dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

Из бесед В.К. Мержанова с Арамом Гущяном

(окончание)

...Никто не отрицает значения Рихтера: это действительно великий пианист, но только не во всех стилях. А этого никто не добавляет. А надо добавлять.

Между прочим, я могу сослаться на авторитет Софроницкого.

Софроницкий в последние годы жизни (примерно лет восемь) одарял меня дружбой — я не могу это назвать иначе. Я стеснялся, не звонил ему, а он сам мне звонил почти после каждого концерта:

— Что же не звонишь?

— Владимир Владимирович, но я же только что был у вас в артистической.

— Да нет, приходи, мы поговорим.

Я, конечно, бежал к нему.

Софроницкий резко восставал против «гипноза» этих двух имен — Нейгауза и Рихтера. Не отрицая их! Но и не давая отрицать всех остальных! Сейчас забыт Флиер. Забыт Серебряков, забыта Емельянова, забыта Юдина. Нет должного внимания к Гилельсу, Софроницкому — Софроницкому! Гению после Рахманинова первому!

А Флиер — это же был потрясающий пианист, я ни одного его концерта не пропускал! Мы, студенты, сидели в «птичьей ложе» наверху. Мы же чуть не падали сверху от восторга! Как он играл! Забыть нельзя h-moll’ную сонату Листа. Забыть нельзя, как он играл Концерт Чайковского, Третий концерт Рахманинова, Мефисто-вальс, Чакону Баха... «Аппассионата» какая была... На венском конкурсе Флиер получил I премию, на брюссельском — III. После брюссельского конкурса Флиера пригласили на концерты в Париж. Он поехал, играл. Его сравнивали с Листом! Вот что такое Флиер. Потом была болезнь руки, ему операцию делали даже — он долго не играл. Удивительный был пианист! Он был учеником Игумнова, поэтому является истинным представителем русской школы.

А если говорить о Гилельсе, то многолетнее пребывание в Московской консерватории, частые встречи с Игумновым, Фейнбергом, тоже сделали его истинным представителем русской школы пианизма, русского искусства интерпретации. А его одесский профессор Б. М. Рейнгбальд училась у Чернецкой-Гешелин, также ученицы Игумнова.

Каждый из названных артистов имел свою индивидуальность. Их роль с появлением Нейгауза и Рихтера никоим образом не уменьшается.

Но, говоря о представителях русской школы, в первую очередь надо обязательно называть, конечно, Софроницкого — как самого гениального представителя русской фортепианной школы после Рахманинова. То, как он играл, забыть нельзя.

***

Отец мой погиб в лагере. И не знаю, куда цветы положить. Неизвестно. Он реабилитирован, а посадили его за анекдот во время игры в преферанс. Значит, партнер постарался... Отец замечательно пел и прекрасно играл на гитаре — был очень музыкальный человек. А мама была просто мама. Очень хорошая мама была. Жили мы в Тамбове. Сначала родился мальчик Юра. Потом я родился. Юрию было два года. Потом Юра упал и от сотрясения мозга скончался. И я один остался. И все внимание, конечно, — на меня. Рос, как все мальчишки росли: бегал по улице, играл в лапту, с мячом играл. Рядом была, правда, церковь — громадная. Я лазил на колокольню и звонил в колокола. Очень трудно было в большой колокол звонить. Мне очень нравилось это делать.

Я пошел в школу и, так как музыкальность моя как-то проявлялась, там кто-то посоветовал отдать меня и в музыкальную школу. Меня сразу приняли.

Потом училище. У меня были разные учителя. Начальным педагогом была Анна Федоровна Лавдовская. Она была ученицей Соломона Моисеевича Старикова, соученика и большого друга Рахманинова; после консерватории он поехал работать директором в Тамбовское училище. Стариков был учеником Зилоти, отсюда такая дружба с Рахманиновым.

Окончив музыкальную школу у Лавдовской, я поступил в училище, и Стариков взял меня к себе. Но с ним я занимался один год: потом он умер. Помню такой эпизод. Стариков занимался со мной (кажется, бетховенскими вариациями), поставил мне все пальцы — провел урок очень внимательно. Через неделю я играл — он смотрел на меня. Видимо, я ничего не выполнил из того, что он мне писал. Он взял ноты: «Идем!» Я вышел, он открыл дверь, вышвырнул ноты: «Уходи».

Я интересовался спортом: волейбол, плавание, лыжи зимой, на велосипеде катался — как обычный мальчишка. Но после смерти Старикова сделался как-то серьезнее. Моим учителем стал Александр Александрович Полторацкий. Я выступал часто, однажды даже ездил на областной конкурс пианистов в Воронеж (будучи студентом училища) и получил диплом. Мне тогда было тринадцать или четырнадцать лет. Другая наша ученица, Нина Архангельская, получила I премию.

