dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

Дорога на Бухарест. Если исчезнет Молдавия (2)

Между азиатской поркой и европейской витриной

Действительно, у Молдавии вообще довольно странная репутация. Если, к примеру, Албанию называют «последней загадкой Европы», Армению — «страной бродячих столиц», а Швецию — «страной опаздывающих профессоров», то, кроме эпитета «солнечная», Молдавия ничем особым не отметилась. Да и эпитет этот Молдавия по-братски делит со всеми бывшими Республиками Закавказья и Средней Азии. «Край на пути всех бед» — так именовал свою страну один из средневековых молдавских хронистов. И эта оценка странным образом совпадает с нынешним самоощущением молдавских граждан, подавляющая часть которых вот уже пятый год отчитывается всем социологическим службам, что страна движется в неверном направлении. В самом финальном «пункте назначения», к которому формально движется Молдавия, то есть в Европейском союзе, считают иначе и называют Молдавию «историей успеха». Своего успеха.

В бесконечной череде «маленьких, но гордых» стран Молдавии тоже как бы нет. Гордость не является безоговорочно броской чертой этой страны. Непостижимые для европейских современников победы молдавского «господаря» Стефана Великого над превосходящими армиями турок в XV веке не стали героическим государствообразующим «мифом». Стефан — Штефан — в Молдавии повсюду, от памятников до наименований центральных улиц, площадей и изображений на купюрах. Но, тем не менее, из всех известных его качеств ценится не столько мужество, сколько смекалка, остроумный расчет, способность провести превосходящие силы противников — Турцию, Польшу, Венгрию, Крымское ханство и, в конечном счете, умение договариваться с ними же. Последующее превращение Молдавии в турецкий «протекторат» сформировало иные запросы тогдашней элиты. «Героический Стефан» был помехой боярству, погрязшему в нескончаемых престолонаследных скандалах. В стране сформировался настоящий олигархический режим, избирающий господарей. Но, в отличие от «польской вольницы», избранный господарь должен был в максимальной степени не только отвечать запросам избирателей-олигархов, но в первую очередь нести ответственность перед Турцией. Было это не просто, Стамбул часто уличал «избранников» в заспинных антитурецких интрижках с Польшей и Россией и время от времени их либо порол, либо казнил.

Турецкую Порту меньше всего интересовало внутреннее устройство Молдавии, ее судопроизводство, право «казнить и миловать», способы взимания налогов, особенности населения и даже его вероисповедание. Все это было внутренним делом господаря и бояр. Главное, что интересовало Стамбул, — внешняя политика, «вопросы войны и мира» — и тут переходить красные линии для Молдавии было смерти подобно. Последний, кто это рискнул сделать, был одним из самых надежных и доверенных представителей Порты — Дмитрий Кантемир, тем не менее заключивший тайный договор с Россией о переходе страны под длань русского императора. Но «Прутский похода» Петра Первого в 1711 году завершился провалом. Россия не приобрела Молдовы, потеряла Азов, зато сам Дмитрий Кантемир стал первым русским ученым, получившим звание члена Берлинской Академии наук.

После этого Турция прекратила «демократические эксперименты» с избранием молдавских господарей. Их стали в Молдавию присылать прямо из Стамбула, в основном из аристократического и купеческого греческого квартала Фанар. И уже надолго под властью «фанариотов» Молдавия оставалась просто маленькой и совсем уже не гордой. Хотя и тут все оказалось «не слава Аллаху»! Спустя 110 лет потомственный фанариот, внук и сын господарей и по совместительству русский генерал Александр Ипсиланти поднимает восстание за независимость Молдавии, Валахии и Греции. Несмотря на то, что это восстание было подавлено, а сам Ипсиланти был заключен в тюрьму, именно это событие (16 марта 1821 г) считается началом греческой революции, завершившейся через девять лет обретением Грецией независимости от Турции.

В России давно сложилось свое отношение к Молдавии, еще с начала XIX века. Общий рефрен всех оценок — воровская, мракобесная власть и добрый, покладистый, терпеливый, но очень несчастный народ. Столь нелицеприятные формулировки можно отыскать в записках Свиньина, Накко, Савицкого, Вигеля, Гартинга, Вельтмана, то есть отборных русских сановников и аристократов, вдруг сделавшихся на бессарабско-молдавской почве чуть ли не карбонариями. Вот, что пишет о молдавской элите начала XIX века отнюдь не славившийся заметным вольнодумством Павел Петрович Свиньин, первый издатель «Отечественных записок»:

    «Система молдавского правительства, основанная на коварстве, грабительстве и насилии, имела величайшее влияние на характер бояр молдавских. Не полагая, чтоб качества сии были у них врожденны, должно признаться, что вообще они весьма искательны, горды перед низшими и низки пред теми, кто их выше; корыстолюбие не почитается у них пороком и все способы к обогащению для них святы и возможны».

