dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Category:

Эфрос: чужой среди своих

Когда в январе 1987 года Анатолий Васильевич Эфрос скончался, об этом сообщили в главной советской информационной телепрограмме «Время», а некрологи появились во всех центральных советских газетах на видном месте. Пришлось режиссеру умереть, чтобы удостоиться подобных почестей. Всей своей жизнью и творчеством он заслужил репутацию гонимого, опального, не обласканного властью художника.

Между тем Анатолий Эфрос был одним из самых выдающихся советских театральных режиссеров, проложившим новые пути в смежных жанрах – телевизионном и радиотеатре. Он создал свой мир, свой стиль, свой язык. Вне зависимости от вкусовых предпочтений все специалисты и знатоки театра единодушно называли его фамилию в одном ряду с двумя другими, столь же выдающимися постановщиками – Георгием Товстоноговым и Юрием Любимовым.

Эту триаду выстроил в своей последней, предсмертной статье в журнале «Театр» классик советского театроведения Павел Александрович Марков. Бывший завлит МХАТа, соратник Станиславского и Немировича-Данченко, летописец отечественного театра на протяжении полувека, он посчитал нужным выделить именно этих трех режиссеров как главные, ведущие фигуры театрального процесса в 60-е и 70-е годы ХХ века. Из всех троих дарование Эфроса было самым камерным и внешне неброским. Он был прежде всего мастером психологического театра, тонких мазков, нюансов, полутонов. Если Любимова можно считать наследником яркого и публицистичного театра Мейерхольда, Товстоногова – последователем монументальной эстетики Таирова, то Эфрос продолжал линию Художественного театра. Вот только, в отличие от них, своего театра у Эфроса долго не было. Когда же он его наконец получил из рук власти, театр этот оказался для него чужим. Назначение Эфроса главным режиссером Театра на Таганке вместо Юрия Любимова вызвало скандал, которого он так и не смог пережить.

В отличие от того же Любимова, Эфрос был скорее аполитичным художником, ни в коем случае не диссидентом, не антисоветчиком, даже не фрондером. Однако всегда производил впечатление какого-то «социально чуждого», «не своего». Писатель Андрей Синявский говорил о своих «стилистических разногласиях» с советской властью. У Эфроса были глубинные эстетические разногласия, причем не столько с властью как таковой, сколько с чиновниками от культуры. Нельзя сказать, что его травили. Времена стояли умеренные, «вегетарианские», репрессиям он не подвергался, запретили всего пару спектаклей (один из них – «Три сестры» Чехова, где трудно разглядеть хоть какую-то политическую подоплеку), еще несколько пьес не разрешили ставить. Например, «Гнездо глухаря» Виктора Розова, которую потом позволили, тем не менее, поставить в театре Сатиры.

По советским понятиям, подобного рода сложности и неприятности не могли восприниматься всерьез. Более того, Эфросу разрешали вывозить свои спектакли за границу, на международные фестивали, где он получал призы и тем самым прославлял и пропагандировал советское театральное искусство. Ему позволили ставить «Вишневый сад» в Японии, не препятствовали другим культурным контактам с зарубежными странами. Не все так плохо складывалось и на родине. Ругательные рецензии уравновешивались положительными, а иногда и хвалебными. Ему не мешали ставить спектакли на телевидении и снимать фильмы, которые, правда, не пускали первым экраном, но они в любом случае числились по разряду интеллектуального кино и не могли пользоваться массовым успехом. И все-таки Эфросу постоянно мешали работать, действуя при этом тонко и изощренно.

К концу 1960-х он полностью созрел как художник, вступил в пору расцвета и заслужил право на свой дом – свой собственный театр. Вместо этого ему пришлось работать очередным режиссером в театре на Малой Бронной. Была искусственно создана унизительная ситуация, в которую попал не только Эфрос, но и его номинальный «начальник» по художественной линии, главный режиссер театра Александр Дунаев. Впрочем, в данном случае Эфросу повезло. Дунаев был настоящим русским интеллигентом, глубоко порядочным и умным человеком. Он прекрасно осознавал меру таланта своего «подчиненного». И ни в коей мере не стеснял Эфроса, предоставив тому максимально возможную свободу.

Репертуар в те годы формировался отнюдь не по творческому принципу. Полагалось ставить спектакли к датам, работать с современными авторами, «отражать тему» очередного партийного пленума или съезда. Все эти малоприятные и хлопотные обязанности взял на себя Дунаев, предоставив Эфросу возможность заниматься чистым искусством. Однако тот все равно чувствовал себя ущемленным... Кончилось это жестоким конфликтом с труппой. Эфрос, как всякий талантливый художник, отличался нелегким характером и предъявлял повышенные требования к актерам. К некоторым из них он просто терял интерес, не давал им ролей, приглашал «легионеров» из других театров – Андрея Миронова, Михаила Ульянова, Валентина Гафта.

Особенности характера Эфроса вызывали ропот и обиды в актерской среде. Режиссера стали обвинять в эгоцентризме и высокомерии, порой не без оснований. Анатолий Васильевич ценил себя высоко и не считал нужным это скрывать. Он никогда не доходил до хамства, но ледяная вежливость может взбесить оппонента даже сильнее, чем откровенная грубость. Тем более что Эфрос всегда в первую очередь интересовался сугубо профессиональными вопросами, недаром одна из его книг называется «Репетиция – любовь моя». Он безумно любил этот процесс, мог заниматься им круглосуточно, приглашал студентов на репетиции, которые часто оказывались интереснее, чем получившиеся в итоге спектакли.

Это не преувеличение. Будучи студентом театроведческого факультета, я много времени проводил на репетициях двух спектаклей Эфроса – сначала «Веранды в лесу» по пьесе Игнатия Дворецкого, затем – инсценировки «Мертвых душ» Гоголя, которая носила название «Дорога». Так получилось, что именно эти две постановки оказались относительными творческими неудачами режиссера. Готовые спектакли не шли ни в какое сравнение с захватывающими репетициями мастера, каждая из которых являлась своего рода шедевром. Может быть, Эфрос слишком много сил и нервов истратил в репетиционный период, и на премьеры его уже не хватило. В любом случае даже провал талантливого художника интереснее и поучительнее, чем успех ремесленника.

Но актерам-то важнее успех на публике, чем самые тонкие и безумно интересные репетиции. Это во-первых. Ну, а во-вторых, Эфрос в своей горячей увлеченности профессией напрочь забывал о чисто человеческих, бытовых проблемах актеров, они интересовали его только как творческие единицы. Что неизбежно порождало конфликты между ними и режиссером. В конце концов труппа взбунтовалась, и Эфрос оказался на улице. Его предали актеры, с которыми он проработал не одно десятилетие, воспитал их, сделал мастерами, всенародно известными и популярными. Настал роковой момент в его биографии.

В период конфликта внутри театра на Малой Бронной культурные начальники самоустранились, пустили события на самотек. Когда же все свершилось, было принято поистине иезуитское решение: Эфросу предложили возглавить ранее обезглавленную Таганку. Советская власть хотела показать Юрию Любимову, что тот вовсе не является незаменимым и без него можно прекрасно обойтись.

Между прочим, сначала такое же предложение было сделано Дунаеву, но тот отказался. А Эфрос согласился. Он хотел работать, наивно надеялся, что получил наконец в распоряжение сцену, на которой сможет реализовывать свои художественные идеи. Все верно, да только его стилистика вступила в яростное противоречие с труппой, привыкшей совсем к другим принципам работы. Снова возникли непреодолимые эстетические разногласия, на сей раз с коллективом, который вырастил не менее выдающийся, но совсем другой художник. Кроме того, Эфрос не учел политической стороны вопроса. Он был слишком далек от этого, думал только о пьесах, концепциях, трактовках и прочих сугубо художественных проблемах. На Таганке его встретили в штыки, с ненавистью, как «предателя общего дела» – противостояния режиму. Но подкосила его не только реакция части актеров, а еще и яростные нападки со стороны театральной общественности, в первую очередь критиков, которые дружно обвинили его в том, что он якобы «продался» и перешел во «враждебный лагерь». Все потому что согласился занять место Юрия Любимова, лишенного гражданства СССР.

Анатолий Эфрос никогда не мыслил в таких категориях, знать не знал ни о каком «общем деле» или лагерях, был всегда сам по себе. Не входил в группировки, не подписывал коллективных писем, ни с кем не объединялся. Был уникальным, «штучным товаром» и служил только Мельпомене – музе театра. Аполитичность его и сгубила. Стилистические разногласия оказались непреодолимыми.

Николай Троицкий
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments