October 31st, 2016

Ответ академика Леонида Пастернака Хаиму Бялику

Монография академика Л.О. Пастернака «Рембрандт и еврейство в его творчестве» была выпущена в Берлине издательством С. Д. Зальцмана, 1923 (на русском языке) и берлинским отделением «Явне» (Иерусалим), 1923 (на иврите).

Решив напечатать монографию Пастернака, издатели первоначально предполагали снабдить альбом предисловием Бялика, о чем поторопились известить читателя на титульном листе ивритского текста. Но в самый последний момент «по техническим причинам» предисловие Бялика выпало из готовой уже книги, хотя анонс о нем остался. Как бы оправдываясь за оплошность, издатели подключили к монографии короткое вступление. По их словам «задуманное предисловие так разрослось под пером Бялика», что превратилось в завершенную монографию о художнике Л. Пастернаке, и поэтому «будет много лучше и для дела, и для читателя выпустить ее отдельной книжкой с репродукциями картин Пастернака»

Предполагаемое предисловие Бялика, перекочевавшее из рембрандтовского альбома в другой, пастернаковский, предварительно было напечатано в сокращенном виде на страницах еврейского еженедельника «ха-Олам», № 4, 1923 г.

Л. Пастернак, не знавший иврита, ознакомился с этой статьей в устном переводе на русский язык, который ему сделал их «общий друг», и под свежим впечатлением написал ответ поэту. Как видно, этот ответ Л. Пастернак так и не послал Бялику, а черновик обнаружили недавно в архиве отца его дочери Ж.Л. Пастернак и Л.Л. Пастернак-Слэйтер, которые предоставили профессору Л. Флейшману копию для опубликования в альманахе Иерусалимского университета «Славика Иерусалимитана».

Статья Бялика и ответ Пастернака не утеряли актуальность и для нашего сегодня, они словно написаны нашими современниками.

Приведу в вольном переводе с иврита фрагменты из статьи Бялика (я опускаю некоторые подробности, ставшие хорошо известными благодаря книге воспоминаний художника «Записи разных лет») и, соединив эти публикации, попытаюсь восстановить несостоявшийся диалог поэта и художника.

* * *


Л.О. Пастернак Портрет Хаима Нахмана Бялика

Хаим Нахман Бялик. «А.Л. Пастернак»

Задержался в пути человек, замешкался. И все же вернулся, благословен будь его приход! Широко распахнем перед ним двери, вечно открыты наши объятия для возвращающихся блудных сынов.

Для нас не было новостью, что люди его поколения, принадлежащие к роду художников, творцов, поколения вероломных отступников, становились и оставались чужими нам, изгоями. Они сердцем отвернулись от своего народа, их души были подобны оторванным ветрами времени от дерева листьям.

Тесным и убогим представлялся полету их душ отчий кров, поэтому они рвались на простор в поисках славы и признания за пределами родного дома, огороженного национальным частоколом. И влекомые этой ширью, забывали дорогу назад, ноги уносили их все дальше и дальше от родной тропы.

Единственный подушный налог, уплаченный ими своему народу, ограничивался теми несколькими каплями крови, которые они посвятили связи с еврейством в начале жизненного пути, и хладным прахом в конце, преданным земле на еврейском кладбище.

Что же касается остального, между первым писком и последним вздохом – юношеских дерзаний, подвигов молодости, обилия душевных сил, ликования сердец, накопленной поколениями энергии – все это, вместе с трепетом крови, приносилось на алтарь чужих культур.

А если кто из них и сохранил в излучинах души память о своем народе, то это было для него гнетущим напоминанием о долге, нечто вроде памяти о разрушении Храма...
И один из сынов этого поколения, поколения развращенной духовности, ныне пришел к нам, назвавшись, может, впервые в своей жизни подлинным именем: Авраам Лейб бен Йосеф Пастернак...

Из отцовского «заезжего двора» вышел в путь юноша-еврей, в чем был, взяв с собой только избыток душевных сил и одержимость – наследие дедов и прадедов. И пробил себе дорогу, стал видным русским художником, учителем основ искусства средь множества...