Критический запал русских аристократов в отношении молдавского боярства не ограничивался лишь утрированным цивилизационным снобизмом, едкими комментариями и мемуарами. В условиях, когда в течение нескольких столетий единственным Западом для Молдавии оставалась Турция, крепостническая Россия отметилась в Молдавии в качестве главного вестернизатора, экспортера западных традиций и гражданских свобод — от французской моды и французских школ до законодательства. Никакого экспорта «самобытных» русских традиций из гремучей смеси «самодержавия, православия и народности»! Напротив, для завоевания авторитета на Балканах, для упрочения симпатий среди молдаван и валахов Россия не чурается использования прямо противоположной, по сути враждебной идеологической триады — Liberté, Égalité, Fraternité. В отличие от Турции, Россия игнорирует мнение молдавских «аристократических, боярских» элит и все больше работает через их голову, непосредственно с населением.

Достаточно упомянуть о миссии графа Павла Дмитриевича Киселева, который в статусе командующего российских войск в Валахии и Молдавии, в период всамделишной «николаевской реакции» сумел разработать и внедрить в этих странах самые настоящие конституции. То есть именно то, что невозможно было помыслить для самой России, за что можно было отправиться в Сибирь вослед декабристам, русское самодержавие, повинуясь странной логике «двойных стандартов», утверждало в Молдавии и Валахии. Конституции назывались «органическими регламентами», и в них предусматривалось — и разделение властей, и наделение землей безземельных батраков, и введение парламентского правления. Цыгане вообще получали права «личности», о которых русские крепостные из какой-нибудь Орловской губернии в это время могли лишь мечтать. И все эти нововведения проводились Киселевым не только в напряженной полемике с собственным правительством, но и с местной боярской элитой.

    «Я один должен защищать этих беззащитных людей против олигархии, жадной и буйной», — писал Киселев в 1837 году.

Последствия активной реформаторской деятельности Киселева во многом облегчили слияние Валахии и Запрутской Молдовы в новое государство — Румынию. Что же касается пруто-днестровской Бессарабии, то вплоть до 1918 года она продолжала играть роль «российской балканской витрины», местом освоения смелых и весьма удачных экспериментов в аграрном развитии этой части империи. Тут раздавались земли не только бежавшим из Турции болгарским, гагаузским, албанским переселенцам, но и колонистам из Германии и Швейцарии, тут плелись очередные революционные заговоры против Турции, из Кишинева русская армия отправилась в 1877 году в свой освободительный поход в Болгарию, завершившийся независимостью этой балканской страны.

С 1918 по 1940 годы молдавская политическая элита вместе с самой Бессарабией оказалась в составе Румынии, где, вопреки некоторым ожиданиям, быстро превратилась во второсортное сословие. Статус и положение «чужих среди своих» не шли ни в какое сравнение даже с периодом российского имперского правления. Да и сам этот период очередного «возвращения Востока» с Запада запомнился лишь как одно сплошное бедствие, как сплошная порка.

Уже в 1920 году румынский писатель и адвокат Николае Коча восклицает:

    «Имеем ли мы право требовать от бессарабцев, чтобы они любили румын и не предпочитали им русских? Что сделали мы в течение двух лет румынского управления, чтобы привлечь к себе симпатии бессарабцев? Они имели свободную страну. Русская революция дала им все права и все свободы. Что им дали взамен? Жандармов! Агентов сигуранцы! Всех бандитов из Старой Румынии!».

За последующие двадцать лет ситуация не изменилась. Из Бессарабии в Старое королевство вывозятся все более или менее доходные промышленные предприятия, самим бессарабским предприятиям было запрещено увеличивать численность своих рабочих. Между Старым королевством и Бессарабией была учреждена таможня — так называемый тарифный барьер. Запрещалось всем местным коммерсантам заниматься какой-либо внешней торговлей без посредничества бухарестских компаний. После 1930 года в Бессарабии закрывается треть школ и около 40 процентов больниц. Согласно данным Лиги наций, этот регион опережает все области тогдашней Европы по смертности. Более 400 тысяч человек покидают Бессарабию.

Но многие из тех, что остаются, выбирают путь активного сопротивления. Румынскую Бессарабию уже в 1919 году сотрясают масштабные восстания — Бендерское и Хотинское. В 1923 году Эрнест Хемингуэй пишет: «Теперь Румыния вынуждена содержать самую большую в Европе постоянную армию, чтобы подавлять восстания своих “новоиспеченных” румын, которые желают только одного — перестать быть румынами».

В 1924 году юг Бессарабии охвачен масштабной «крестьянской герильей», вошедшей в историю как Татарбунарское восстание. Жестоко подавленное, в том числе с применением химического оружия, оно привлекло к себе внимание очень знаковых персон того времени. В защиту сотен арестованных и плененных восставших выступают Альберт Эйнштейн, Теодор Драйзер, Бернард Шоу, Эптон Синклер, Анри Барбюс, Луи Арагон, Михаил Садовяну, Томас Манн, Ромэн Роллан. Но еще накануне восстания, предчувствуя назревание конфликта, 29 парламентариев-бессарабцев обращаются с посланием к королю Румынии Фердинанду I:

    «Сир, к несчастью, уже 6 лет Бессарабией управляют таким образом, каким невозможно сегодня управлять даже чёрными колониями в Африке… Под режимом чрезвычайного положения, без каких-либо гарантий гражданских прав и свобод, Бессарабия фатально стала жертвой подавления и угнетения, которые не только делают возможными повседневные принуждения, избиения и издевательства, но оставляют безнаказанными даже убийства, совершённые официальными властями… Только благодаря чрезвычайному режиму, который превратил эту страну в ад…, был порождён “бессарабский вопрос”, который может стать фатальным для нашего национального будущего».

Но они не были услышаны. И «бессарабский вопрос», в конце концов, в июне 1940 года был решен иначе. И стоит ли удивляться, что танковые колонны Красной Армии добрались до Кишинева со значительным опозданием — жители края в буквальном смысле перегораживали дороги баррикадами из празднично накрытых столов, уставленных графинами с вином и угощением!

Трудно до конца понять, почему именно румынская администрация избрала по отношению к бессарабской Молдове кнут в качестве единственного инструмента правления. Почему жители Бессарабии оказались чужими среди своих?

Существует множество ответов на сей счет. Самый простой на поверхности. И его дал в 1918 году премьер-министр Румынии, маршал, глава «Народной партии» Александр Авереску. «Хотим Бессарабию без бессарабцев», — открыто заявил он, и в этом не было ничего постыдного для тогдашних румынских реалий. Румыния этого времени — этнократическое государство, его идеология — румынизм, то есть подчинение, ассимиляция, изгнание всех нерумынских элементов — венгров, немцев, евреев, русинов-руснаков, украинцев, болгар, гагаузов, цыган. Межвоенная Румыния — это страна утрированных националистических экспериментов. Справедливости ради следует отметить, что в эти годы таких экспериментов не чурались многие страны Центральной и Восточной Европы. Но Румыния в этом смысле стала региональным лидером, ревниво копирующим законодательные и практические опыты самых «продвинутых» в этом смысле стран, каковыми были сначала фашистская Италия, а потом Германия.

Бессарабия — с одной стороны, издревле полиэтничная, а с другой стороны, достаточно единая и самобытная в своем разнообразии, — являлась настоящим вызовом всем базовым культуртрегерским ценностям тогдашней Румынии. Начиная с бессарабских молдаван, сам факт наличия которых воспринимался как дерзкая провокация, как угроза тому румынскому национальному единству, которого с таким трудом удалось добиться к западу от Прута к началу XX века. Бессарабские молдаване, сохранившие свою идентичность и наименование языка с XIV века, не очень понимали, почему им следует теперь зваться новым, придуманным, книжным наименованием «румыны», как это стало официально принято после объединения Валахии и Молдавии в 1859 году. Они неохотно воспринимали зачищенный за полвека от всех славянизмов язык, в котором многие привычные слова были заменены на итальянские и французские. Не говоря уже о том, что они были совершенно равнодушны к идеям политического румынизма, не отделяли и не противопоставляли себя всем остальным национальностям Бессарабии, которые составляли почти половину всего населения края. И молдаване в полной мере разделили печальную участь всех бессарабцев.

Возвращение Румынии в Бессарабию в 1941 году, в качестве инициативного военного союзника Германии, расставило последние акценты в этой драме. Более 300 000 евреев были уничтожены в этой новой, воссоединенной Румынии маршала Иона Антонеску. И уничтожены они были на территории современной Молдавии.

А потому попытка представить время 22-летнего пребывания Бессарабии в составе Румынии в качестве «золотого века» общерумынского единства так и не увенчалась успехом. Слишком много было «плеток», «нагаек», «штыков» и очень мало «пряников». И, несмотря на то, что в конце сороковых годов жители уже Советской Молдавии испытали все ужасы голода и массовых депортаций, румынская порка оставила глубокий шрам в коллективной памяти. Не говоря уже о том, что самой Молдавии посчастливилось очень быстро вновь обрести статус престижной «балканской витрины».

