July 27th, 2016

Нина Вейтбрехт и Николай Черкасов

В 1964 году в Ленинградском драматическом театре им. А. С. Пушкина (ныне - Александринка) проходило сокращение. В списках на увольнение оказалась супруга Черкасова актриса Нина Вейтбрехт. На собрании труппы руководство театра объявило фамилии попавших под сокращение. Тут встал Николай Константинович и со свойственной ему прямотой заявил: «Раз такое дело, увольняйте и меня тоже. Мы с женой вместе пришли в театр, вместе и уйдем. Тем более на мне сможете сэкономить, чтобы другие не пострадали. Зарплата-то у меня поболее других будет».

Конечно, Черкасов таким заявлением хотел прежде всего спасти жену. Он не верил до последнего в то, что с ним расстанутся. Но актер ошибся - его уволили в тот же день. Конечно, он понимал, что без работы не останется: сразу несколько московских театров предложили ленинградской знаменитости штатную должность в труппе. Но из родного города, с которым была связана вся его жизнь, Черкасов уезжать категорически не хотел.


«А я ни одному человеку ни грамма не поставлю…»

Так получается, что самые первые дошедшие до нас записи украинского романса «Нiч яка мiсячна» сделали солисты Киевской оперы, которые по своему происхождению украинцами не были. А вот четвертью века позже Николая Платонова «Нiч» записал человек удивительной судьбы и огромного таланта, по праву являющийся истинной гордостью украинского народа.

Он тоже был солистом предвоенной Киевской оперы, хотя и пришёл туда несколько позже своих ровесников — Николая Платонова, Зои Гайдай и Андрея Иванова. В 1935 году, когда они уже покоряли киевлян, он только-только закончил Харьковский инженерно-строительный институт. И потом, уже в годы войны, его не увидят Уфа, Иркутск и Москва, его не услышат раненые в тыловых госпиталях и бойцы на передовой. Его ждала тогда совсем иная судьба.

Но он тоже был солистом предвоенной Киевской оперы. И он тоже — вслед за Николаем Платоновым и Андреем Ивановым — спел романс «Hiч яка мiсячна».

Борис Романович Гмыря
Борис Гмыря (1903—1969),
народный артист СССР

Великий украинский певец-бас Борис Романович Гмыря родился 5 августа 1903 года — на северо-востоке нынешней Украины, в семье простого каменщика. В юности ему было не до театров и не до консерваторий: чтобы элементарно выжить, ему пришлось соглашаться на любую работу, довелось ему поработать и грузчиком, и матросом. Лишь в 27 лет он получил, наконец, аттестат о среднем образовании, что дало ему возможность поступить в Харьковский инженерно-строительный институт.

Вероятно, именно там, в столичном тогда Харькове, Борис Гмыря впервые услышал имена Марии Литвиненко-Вольгемут, Ивана Паторжинского и Зои Гайдай — своих будущих коллег по Киевской оперному театру. Быть может, он даже слышал их пение на сцене Харьковской оперы. Незаурядное его дарование бросалось в глаза: ему разрешили, не прерывая учёбы в инженерно-строительном институте, одновременно обучаться искусству пения и в консерватории.

В 1939 году, закончив Харьковскую консерваторию, он становится, наконец, солистом Киевской оперы. Там он, пришелец со стороны, не совсем, по-видимому, «вписался» в коллектив. У него, ровесника Николая Платонова, Андрея Иванова и Зои Гайдай, — быть может, в силу особенностей его характера, сформированного очень тернистым путём к оперной сцене — контакта с более авторитетными коллегами не получилось. Рассказывает Анна Принц, президент нынешнего Фонда Бориса Гмыри (цитируется по статье Таисии Бахаревой):

«Как только Борис Романович пришёл в Киевский оперный театр, его начали "есть" коллеги. Его, баса, заставляли петь баритональные и теноровые партии. Дошло до того, что как-то Борис Романович написал заявление: "Прошу не загружать меня теноровыми партиями, поскольку это ведёт к деградации голоса". Но всё было бесполезно…».

Внешне его карьера развивалась вполне успешно: лауреат Всесоюзного конкурса вокалистов в 1939 году, он уже в 1941 году становится заслуженным артистом Украины. Но вот когда наступила война… Так получилось, что к началу войны Борис Гмыря оказался в Харькове, где проходил курс лечения (разрыв связок). Уже десять дней спустя и Николай Платонов, и Андрей Иванов, и Зоя Гайдай, и Мария Литвиненко, и Иван Паторжинский были отправлены в эвакуацию, в далёкую от фронта Уфу. А про Бориса Гмырю… про него все забыли. Ещё через несколько дней в Харьков вошли немцы.

И пришлось Борису Гмыре вновь заняться тем, чем он занимался в свои молодые годы, — выживанием. Чтобы заработать на хлеб, он и при немцах стал делать то, что делать умел. Он стал петь. Через некоторое время он стал солистом Полтавского музыкально-драматического театра, переведённого немцами в Каменец-Подольский. Анна Принц продолжает:

«… Достоверно известно, что гауляйтер Украины Эрих Кох издал распоряжение вывезти из Украины даже труп Гмыри. Его спас от неминуемой смерти комендант Полтавы, немец, образованный человек. Он был покорён талантом украинца. И когда немцы покидали Полтавскую область, он позвал к себе Гмырю и сказал: "Борис, выбирай сам. Ты без Украины не сможешь жить и петь. Вот самолёт, выбирай сам: или ты улетаешь и перед тобой открыты все театры мира, или останешься здесь и…" Борис Романович отказался. Немец понимал, что он, как дерево, вырванное с корнем, не приживётся на другой земле. И ТАК петь уже не будет. Гмыре как бы организовали побег, не стали его искать, так он и остался в Украине…».

После освобождения Украины Гмырю не тронул ни Хрущёв, руководивший тогда Украиной, ни Сталин. Более того, в 1951 году Борису Гмыре — говорят, что по личному распоряжению Сталина — было присвоено звание народного артиста СССР, минуя ступеньку народного артиста Украины, а уже в следующем году Гмыря получил и Сталинскую премию.

Рассказывает старейший работник Киевской оперы, художник-декоратор Юрий Белоненко:

«… И вдруг — мы тогда были на гастролях в Ленинграде — читаем в газете: "Присвоить Гмыре Борису Романовичу звание народного артиста СССР". Что же случилось? Все в недоумении. Бросились поздравлять его, требовать, чтобы "выставлял": "Борис Романович, с вас причитается!" И вот я вышел после премьеры — впервые в Ленинграде! — и пошёл прогуляться по набережной. Вдруг смотрю, идёт навстречу мне Борис Романович. "Гуляете? Ну давайте прогуляемся…" И вдруг говорит: "Вы знаете, я получил звание, и все ко мне подходят, требуют магарыч, а я ни одному человеку ни грамма не поставлю. Единственный человек, которому я могу налить хоть канистру, хоть цистерну, — это Сталин"…».

Его простили высокие власти — коллеги его не простили. В 1957 году Борис Гмыря ушёл из Киевского оперного театра. Ушёл сам, в одночасье. Ушёл молча, унося в сердце обиду.

В последующие годы он много гастролировал, выступал в концертах, представляя самого себя — народного артиста СССР Бориса Гмырю. Благодаря радио и телевидению его голос в нашей стране хорошо знали и любили миллионы слушателей. Он всегда был желанным гостем в Москве, но жить он предпочитал в Киеве. В 1960 году он был награждён орденом Ленина.

Среди десятков самых различных записей романса «Hiч яка мiсячна» та его запись, которую в начале 60-х годов сделал Борис Гмыря, хронологически является третьей. Хотя она и появилась спустя четверть века после той старой пластинки с голосом Николая Платонова, но, разумеется, Борис Гмыря прекрасно знал и его исполнение, и исполнение Андрея Иванова — своих давних коллег по предвоенной Киевской опере.

Народный артист СССР Борис Романович Гмыря скончался у себя дома, в Киеве, 1 августа 1969 года, всего лишь четырёх дней не дожив до 66 лет. Умер он легко и быстро: в результате внезапного и обширного инфаркта. Из цитированной выше статьи Таисии Бахаревой:

На рояле знаменитого певца так и стоят раскрытыми ноты романса «Последний луч погас»… Телефон с огромной чёрной ручкой, зелёная настольная лампа и большой портрет Пушкина на стене…

Столетие со дня его рождения Украина в суматохе национальных идей как-то пропустила.

Валентин Антонов, август 2010 года

Романс «Hiч яка мiсячна» исполняет народный артист СССР Борис Гмыря.
Новогодний выпуск телепередачи «Голубой огонёк», 1962 год




Выстрел баритона

Александр МОСКАЛЕЦ
музыкальный критик

В наше время, когда истребляется память о подлинниках искусства, а зачастую навязывается только макулатура, фигура прославленного украинского оперного баритона Михаила Гришко многим, увы, малоизвестна... Его столетний юбилей был отмечен несколько сумбурно. Зато меломаны получили настоящий подарок — вышло два компакт-диска певца с украинским репертуаром и оперными ариями.


В Пассаже по-прежнему красуется его мемориальная доска... Только посвященные люди нынче могут рассказать, что значил Михаил Гришко для украинского искусства. В 40—50—60-е этот баритон был так же на слуху, как сегодня Хворостовский. Михаил Гришко окончил Одесское музучилище. Работал в оперных театрах Харькова, Одессы... Пик его славы связан с Киевской оперой. В партиях Остапа («Тарас Бульба»), Богдана Хмельницкого (одноименная опера Данькевича), Князя Игоря и Риголетто ему не было равных.

...Я встретился с дочерью певца Оксаной Михайловной, чтобы узнать, что осталось за строками книг и статей, в которых жизнь Гришко представлялась исключительно в радужном свете. Ведь всегда писали о том, что отношение коллег и властей к нему было идеальным.

В свое время он удостоился чести быть приглашенным на дачу к Сталину. Советы умели ценить настоящих артистов. Но и при этом досадные недоразумения оставались неизбежными. В середине 30-х годов Гришко за переработку в спектаклях был премирован патефоном. Тогда как раз вышли его первые пластинки, и певцу не на чем было их слушать. Каково же было удивление всех, когда оказалось, что стоимость патефона... удержана из зарплаты премированного! Это довольно известный случай из его биографии. Но есть и другие истории — и курьезные, и драматичные. Завистники — неизбежные спутники мастеров такого масштаба. Мало кому известный случай произошел в одном из спектаклей «Тарас Бульба» вскоре после успеха на декаде украинского искусства в Москве в 1936 году. В первой сцене — драке на площади — участвует Остап, которого пел Гришко. При кажущейся полной неразберихе все удары тщательно отрепетированы. После эпизода драки артист уходит за кулисы и, проведя рукой по волосам, видит, что ладонь вся красная от крови. Срочно оказывают помощь, меняют парик. А после этого к певцу подходит один из артистов миманса и говорит, что ему заплатили, чтобы он нанес Гришко настоящий, «несценический» удар. И за благодарность может сообщить, кому именно это понадобилось. Михаил Степанович вежливо отказался от такого проявления «преданности».

Еще один не проясненный до конца эпизод случился на спектакле «Евгений Онегин». В сцене дуэли Гришко выстрелил в Ленского, которого тогда пел тенор Платонов. Через минуту, склонившись над ним, Гришко обнаружил, что из губы Платонова течет настоящая кровь и он шепчет: «Миша, что ты сделал?!» Зрение у Михаила Степановича было слабым, и в этой сцене он всегда стрелял не целясь. Ведь пистолет заряжали бутафорским пыжом. Но в тот раз оказалось, что пистолет заряжен холостым патроном. Тогда Гришко выскочил на авансцену и громко спросил у зала, нет ли здесь врачей. Все закончилось благополучно, но такого «сюрприза» могло и не быть, ведь кто-то специально подменил пыж.

Будучи на пенсии, Гришко часто приходил в театр слушать спектакли. Оставаясь лучшим исполнителем партии Богдана в опере Данькевича «Богдан Хмельницкий», он однажды решил посмотреть новую — третью — постановку оперы. Расположился в директорской ложе. Но почему-то никак не давали третьего звонка. Спектакль задерживался. Наконец к Гришко пришел кто-то из дирекции и объяснил, что Ворвулев отказывается петь, зная, что в зале находится «король Богданов». Михаилу Степановичу предложили любое место на выбор, только бы он не находился в директорской ложе, столь заметной со сцены. Гришко не возражал и пристроился в боковом проходе партера, между ложами бенуара. Увидев нового исполнителя и вспомнив, как его самого неизменно встречали в этой партии несмолкающими аплодисментами, Гришко потом долго не мог ходить в театр.

Он мало ездил за границу. Выступал лишь в ГДР и Венгрии. В годы войны в составе фронтовых концертных бригад дошел до Вены. Но во время зарубежных гастролей советских певцов заработок, попадавший в руки артистов, был ничтожным. Поэтому и Гришко не стремился к частым выездам. Осталась неизложенной еще одна история, омрачившая последние годы творческой жизни Михаила Степановича. Именно она и ускорила его кончину. В 1959 году Гонтарь (директор театра, зять Хрущева) осторожно намекнул певцу, что у него, мол, уже не тот возраст и пора отправляться на пенсию. Гришко недоуменно спросил: «Но я ведь нужен театру?». Ответ был положительный. Проблема ухода на пенсию отпала на ближайшие пять лет. Надо учесть и то, что, зная эмоциональность Михаила Степановича, руководство его побаивалось. Гришко запросто мог сказать: «Хоть ты и зять Хрущева, я тебя не боюсь!». Да и самого Хрущева Гришко недолюбливал и сторонился дружеских проявлений с его стороны.

А подоплека истории с пенсией выяснилась позже. Оказывается, поначалу пенсия певца должна была составлять 3,5 тыс. рублей с неограниченным правом на работу. Когда же через несколько лет дело дошло до ухода со сцены, Гришко получил пенсию союзного значения в размере 200 послереформенных рублей с правом «дорабатывать» всего 100 рублей в месяц. Это означало или один спектакль, или два концерта, или четыре ученика в консерватории. Михаил Степанович, который мог делать гораздо больше, обращался с письмами к Косыгину и Фурцевой. Однажды он решил посетить Щербицкого. Попросив о приеме, тут же получил согласие. И на следующее утро уже шествовал по приемной ЦК, минуя многочисленных генералов и всяческих высокопоставленных чиновников, послушно ожидавших приема в очереди. Щербицкий встретил его радушно. Улыбаясь, рассказал, как, еще будучи капитаном, слушал Гришко во время войны. Спросил, что нужно: квартиру, машину, дачу — только попросите. Гришко объяснил, что просто хотел бы иметь возможность работать. Тут Щербицкий развел руками и сказал, что он «не Бог, не царь и не герой» и не вправе разрешить работать больше положенного пенсионеру минимума. Это стало настоящим ударом для певца. Он потерял последнюю надежду и впал в депрессию. Подолгу сидел дома, запоем читал. В основном — военную мемуаристику.

Сразу после его ухода на пенсию случился один любопытный эпизод. Михаил Степанович отправился отдыхать в Скадовск. Возвращаясь, уже на вокзале столкнулся с поджидавшим его администратором киевской оперы, который тут же начал умолять ехать прямо в театр и петь утренний спектакль «Князь Игорь». Заехав домой, в Пассаж, наскоро собравшись и традиционно захватив свой собственный чемоданчик с гримерными принадлежностями, Гришко отправился в театр. В полдень он уже стоял на сцене...

Михаила Степановича так любили, что, учитывая его ограниченное право на заработок в те годы, иногда изыскивали возможность схитрить. Например, гонорары за записи на радио разбивали на два-три месяца. А когда в 1968-м отмечался юбилей театра и все корифеи должны были спеть по одному-два спектакля, Гришко предстояло в марте петь в «Травиате». Неожиданно, покупая билеты для знакомых, дочь певца услышала в кассе, что Гришко в этом месяце споет два спектакля «Травиата». Прибежав домой, она все рассказала отцу, который был в полном неведении по поводу второго спектакля. Гришко позвонил в театр: мол, как же ему могли дать второй спектакль, если он не имеет на это права. Ему ответили: «Не беспокойтесь, финансовые органы в обмен на определенное количество билетов согласились смотреть на это сквозь пальцы».

...Когда в том мартовском спектакле Михаил Степанович вышел на сцену, ему пришлось надолго застыть со шляпой в одной руке и тростью в другой, пережидая бурю аплодисментов. Потом было еще несколько спектаклей — с юными Евгенией Мирошниченко и Бэллой Руденко. А в декабре того же года, снова выступив в партии Жермона, Гришко навсегда попрощался со сценой.

«Киевские ведомости» №272 (2786), Суббота, 7 Декабря 2002

«Дивлюсь я на яснії зорі»
К. Стеценко – Л. Украинка

ф-но – Марьяна Яхина
Домашний архив, запись 1965 года