Так служил Пастернак кистью и красками русскому народу на протяжении жизни целого поколения – сорок лет подряд.

Но чем он отдарил свой народ, что дал ему за все эти годы? Ничего. Или почти ничего. Крохи с чужого пиршественного стола – рисунки на скорую руку в короткие промежутки времени между закатом солнца и восходом луны.

Знаю, Пастернак не принадлежит к числу светил первой величины. Он не открыл новых миров, не нашел «морей среди пустыни». Однако я твердо убежден, что люди его породы и дарования, его возможностей и энергии, его ума и просвещенности, – они, они ведут за собой поколения, закладывают основы новой жизни. Нет на земле народа, который бы развивался и строил будущее без них. Именно они, люди этого рода, верные хранители накопленных ценностей и умножители их...

Гении, путь их – полет орла в небе. Кто положит им предел, кто начертит им границы. Но и им предъявит свой счет народ, и с ними еще поговорит. Только в другое время, другими словами...

Но вы, вы, мастера искусств, привязанные к определенному месту и времени, где вы пропадали все эти долгие годы? Что вы делали, когда народ ваш изнемогал от страданий и сгибался под тяжкой ношей лишений? Почему вы не поспешили на помощь, не пришли подпереть плечо его плечом своим и вместе испить чашу с едким ядом?

День за днем держали ваш народ в замкнутых стенах черты оседлости, насильственно, как прокаженных. День за днем лишали его света, воздуха, источников существования, прав человеческих. Топили в море плевков, бросали, как падаль, собакам и диким кабанам. Где вы «паслись, где покоились в полдень». И как вы могли наслаждаться всяческими благами, принимать их из тех же рук, которые раздавали пощечины и вашему народу, и вашему Богу семижды в день...

А позже, когда горстка малая пробудившихся вышла на улицу с кличем национального возрождения, где вы были и тогда. Никто из вас не пришел, не присоединился...

Один Бог знает, почему вы возомнили себя «женихами первой ночи», свободными от обязанностей. Свободными, как мертвецы, от всех заветов...

Нет, я никого не упрекаю, ибо знаю: укорять – что кричать на ветер...

Да и на что может надеяться народ, который отдает и не получает, отдает и не получает...

Но вот на этот раз один из племени заблудших отважился вернуться к истокам и, по всему видно, осесть среди нас. Подтверждение тому его благие намерения. Он пришел в качестве педагога, обучающего нас искусству, и в качестве художника-творца. И пришел не с пустыми руками, а принес альбом портретов еврейских писателей и тетрадь с рукописью статьи «Рембрандт и еврейство в его творчестве».

О достоинствах этих вещей еще скажут свое слово сведущие люди. Я же, не будучи специалистом, не берусь судить о них. Отказываюсь я и от копания в его душе, выискивания мотивов, которые толкнули его вернуться к нам. Хочу лишь избавить его от страха и сказать: Добро пожаловать!

Да будь ему известно, что не в разрушенный, пустой дом возвращается он на сей раз. Времена, слава Богу, изменились, и в маленьком пространстве, измеряемом четырьмя локтями вдоль и поперек, есть кто-то и что-то. Да, он найдет у нас и око видящее и ухо внемлющее. А если откроет нам сердце, – то и понимание, теплый прием...
Бог сынов Израиля карает всякого за грех малейшего отклонения от веры в Него запретом упокоить кости согрешившего в земле отцов. Народ еврейский не так фанатичен, как его Бог. И кто дал место на кладбище своем останкам Левитана, который умер с крохотным, обрызганным брильянтами, крестом на груди, тот предоставит место и на земле возвращающимся в лоно еврейства сынам своим.

Так не станем отворачиваться от него, не будем корить за опоздание. Замешкался человек, задержался в пути...

Досадно, до боли обидно, что отдал он весь жар души чужим народам, оставив для нас лишь покаяния. И все же, вопреки всему, благословим его приход, пусть запоздалый, протянем ему руки, откроем сердца. И скажем во весь голос: Брат ты наш. Приди с миром. Дай Бог, чтобы твой приход стал благословением и для нас!..

* * *


Леонид Пастернак. «Автопортрет», 1920
Б.на к., пастель.46,х29,4 Государственная Третьяковская галерея

Ответ Л.О. Пастернака Х.Н.Бялику

Дорогой друг!

Итак, вот образец того, что бывает, если в основе известных явлений человеком руководит искренняя любовь, а не принуждение. Коротенькое предисловие, обещанное Вами для моей книжки о Рембрандте, разрослось и выросло в яркую Бяликовскую картину моей грешной личности.

Статью Вашу в переводе на русский язык прочел мне наш общий знакомый. Что и говорить, – самая горячая и братская любовь лишь может продиктовать эти строки, полные вдохновенного подъема, силы и библейской красоты.

Так пишет Бялик. И только, когда его захватит. И я счастлив, что я могу оказаться для Вас поводом к этому исключительному литературному образцу художественного портрета. Я безмерно рад, что я послужил поводом, – зажечь в Вас тот присущий Вам гневный пламень народного печальника, который – раз начавшись – неудержимо разрастался в пожар. В пожар, в который на мгновение я был брошен с тем, чтобы вовремя быть извлеченным из него любящей рукой Вашей, и в отсвете этого зарева получить столь необычно-привлекательные очертания и живописные формы. Нет, не по неосторожности, а намеренно Вы на некоторое время бросили меня в пылающий огонь Вашего гнева, чтобы, как любящий и карающий Иегова, – вовремя успеть спасти – для моего же блага.

Но, дорогой, не оправдываться хочу я, не жаловаться на незаслуженную кару, – нет, я повинен, знаю, но вина здесь не во мне, а вне меня, в вас, в русском еврействе моего поколения, которому до сих пор было (и еще долго будет) чуждо мое искусство, – искусство, с которым в душе я появился на свет Божий. Вспомните время и тенденции еврейского интеллигентного общества в русских центрах, к одному из которых принадлежал и я.

Вы не правы: я не «вернулся», ибо я не уходил, а всегда был с вами. Только вы меня не видели, не искали. А когда захотели увидеть – вспомните день нашей встречи, вы (это не лично о Вас я думаю, а об интересующимся нашим искусством еврействе) – вы увидели меня.

Так называемому интеллигентному еврейскому обществу пластические искусства были чужды. Я знал очень представительных столпов интеллигенции и буржуазного еврейства, ворочавших миллионами рублей, которым и в голову не приходило купить когда-либо у меня картину или заказать портрет, хотя они уже, когда надо было, гордились моим именем, заслуженным в русском искусстве. Но – русский художник Айвазовский красовался у них на стенах, лаская глаза сановного русского гостя-бюрократа. А нашего Левитана – сколько я знаю – в ученические годы его, когда он терпел нужду, – не поддерживал ни один еврейский богач. И его только недавно узнали они, незадолго перед его смертью. И не было даже в специальном «Обществе для распространения просвещения между евреями» и помина на рубрику помощи молодым художникам или обучающимся искусству, – и мне, когда я уже стал на ноги, пришлось обратить внимание на этот пробел и хлопотать о признании подобной помощи им.

Я вырос, конечно, в русской обстановке, получил русское воспитание, развивался под влиянием тенденций русских восьмидесятых годов, т. е. тенденций ассимиляции, и в долге служения русскому народу.

И я этому долгу отдал всю свою жизнь, то в качестве обучающего молодое русское поколение художников, то в качестве художника-творца в русском искусстве. И – странная судьба евреев нашего поколения: сейчас нам достается от Бялика, что мы отдали себя не всецело своему обездоленному народу, – а с другой стороны – я часто слышал упреки, что я все же как еврей – не могу быть чисто русским художником, и т. д.

...Помню себя в начале художественной моей деятельности в Одессе до и после моего окончания Академии за границей. Я писал то, что было перед глазами моими из еврейской жизни, – то еврейскую провинциальную улочку, то картинку «Перед Пасхой» – с евреем, который в слякотную погоду тащит домой гусей и пр., то старьевщика, разглядывающего во дворе только что купленный хлам, то типичного разносчика моченых яблок собственного производства, и т. д. И помню, что это охотно покупалось, – быть может – генералами от артиллерии местного гарнизона, а никак не еврейскими представителями финансовой аристократии. Вы думаете, я шучу, говоря о генералах? Нет, это сущая правда, так это было на самом деле.

И никому они не известны, эти еврейские художники. Ни лучшему, интеллигентному, зажиточному еврейству, ни тем более – нищим голодным еврейским массам, – искусство не нужно было, – и еврейство не интересовалось им. И тогдашней еврейской литературе, правда, самой едва-едва волочившей ноги – не до искусства было. Чего Вам больше? Вспомните нашего художника академика Аскназия, в Петербурге – пользуюсь кстати случаем засвидетельствовать здесь дань моего уважения и преклонения перед единственной в своем роде личностью этого художника, поистине подвижника, – единственного среди всех мне известных до сих пор оставшегося евреем в душе и искусстве, подававшего в свое время огромные надежды, не поддержанного еврейством и чуждого русскому обществу своим чисто еврейским уклоном и национальной физиономией. Он влачил жалкое существование, тяжелое в материальном смысле. Оставил необеспеченную семью, детей. И если бы не Солдатенков, в галерее которого была лучшая его вещь, да не Третьяков – кто из современных богачей знал бы, имел бы картины Аскназия, или кто из евреев слыхал о нем?

Я мог бы на эту тему, дорогой мой пламенный поэт, говорить подробнее, но не место здесь. А уж Аскназий был настоящий поэт, вышедший из самых недр литовского еврейства, и его-то евреи знали меньше всего... Такое было время, такое индифферентное отношение и невежество в еврейском обществе.

...Искусство – нежный цветок, который требует тепла, солнца, ухода, который блекнет от отсутствия их. Как это бывает в природе, цветок тянется к солнцу, туда обращаются – его листья, и цвет, и туда же падают и его плоды.

...И вот стоило лишь еврейству оглянуться на себя, на свое жалкое бытие, на свое жалкое недавнее прошлое, на жалкое прислуживанье и пресмыкание, вспомнить далекое славное прошлое, – и зажглись в нем иные светочи и идеалы национального подъема, высоких стремлений, давно не бывалой народной славы, – и расцветает вновь забытая поэзия, – забил вновь родник вдохновения...

И вот перед нами – гневный Бялик! – Где же он был в восьмидесятых годах, почему не стоял на страже на стенах народных и не призывал? Его не было, не могло быть, и безумно было бы привлекать его к ответу. Час пробил, и «встают рати и строятся ряды», и т. д. Так-то, мой дорогой.

И еще. Искусство мое, т. е. – пластическое – обладает одним преимуществом перед словом, литературой: оно – международно и понятно на всех языках. Живопись, рисунок, пейзаж, портрет – будь он написан шведом, французом, русским или евреем – понятен всем, и нам пока не нужен особый язык, особое еврейское искусство. Его пока нет, и быть оно может только на родной своей земле, ибо всякое национальное искусство исходит из родной жизни и им живет. Дело Бяликов и ему подобных – облегчить его рост, раскрыть глаза народу на его красоты, на окружающий мир Божий, – помочь народу наслаждаться искусством, которого он был лишен столько веков, и по религиозным, и по политико-историческим, и по экономическим причинам.

Искусство – источник. И всякий жаждущий, независимо от национальности, может утолить жажду свою из него. Но нужна жажда. Ее не было. Она есть теперь – и уже родников много, – то тут, то там. И придет время, и разрастутся они в большую реку, и потечет широкая река на радость всему человечеству.

Фотоальбом Сергея Леонидовича Григорьева (1928-1938 года)



Сергей Леонидович Григорьев (Serge Grigoriev; 5 (17) октября 1883, Тихвин Новгородской губернии (ныне Ленинградская область) — 28 июня 1968, Лондон, похоронен в Монте-Карло) - русский артист балета, режиссер, автор мемуаров. В течение 20 лет (1909—1929 гг.) был бессменным режиссером и администратором труппы «Русский балет» С. П. Дягилева.

Читать дальше...

Приказано вынести. История тайных похорон Иосифа Сталина

31 октября 1961 года в обстановке строгой секретности состоялось перезахоронение Иосифа Сталина.

Приказано вынести. История тайных похорон Иосифа Сталина


Развенчание сталинского «культа личности» было основой политического курса Хрущева в 1950-х годах. Теперь же новый лидер решил избавиться не только от наследия Сталина, но и от его тела.


В коммунизм — без Сталина


1961 год стал высшей точкой в карьере Никиты Хрущева. Партийный лидер торжествовал — темпы экономического развития СССР были высоки, Страна Советов осуществила полет человека в космическое пространство, в гражданах крепла уверенность в завтрашнем дне.

В октябре 1961 года состоялся XXII съезд КПСС, на котором Хрущев огласил новую программу партии, провозгласившую задачу построения основ коммунистического общества к 1980 году.

После полета Гагарина даже такой план не казался советским гражданам невероятным. На волне всеобщей эйфории Никита Хрущев решил поставить точку в посмертном ниспровержении своего предшественника — Иосифа Сталина.

Развенчание сталинского «культа личности» было основой политического курса Хрущева в 1950-х годах. Теперь же новый лидер решил избавиться не только от наследия Сталина, но и от его тела.

9 марта 1953 года саркофаг с телом Сталина был помещен в Мавзолей, который с этого момента начал именоваться «Мавзолей В. И. Ленина и И. В. Сталина».

В марте 1953 года было принято Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о создании Пантеона — «памятника вечной славы великих людей Советской страны», куда должны были быть перенесены все захоронения с Красной площади, однако до стадии практической реализации этот проект не дошел. Сталин оставался лежать в Мавзолее.



«Вчера я советовалась с Ильичем»


30 октября 1961 года, после того как Хрущев произнес программную речь о построении коммунизма, слово по внеочередному вопросу попросил первый секретарь Ленинградского обкома Иван Спиридонов. Он внес предложение вынести Сталина из Мавзолея. Поддержала инициативу старая подпольщица, член партии с 1902 года Дора Абрамовна Лазуркина. Большевичка, прошедшая через ГУЛАГ, сказала: «Вчера я советовалась с Ильичем, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии».

Под бурные аплодисменты съезд утвердил постановление, в котором говорилось: «Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И.В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребление властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия в период культа личности делают невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее В.И. Ленина».

Разумеется, «экспромт» был подготовлен самим Никитой Хрущевым. Что касается всеобщего одобрения, то оно было лишь формальным — лидер знал, что среди делегатов съезда есть масса тех, кто не одобряет столь категоричной оценки деятельности Сталина. Да и в народе к фигуре вождя сохранялось почитание. Потому Никита Сергеевич решил не затягивать исполнение решения съезда и провести перезахоронение в кратчайшие сроки.

Мавзолей Ленина и Сталина, 1957 год.

Мавзолей Ленина и Сталина, 1957 год.





Вождя хотели «сослать» на Новодевичье


31 октября к Хрущеву были вызваны начальник 9-го Управления КГБ (охрана высших лиц государства) генерал Николай Захаров и комендант Кремля генерал Андрей Веденин.

Хрущев предупредил о том, что в этот день состоится решение о перезахоронении Сталина, которое необходимо будет исполнить незамедлительно. Окончательно завизировать данную операцию должен был Пленум ЦК. Для проведения процедуры была организована партийная комиссия из пяти человек, которой руководил глава Комитета партийного контроля Николай Шверник.

Непосредственное руководство операцией было поручено заместителю Захарова полковнику Владимиру Чекалову. К нему был вызван командир Отдельного полка специального назначения комендатуры Московского Кремля Федор Конев, которому отдали приказ — подготовить роту солдат для похорон Сталина на Новодевичьем кладбище.

Но пока Конев отбирал подчиненных, ему позвонил Чекалов и сказал: место захоронения меняется — все пройдет у Кремлевской стены.

В последний момент партийные лидеры дрогнули, испугавшись, что с Новодевичьего кладбища останки похитят. На Красной площади контролировать могилу «разжалованного» вождя было проще.


Приказано вынести. История тайных похорон Иосифа Сталина




Латунь вместо золота


Начальник хозяйственного отдела комендатуры Кремля полковник Тарасов был ответственным за маскировку. Мавзолей закрыли фанерой так, чтобы ни с одной стороны не просматривались работы. В это же время в мастерской арсенала художник Савинов изготовил широкую белую ленту с буквами «ЛЕНИН». Ею надо было закрыть на Мавзолее надпись «ЛЕНИН СТАЛИН», пока не будут выложены буквы из мрамора.

В 18:00 военнослужащие начали копать могилу под захоронение. К тому времени был изготовлен гроб из хорошей сухой древесины, который обтянули черным и красным крепом.

В то время как шли последние приготовления к перезахоронению, на Красной площади началась репетиция военного парада к празднику 7 ноября. Репетиция с участием военной техники также была частью маскировки повторных похорон Сталина.

Около 21:00 восемь офицеров сняли саркофаг Сталина с постамента и отнесли в помещение лаборатории Мавзолея. В присутствии членов комиссии и научных работников Мавзолея тело Сталина переложили в подготовленный гроб.

По приказу Николая Шверника, с мундира Сталина сняли Золотую Звезду Героя Социалистического Труда и срезали золотые пуговицы. Комендант Мавзолея поместил снятые раритеты в Охранную комнату, где хранятся награды всех похороненных в некрополе Кремля.

Золотые пуговицы мундира заменили на латунные. Генерал Веденин прервал возникшую после этого паузу, заметив: пора закрывать гроб и нести к могиле.

В этот момент у Николая Шверника сдали нервы, и он зарыдал. К могиле его вел телохранитель.



Железобетонная могила


В 22:15 все те же восемь офицеров вынесли гроб из Мавзолея и установили на подставки у могилы.

В саму могилу к этому времени положили железобетонные плиты, которые должны были закрыть захоронение со всех сторон. Но в последний момент начальник хозотдела Мавзолея полковник Тарасов убедил членов комиссии не класть плиты сверху. «Как бы не сорвались», — заметил офицер. У собравшихся вытянулись лица — мысль о том, что гроб с вождем будет попросту раздавлен, откровенно напугала. Решили обойтись без этого.

Гроб осторожно опустили в могилу. Некоторые из присутствующих военных бросили по горсти земли, после чего солдаты начали закапывать захоронение. Когда с этим было покончено, сверху положили гранитную плиту с надписью «Сталин Иосиф Виссарионович 1879 — 1953». Плита была заменена в 1970 году на памятник работы скульптора Николая Томского.


Памятник Иосифу Сталину у Кремлевской стены.

Памятник Иосифу Сталину у Кремлевской стены.





Родственников не известили


На похоронах не присутствовал никто из родственников Сталина — их о перезахоронении не извещали. После окончания церемонии в Кремле был составлен акт, который подписали участники операции.

Саркофаг Ленина переставили на центральное место, где он стоял до 1953 года.

Доступ в Мавзолей для граждан был открыт уже на следующий день, 1 ноября 1961 года. Массовых волнений перезахоронение Сталина не вызвало, все ограничилось лишь разговорами на кухнях.

Торжество Никиты Хрущева было недолгим — спустя три года, в октябре 1964 года, он, растерявший популярность в народе и авторитет среди соратников, был отстранен от власти. После смерти Хрущева в 1971 году его похоронили на Новодевичьем кладбище — там, куда развенчатель «культа личности» так и не решился отправить Иосифа Сталина.