Запад вновь пришел с Востока. Уже к 1980 году уровень промышленного производства Молдавской ССР превысил уровень 1940 года в 51 раз. Темпы промышленного роста в Молдавии опережали все общесоюзные показатели. В 1983 году за три месяца в Молдавии производилось национального дохода больше, чем за весь 1960 год, а продукции промышленности за 6 дней больше, чем за весь 1940 год. Из деградирующей румынской провинции Молдавия превращается в образцово-показательную республику, эксклюзивно наделенную некоторыми весьма знаковыми атрибутами специфически-советского потребительского «шика». Мебель, ковры, дефицитные книги, вино, хорошая и разнообразная еда — все это было общедоступным и минимальным стандартом молдавского обывательского счастья.

Тихая гавань «советской империи», в которой, в отличие от России, балтийских республик или соседней Украины, толком не было ни настоящих диссидентов, ни убежденных националистов. Главный и единственный бунтарь-интеллектуал писатель Ион Друцэ, ставший объектом травли со стороны местного партийного руководства, вынужден был эмигрировать из Кишинева в Москву, где приобрел заслуженную мировую славу. Аграрно-технологический, научный, образовательный, да и бытовой уровень жителей Молдавии служил в это время предметом зависти не только для жителей Средней полосы России, но и соседней социалистической Румынии. До сих пор на памяти молдаван автобусы с румынскими туристами, скупавшими во время своих «шквальных шопингов» электроприборы, бытовую технику и почему-то газовые баллоны.

В то же время фрондирующие пируэты Николае Чаушеску, особенно его национал-коммунистические теоретические изыски в сочетании с прозрачными претензиями на Бессарабию заставили советских идеологов-охранителей ограничить молдаван в правах на «интернационализм». Советский интернационализм для молдаван было дозволено проявлять исключительно в восточном направлении. Любопытство и интерес к Румынии и всему румынскому — от фильмов до художественной литературы, от эстрады до румынской латиницы — оказались под строгой опекой органов госбезопасности. Популярный в то время румынско-французский фильм «Даки» можно было посмотреть разве что в ближайшей Одессе или Черновцах, но отнюдь не в Кишиневе. Зато советский молдавский фильм «Табор уходит в небо», оказался не только самым кассовым за всю историю советского проката, но и самым кассовым в Румынии. В Румынии этого времени особой популярностью пользовалась и молдавская эстрадная музыка, и молдавские писатели.

    Эта попытка изолировать вполне конкурентоспособную молдавскую культуру, оградить ее от диалога с культурой соседней Румынии создала в среде молдавской интеллигенции достаточно душную и герметическую атмосферу.

Чем запретней становился «румынский плод», тем он казался слаще. Молдавские лауреаты премий Ленинского комсомола, авторы многочисленных стихотворений, поэм и пьес о Ленине и «бессарабском подполье» ждали полноценного национального признания и триумфа, а появившаяся на волне советской модернизации многотысячная читающая молдавская научно-техническая и творческая интеллигенция желала видеть общее румынско-молдавское культурное наследие без купюр партийной цензуры.

Мы все хорошо помним, по каким идейным изломам с треском обваливалось здание Советского Союза. Ни в одной из союзных республик этот перелом не произошел на столкновении «проклятого советского прошлого» с неким новым осмысленным проектом, устремленным в будущее. Везде и всюду из потайных сундуков доставали изъеденные нафталином знамена славных и великих предков, мужественных и независимых государственных предтеч — империй, княжеств, ханств, оказавшихся в плену глобального большевистского капкана.

Так было везде. Кроме Молдавии. Только здесь в день торжественного провозглашения независимости было поднято знамя соседнего государства. Только эта республика приняла Декларацию, в которой независимость объявлялась исключительно по отношении к СССР, но оставляла большой простор для самых двусмысленных толкований судьбы этой независимости в будущем. «Добольшевистское великое прошлое» было опознано Верховным советом Молдавии в облике Румынии межвоенного периода. Иного ближайшего «добольшевистского» прошлого в истории Молдавии пробудившиеся борцы за независимость отыскать не успели.

В следующих созывах молдавского парламента уже не было доминирующего представительства советской творческой интеллигенции, в одночасье ставшей прорумынской и унионистской. Унионисты были вытолкнуты на обочину политического процесса. Но дело было сделано. Советская европейская витрина — Молдавия — раскололась на части. Программа ликвидации молдавской независимости заработала с первых часов ее объявления.

Читать дальше

Tags: Бессарабия, Марк Ткачук, Молдавия, Румыния
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments