January 4th, 2017

Павел Бажов



1

Одна из самых таинственных вещей в культуре — синхронность: почему рожденные в одном и том же 1821 году Некрасов и Бодлер одновременно разрабатывают эстетику безобразного, даже темы и названия иной раз совпадают? Почему режиссер Носов и фольклорист Толкиен в сороковые–пятидесятые одновременно пишут трилогии о коротышках и отражают в этих трилогиях главные катаклизмы ХХ века? Почему в двадцатые–сороковые годы того же рокового столетия в Германии и России одновременно происходит ренессанс фантастики — слова «фэнтези» тогда еще нет, — и воскресают в прозе и на экране языческие мифологемы, хтонические сущности, подземные твари, гномы-кузнецы и боги гор? Ведь Павел Бажов с его «Малахитовой шкатулкой», любимец позднего Сталина и нескольких поколений советских детей, награжденный Сталинской премией в 1943 году и орденом Ленина в 1944-м, был создателем советских «Нибелунгов» — дохристианской, а для кого-то — постхристианской мифологии советского Урала. И сам Урал наносится на карту СССР — литературную, мифологическую — именно благодаря Бажову, его первому летописцу. Ни у кого с тех пор это не получалось так убедительно.

Сталин любил фольклор, интересовался им, придавал ему огромное и не случайное значение: он вообще любил архаику, опирался на нее, видел в ней, если угодно, легитимацию собственного правления. Парадокс, но одним из немногих путей легально выжить при нем было именно выдать себя за народ, создать фольклор или перевести его. Благодаря переводу азиатских эпосов легализовались и кое-как зарабатывали Липкин, Тарковский, Тарловский, Заболоцкий, даже и Пастернак; можно спорить о том, что там в действительности сочинил акын Джамбул Джабаев, а что — его литературные секретари, но акыны, ашуги, сказители, плакальщицы и частушечницы были предметом неусыпной заботы советского руководства. Советская страна нуждалась в собственных певцах и в исторических корнях; потребны были тексты, в которых отражалась бы народная мечта именно о такой власти, в которых поэтизировался бы труд (а те подлинные фольклорные сказки, в которых побеждал бы лентяй и плут, объявлялись буржуазными стилизациями). Сам Алексей Толстой, крупнейший из тогдашних беллетристов, и Андрей Платонов, лучший и запретнейший из прозаиков, вынуждены были переписывать (а по сути — писать заново) сборники русских народных сказок. Разумеется, к подлинной народности и настоящему фольклору все это почти всегда не имело отношения, а было способом больших писателей выжить и высказаться; так выжил, к примеру, оригинальнейший прозаик Борис Шергин, создатель поморского фольклора (его вечно упрекали за «извращение» народного эпоса). Так выжил Степан Писахов с его северными сказами. Так сумел напечатать свои сказы и Бажов: разумеется, и он, и Писахов, и Шергин отлично знали литературную традицию, но и «Волшебное кольцо», и «Не любо — не слушай», и «Малахитовая шкатулка» — результат полноценного, стопроцентного авторского творчества. Просто советская власть считала, что мудрость принадлежит народу, а все индивидуальное — от лукавого. Приходилось маскироваться под народ. Некоторые люди годами, десятилетиями этим народом работали — Окуджава, например. Когда Игорь Скляр спел по телевизору «Губы окаянные» и назвал эту песню русской народной, многие позвонили Киму (тогда, вынужденно, Михайлову, чьи выступления были наглухо запрещены) — поздравить; и Ким кисло приветствовал их: «Русский народ слушает».

Вот Павел Тимофеевич Бажов (1879–1950) и был некоторое время автором уральской космогонии, создателем местного мифа; давайте уже, наверное, пересмотрим советскую картину словесности и признаем, что концепция «все вокруг колхозное, все вокруг мое» в словесности не работает. Есть вещи, ушедшие в народ, но народ не является коллективным автором, хотя улучшает или портит авторские тексты, заучивая их наизусть. Народ — абстракция; у всех побед и поражений есть имена. Шедевры коллективно не пишутся — и великие исторические свершения, кстати, тоже становятся результатом чьей-то отважной воли (иногда герою везет, и его идея подхватывается народом; иногда она не совпадает с эпохой, и тогда нам остается миф об индивидуалисте, оторвавшемся от масс. У Тургенева, самого умного, кажется, в российской словесности, есть об этом стихотворение в прозе «Два четверостишия). Бажов, в тургеневской терминологии, сказал «свое, да вовремя». Он подарил Уралу древнюю, отлично простроенную мифологию, которой у него не было, и пантеон местных богов, который был до этого только у местных малых народов, не знавших даже письменности; он выдумал легенду для петровской и послепетровской России, доказав (так считалось), что народ продолжает сочинять и в новом своем качестве, уходя из деревни в город или на завод. Не обязательно быть крестьянином, чтобы творить: можно и ремесленником, и мастером. Думаю, что из всех попыток выдумать советский фольклор эта была самой удачной и органичной.


Collapse )