов за границу, ровно ничего не смысля в этих жидах и не зная в зуб толкнуть о естественных науках? Позвольте, не передавали ли вы анекдота, будто бы с вами случившегося, тому же самому лицу, которое вам же его про себя и рассказывало? Неужели вы позабыли, как с половины рассказа вдруг припомнили и об этом догадались, что ясно подтвердилось и в страдающем взгляде вашего слушателя, упорно на вас устремленном (ибо в таких случаях почему-то с удесятеренным упорством смотрят друг другу в глаза); помните, как, несмотря ни на что и уже лишившись всего вашего юмора, вы все-таки с мужеством, достойным великой цели, продолжали лепетать вашу повесть и, кончив поскорее с нервно-уторопленными учтивостями, пожатием рук и улыбками, разбежались в разные стороны, так что когда вас вдруг дернуло ни с того ни с сего в порыве последней конвульсии крикнуть уже на лестницу сбегавшему по ней вашему слушателю вопрос о здоровье его тетушки, то он не обернулся и не ответил тогда о тетушке, что и осталось в воспоминаниях ваших мучительнее всего из всего этого с вами случившегося анекдота. Одним словом, если кто на всё это мне ответит: нет, то есть что он не передавал анекдотов, не трогал Боткина, не лгал об жидах, не кричал с лестницы о здоровье тетушки и что ничего подобного с ним никогда не случалось, то я просто этому не поверю. Я знаю, что русский лгун сплошь да рядом лжет совсем для себя неприметно, так что просто можно было совсем не приметить. Ведь что случается: чуть только солжет человек, и удачно, то так слюбится, что и включает анекдот в число несомненных фактов своей собственной жизни; и действует совершенно совестливо,  потому что сам вполне тому верит; да и неестественно было бы иногда не поверить.

«Э, вздор! — скажут мне опять.— Лганье невинное, пустяки, ничего мирового». Пусть. Я сам соглашаюсь, что всё очень невинно и намекает лишь на благородные свойства характера, на чувство благодарности например. Потому что если вас слушали, когда вы лгали, то нельзя же не дать поврать и слушателю, хотя бы из одной благодарности.

Деликатная взаимность вранья есть почти первое условие русского общества — всех русских собраний, вечеров, клубов, ученых обществ и проч. В самом деле, только правдивая тупица какая-нибудь вступается в таких случаях за правду и начинает вдруг сомневаться в числе проскаканных вами верст или в чудесах, сделанных с вами Боткиным. Но это лишь бессердечные и геморроидальные люди, которые сами же и немедленно несут за то наказанье, удивляясь потом, отчего оно их постигло? Люди бездарные. Тем не менее все это лганье, несмотря на всю невинность свою, намекает на чрезвычайно важные основные наши черты, до того, что уж тут почти начинает выступать мировое. Например, 1) на то, что мы, русские, прежде всего боимся истины, то есть и не боимся, если хотите, а постоянно считаем истину чем-то слишком уж для нас скучным и прозаичным, недостаточно поэтичным, слишком обыкновенным и тем самым, избегая ее постоянно, сделали ее наконец одною из самых необыкновенных и редких вещей в нашем русском мире (я не про газету говорю).

Таким образом у нас совершенно утратилась аксиома, что истина поэтичнее всего, что есть в свете, особенно в самом чистом своем состоянии; мало того, даже фантастичнее всего, что мог бы налгать и напредставить себе повадливый ум человеческий. В России истина почти всегда имеет характер вполне фантастический. В самом деле, люди сделали наконец то, что всё, что налжет и перелжет себе ум человеческий, им уже гораздо понятнее истины, и это сплошь на свете. Истина лежит перед людьми по сту лет на столе, и ее они не берут, а гоняются за придуманным, именно потому, что ее-то и считают фантастичным и утопическим.

Второе, на что наше всеобщее русское лганье намекает, это то, что мы все стыдимся самих себя. Действительно, всякий из нас носит в себе чуть ли не прирожденный стыд за себя и за свое собственное лицо, и, чуть в обществе, все русские люди тотчас же стараются поскорее и во что бы ни стало каждый показаться непременно чем-то другим, но только не тем, чем он есть в самом деле, каждый спешит принять совсем другое лицо.

Юрий Башмет и Мстислав Ростропович


Юрий Башмет рассказывает:

Однажды Ростропович играл с нашим студенческим симфоническим оркестром «Вариации на тему рококо» Чайковского. Я был концертмейстером группы альтов. И вдруг я настолько заслушался его гениальным исполнением ре-минорной вариации, что… забыл вступить там, где альты должны были вступить; и все мои коллеги-альтисты не вступили (ибо не должны, в принципе, вступать без концертмейстера, хотя могли бы в данном случае и помочь). Словом – о, ужас! – альты не вступили! Что же сделал Слава? Он, продолжая свою мелодию, – на другой струне стал играть партию альтов! И это – в Большом зале консерватории…

Но при этом он зыркнул в сторону альтов очень зло! Тут я уже пришел в себя, сообразил, подключился, и дальше все было в порядке. И когда все кончилось, был бешеный успех. Ростропович, конечно, играл гениально; вызовам не было конца.

И вот, выходя на аплодисменты и проходя мимо нас, он рявкнул: «Альты – черти – не вступили!» И пробежал на авансцену. А когда возвращался – альты ведь в центре оркестра и я, концертмейстер, в первом ряду, – пробегая мимо нас, снова бросил что-то резкое: «Как можно было? Надо считать, если музыку не знаешь!» Я сразу подумал, что жизнь кончилась, и я в его глазах погиб… Как вдруг, на третий его заход-проход на аплодисменты (видимо, он увидел мое зеленое, убитое лицо), он сказал: «Ладно, ладно, не переживай, старик, все обошлось».

Когда он вернулся еще раз (а я от его «потепления», наверное, так расчувствовался, что чуть не прослезился – наверное, это было на моем лице), он еще раз сказал: «Старик, не переживай, я тебе говорю, когда-нибудь мы еще сыграем, и ты вступишь в такт…» А потом опять кланялся и все говорил: «Старик, еще будем вместе играть, будем…» И на этой цепочке выстроилась уже просто какая-то любовь… А потом была оперетта. А потом – Шестая Чайковского, прощальная…






Юрий Башмет и Мстислав Ростропович. Фото - А. Ратников, 90-е гг.
Юрий Башмет и Мстислав Ростропович. Фото – А. Ратников, 90-е гг.