При училище был композиторский кружок, и я окончил курс этого композиторского кружка: у меня даже где-то валяются эскизы фортепианного концерта. Писал массовые песни (тогда это модно было), прелюдии... Мы инструментовку проходили, потом я и в консерватории ее проходил. Был такой Кадичев — замечательный теоретик из Петербурга. И чтение партитур было в композиторском кружке. Сольфеджио, гармония... Очень хорошее училище было.

Наступила пора думать о поступлении куда-то. Нина Архангельская, которая получила премию на конкурсе, поехала за год до меня и не поступила. Еще один человек ездил — тоже провалился. А я тогда страшно увлекался радиотехникой. Я был первым в Тамбове, у кого появился ламповый приемник, — я сам его сделал. С тех пор я в примитивной радиотехнике свободно ориентируюсь. И я решил поступать в институт связи на факультет радио. Тогда отец как-то подошел и говорит: «Ты столько времени посвятил музыке... Давай попробуем: ну не поступишь — пойдешь в институт связи». Я «переключился»: выучил 1 концерт Шопена, что-то Баха и поехал поступать.

Но я решил поступать не на фортепианный факультет, куда был громадный конкурс, а на органный. И тут произошла такая история. В Малом зале комиссия слушала поступающих на орган — на рояле. Я сыграл концерт Шопена. Аккомпанировал мне Гольденвейзер (он всем аккомпанировал — поразительный был человек!) Комиссия сидела в партере (а не на балконе, как теперь). Когда я спустился после исполнения вниз, вдруг в жюри поднимается какая-то очень красивая женщина и спрашивает:

— А почему вы не хотите поступать на фортепианный факультет?

— Как не хочу?! Я мечтаю об этом!

— Можете считать себя зачисленным на фортепианный факультет.

Это была Мария Вениаминовна Юдина. У меня были с ней три встречи, очень интересные. Эта — первая. Вторая встреча произошла, когда я был членом делегации, которая встречала Стравинского. Там была и Юдина. Она стояла на коленях у трапа, по которому спускался И. Ф. Стравинский. И третья: в Большом зале консерватории был рабочий сцены, его звали Илья. Он болел туберкулезом. Юдина (единственная!) обратила на это внимание и организовала сбор денег на путевку для Ильи в туберкулезный санаторий. Она просила меня помочь ей в этом деле — мы с ней часто общались тогда. В результате Илья лечился в санатории и по возвращении со слезами благодарил Юдину.

...Я начал учиться. Жил в общежитии: сначала на Трифоновке. Там было четырнадцать человек в комнате (в том числе люди, ставшие потом известными администраторами). Со второго курса нас перевели на Дмитровку, в Дмитровский переулок. Там было восемь человек в комнате. Когда в аспирантуре учился, было четыре человека. Два года мы снимали комнату — Олег Огарков, Рихтер и я — у дамы, которая была женой посла в Будапеште (потом я бывал у них в Будапеште): она жила одна в громадной квартире, одну комнату занимали мы втроем.

Очень много занимался — и на рояле, и на органе. Ксения Николаевна Дорлиак (мать Нины Львовны, известнейшая в свое время певица) давала концерты из произведений Баха и Генделя с участием еще нескольких певцов и выбрала меня аккомпаниатором (на органе). Никогда не забуду эти три концерта: полный Большой зал, замечательные певцы и совершенно замечательная музыка.

Общение с Гедике было очень важным для меня, потому что это было погружение в настоящего Баха, знакомство с истинным баховским стилем — Гедике был органистом немецкой школы.

И конечно, общение с Фейнбергом. Поначалу он отдал меня ассистенту, Игорю Аптекареву. Два года я учился у Аптекарева, а с третьего курса Фейнберг взял меня к себе. А поначалу говорил, что я не подготовлен к консерватории по-настоящему. Но потом наладилось, он поверил в меня. И в аспирантуре я был у Фейнберга. После окончания аспирантуры стал его ассистентом: тут сомнений никаких не было — тем более после конкурса.

Конкурс 1945 г. сыграл, конечно, громадную роль в моей жизни. Перед этим я четыре года не играл — война. Я в армии был с 1941 г. Покойный Абрам Борисович Дьяков страшно агитировал всех, чтобы вступали в ополчение. Мы собрались — я, Огарков, еще друзья — и обсуждали, идти в ополчение или нет. Решили не идти; у меня была своя причина: я обязательно должен был съездить в Тамбов. Мои друзья были москвичами, а я должен был проститься с родителями, потому что, буду я жив или нет, никто не знал. Я поехал в Тамбов (из Москвы уже никого не выпускали; я пошел в министерство культуры — Сергей Михайлович Симонов, который у нас потом вел концертмейстерский класс, а тогда был чиновником, дал мне пропуск).

Побыл там две недели, а потом пошел в военкомат, добровольно. Но у них оказалось требование из тамбовской авиационной школы: требовался музыкант в военный оркестр. Меня туда отправили, и я играл на всех ударных, помогал капельмейстеру инструментовать, расписывал партии и т. д. Через год немцы стали летать уже над Тамбовом, и школа эвакуировалась в Узбекистан, в город Джизак. Там я год пробыл, научился играть на «альтушке», а потом меня вызвал начальник училища и сказал, что пришло распоряжение всех имеющих высшее образование отправлять в военное училище: «Выбирайте, какое хотите». Я выбрал танковое, потому что всегда интересовался техникой.

Поехал в Самарканд (туда было эвакуировано харьковское танковое училище). Там был месяц карантина в общежитии. Я спал на третьем ярусе. Попросил как-то спички у соседа; он поворачивается, смотрю, а это Костя Таврин, вокалист, ученик Ксении Николаевны Дорлиак! Мы с ним вместе кончали консерваторию! Я чуть с нар не свалился. Мы с ним все время были в одной роте, в десятой. Учеба была, конечно, страшная. Мы водили танки, теоретические дисциплины были, потом стрельбы... На одних стрельбах мы чуть не погибли. Показалось, что дали отбой, и мы вышли из блиндажа. А в этот момент велась стрельба из пулеметов! Ну, как-то мимо... Одним словом, тяжелая была учеба. Я окончил танковое училище, но перед самым окончанием тяжело заболел. Во мне осталось сорок семь килограмм веса, и с сердцем было плохо, и с щитовидной железой...  — что-то сложное было очень. Я пролежал два с половиной месяца в госпитале и был признан годным к нестроевой службе. Фейнберг сообщил в письме, что моя фамилия занесена на мраморную доску решением Художественного совета консерватории.

К тому времени опять сформировали оркестры (их одно время расформировали), и меня опять взяли в оркестр, а рота моя, десятая, вся ушла на Курскую дугу. И Костя Таврин ушел туда же. Это была страшная битва! Тысяча с лишним танков с одной стороны, и тысяча с лишним — с другой. Немцы подбили танк Кости, механик-водитель погиб. Костя открыл люк, вылез — в этот момент ему прострочили из «долгоиграющего» пулемета ноги. Бой ушел далеко; его потом подобрали в санчасть, он пролежал полгода и вернулся с перевязанным ногами. Так до конца жизни и ходил. Я с ним здесь в Москве виделся, сейчас его дети здесь живут.

А меня, можно сказать, демобилизовали. Это был уже 1944 г. Комитет по делам искусств уже планировал послевоенный Всесоюзный конкурс, и когда узнали, что я не годен к строевой службе, меня включили в список участников. Позвонили генералу Чернецкому, который организовал чудесный духовой оркестр — второго такого я не слышал! Никогда не забуду концерты в Зале им. Чайковского — старинные вальсы... Это такое удовольствие было! В том оркестре многие играли: кларнетист Петров, флейтист Цикота... Это был источник для формирования очень многих симфонических оркестров.

...Я пошел к Фейнбергу: «Как быть? До конкурса осталось три месяца». Он говорит: «Играй как можно больше Рахманинова: тогда пианизм восстановится» — благодаря фактуре рахманиновских произведений. И оказался прав.

Я занимался. Министерство культуры обратилось к Чернецкому — меня освободили от репетиций: ходил туда только спать и обедать.

Без экзамена меня зачислили в аспирантуру. Потом — конкурс, результаты известны...

Я сыграл более двух тысяч концертов почти во всех странах (кроме Австралии) — в трехстах тридцати городах. Мне аккомпанировал восемьдесят один дирижер.

Гедике приглашал меня к себе работать ассистентом как органиста. Но когда конкурс прошел, он сказал: «Иди к Самуилу, раз у тебя такой результат по конкурсу. Ты сейчас должен концертировать». Он тогда пригласил Ройзмана. А я после аспирантуры стал ассистентом Фейнберга, в 1947 г. был зачислен уже педагогом. В начале 1960-х получил звание профессора. Вот, с тех пор пока существую...

(2005-2006)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments