dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

Злата Моисеевна Ткач. Последнее интервью (стр. 3)

– В Красноводск?

– В Красноводск [сейчас Туркменбаши, Туркмения]. Ну, где-то нас остановили недалеко от Махачкалы, сказали, дальше нет дороги. Добирайтесь на машинах, как хотите. Вот тут нас чуть не зарезали... какие-то водители… Несколько семей договорились, мы им предлагали какие-то вещи, я не знаю, что. Они, нас посадили. Говорили они на языке, который мы не понимали. Ну, почему-то мужчинам не понравилось их поведение, и вот…

– Вашим мужчинам?

– Нашим мужчинам не понравилось их поведение. Короче говоря, они хотели нас ограбить и убить. Но нас спасло то, что вдруг… встречная колонна, военная. И пару мужчин, не помню, кто еще, и одна женщина, спрыгнули с кузова и побежали, и рассказали все тем. Они дали одну машину, эта колонна, нас пересадили в ту машину, и привезли в Махачкалу. Слушайте, были люди, ну слушайте, во все времена бывают просто великолепные люди, я не знаю... Нас привезли в Махачкалу. В Махачкале было что-то страшное!.. Там было столько народу, что, куда не ступишь, можешь наступить на кого-то. И мне очень запомнился один эпизод. Я не могу его забыть. Вечер. Было довольно прохладно. Неуютно. Голодно. Я на своих тюках, вещах лежу. И вдруг, окно. Это первый этаж. Я заглядываю, и там, накрыт стол, сидят две девочки. И обстановка…

– Домашняя.

– И все это… Это ужасно. Это ужасно. И я так посмотрела, и слезы. Ну, наконец-то, началась суматоха!..

– Вы в Махачкале, на теплоходе, на пароходе.

– Нет, нет, я начала бегать, я потерялась. Короче говоря, я потерялась. Я одна. Я не знаю, где мама. Я кричу: «Мама!» Мамы нет нигде. И кто-то говорит: «А ваша мама уже на пароходе». Так я же уже была не такая маленькая девочка, я должна была сообразить, что мама не такая, что она не сядет без меня. Я поверила, и села. А она не села. Короче говоря, нас разлучили, где-то на два с половиной года. Одна татарская семья, женщина с двумя детьми делилась последним куском.

– Это на пароходе?

– Да. На пароходе, да. Ну, потом, завезли нас. В Красноводске нас выгрузили, хлеба нигде не было, только тесто сырое. И вот кок-сагыз[многолетнее растение рода одуванчиковых], там растет кок-сагыз, на этих кок-сагыз это тесто немножко припекали, знаете? И так его и ели…

– Лепешки?
– Да, типа лепешек. Это я тоже запомнила. Потом нас привезли в какой-то аул.

– А вы прибились, как бы, к этой семье?

– Я за них держалась. А что мне было делать? За них держалась, речь шла о том, что…

– Но вы помните их имена?

– Меня в детский дом отдадут.

– Имена вы их не помните?

– Не помню, не помню.

– Национальные?

– Короче, в село какое-то. Там было жутко, даже жмых нельзя было достать покушать. И вы знаете, я решилась, я от них ушла. И пешком добралась до города Намангана [Узбекистан].

– И сколько это было, примерно, километров?

– Ну, это было порядочно.

– Ну, пятьдесят?

– Наверное. Добралась в Наманган, и стала проситься в детские дома. Не брали. Местные не брали. И вдруг… и вдруг я напала на одну еврейку. Заведующую детским домом, эвакуированным из Дрогобыча. Роза Абрамовна. Фамилию забыла. Ее потом репрессировали, между прочим. В 1945-м, или в 1946-м. За что, я не знаю, была редкий человек. И она меня взяла. Я ей сказала, что я умею играть. И там я начала сочинять музыку. В ее детском доме я начала сочинять музыку.

– И что это был за детский дом?

– Эвакуированный. Из Дрогобыча.

– Как вы там жили?

– Вы, знаете, ничего.

– Где вы спали?

– Нормально. Человека четыре или пять у нас было, по-моему.  <...>

Я занялась сразу, там делом. Вот эта энергия папина, знаете. Я начала… нашла какие-то стихи. Моя первая песня была «Краснофлотцы»... Собрала небольшой ансамбль. Разучила эту песню, сделала танцы, поставила. И вы знаете, мы поехали потом на какую-то олимпиаду, в Ташкент. Мы взяли второе место. Роза Абрамовна была в восторге. Она мне дала пайку дополнительную потом. Я помню.

– А кого-то помните из этих детей? По именам.

– Нет, детей я не помню.

– Совершенно?

– Детей я не помню.

– А учиться вы там продолжили?

– А как же! А как же! Конечно. Я пошла дальше в школу. Стала заниматься там, в Намангане и жить в этом детском доме. Потом я стала упрашивать заведующую, чтобы мне нашли маму. Потом открыли город Бугуруслан, на Урале такой был. И они специально занимались. Ругают, ругают эту Советскую власть…

– Там было справочное бюро.

– А как много хороших вещей они делали.

– Эвакуация, вообще была хорошо организована.

– Очень. И вот, они мне нашли маму, она была, оказывается, в Коканде. Это очень недалеко было от Намангана.

– Тоже Узбекистан.

– Да. И она, конечно, была истощенная и голодная. Несчастная.

– Мама была с бабушкой?

– Да, мама была с бабушкой.

– И она тоже вас разыскивала?

– Наверное. Но нашла я ее. И мало того, она [Роза Абрамовна] ее взяла воспитательницей, маму, и откормила ее. А, заодно, она приносила и бабушке.

– Они приехали в Наманган и сняли где-то угол, комнатку?

– Да, кибитку, кибитку. Так я нашла маму и бабушку.

– Вы сказали, полтора года?

– Больше. В 1943-м году я их нашла. В середине 1943-го. Ну, а потом, отец нашел нас. Но это, вообще, один [случай] на тысячу. Значит, его демобилизовали. У него, вообще, была закупорка вен... и его демобилизовали по болезни.

– Он служил в музыкальном каком-то полку?

– Да. Но его демобилизовали по болезни. И вот, куда все евреи направились? В Ташкент. Сказали, ну, все, наверное, в Ташкенте. Вот он сидит там, на вокзале, плачет, и не знает, куда ему деться. И вдруг он встречает знакомого: «О, Моисей! А ты знаешь, где находятся твои? Твои находятся в Намангане». Это ж надо? Он, конечно… Вдруг, в один прекрасный день он является. Он является. И тут же устроился на работу, во вторую московскую школу, эвакуированную из Москвы, военно-музыкантских воспитанников. Его взяли с двумя руками, потому что он всеми инструментами владел... Они имели свой духовой оркестр. Он там преподавал тубу, валторну, трубу… Там скрипка не нужна была.

– Он был универсал.

– Универсал. Он был универсал, и они его очень ценили. Папа там работал, меня уже взяли в кибитку, я уже не жила в детском доме. Но продолжала там руководить этой самодеятельностью, ну, и в школе...

– Злата Моисеевна, а чем вы там питались, в этот период?

– Ну, чем мы питались… Были времена, когда мы очень плохо питались. Что вам говорить. Мы и жмых ели.

– Ну, папа, получал, наверное, паек?

– Папа получал паек.

– Когда пришел папа, вам стало полегче?

– Да, нам стало немного легче, но, вы понимаете, там еще и дядя нашелся. Дядя Исаак. Он тоже нашелся.

– А дядя Исаак это был?..

– Дядя Исаак – это брат папы. Короче говоря, бабушка умерла, потому что она скрывала от своих сыновей, что она ничего не ела. Она им отдавала свою пайку, такая была бабушка у меня, Кеня. (Неразборчиво), – она говорила. Тогда там свирепствовала жуткая болезнь. «Шпру» она называлась. Это истощение кишечника. От длительного голода...

– Дистрофия, наверное?

– Дистрофия. Моя бабушка похоронена там.

– На национальном кладбище, общегородском?

Нет, на общем. Откуда. Если бы я даже туда поехала, что вы думаете, я бы нашла эту могилу?

– Это было в 1944-м уже?

– Это было где-то, в конце 1943-го.

– Как называлась болезнь?

– Шпру. Там еще нашлись какие-то родственники, из Быковец. Младшая Шейва тоже умерла от шпру. Тянулись к нам родственники.

– А младшая Шейва, это кто?

– Это по линии отца, бабушки Кени, двоюродной сестры, дочь. Роза и Инда выжили, они в Америке. Не знаю, живы они или нет. А Шейва нет, Шейва тоже умерла от шпру. Они потянулись к нам. Знаете, вот так. Ну, что еще я могу вам сказать... Злобин, я помню фамилию этого директора второй московской школы, Злобин. Он умолял, моего папу, в Москву поехать. Потому что когда пришло время…

– Реэвакуации?

– Реэвакуации. Он говорит: «Моисей Бенционович, поезжайте с нами, мы вас не обидим, мы вам квартиру дадим»...Нет, он говорит, я хочу только на родину. В Кишинев. И мы приехали в Кишинев. Здесь я только десятый класс пошла. Там девять классов закончила. И сюда, значит, в десятый класс пошла, в эту, вторую школу, элитную. Туда тоже никого не брали, и вдруг я встретила… Лидия Самойловна, была такая учительница по математике, а так как математика у меня всегда была лучше всех, она пошла к директрисе и сказала: «Давайте мы эту девочку возьмем себе». И я закончила здесь эту вторую женскую школу. Жили мы, конечно, жутко. Мы приехали сюда и посмотрели на бабушкин… на то место, где был бабушкин дом.

– Кишинев был сильно разрушен?

– Очень!.. Очень! Это не то слово. Очень.

– А что тут происходило? Это бомбежки, или тут шли бои?

– Тут и то, и другое было. И, конечно, там же груда камней. И все, и больше ничего. А напротив бабушкиного дома, там жила когда-то моя тетя Фаня. И какая-то молдаванка [по имени Анетта] держала кур. Вот была такая комната, окно было туда.

– В потолке. Фонарь.

– И вот, она освободила нам эту комнату, где она держала кур, немножко там почистили, побелили. И там, в этой комнате, мы провели немало времени. Я, мама и папа. Немало времени.

– А ваша квартира?

– Там – груда. Там была груда, и здесь была груда.

– И бабушкин дом, и ваш.

– Груда была. Мы там провели даже очень немало времени.

– В этой одной комнатушке?

– В этой одной комнатушке. Потом мы пристроили такой коридорчик к ней. И когда я уже даже вышла замуж, мы жили в коридорчике, с Ефимом Марковичем один год. Можете себе представить, как мы мучились. А потом, там, где был наш сарай. Это тоже была моя идея. Моей энергии не было края и конца. И мы ночью, без разрешения, подняли там стены, и сделали себе двухкомнатную квартиру. Из этого сарайчика.

– Ночью, нелегально.

– И так мы прожили там до 1970-го года. Мучались, да. Я сама знаю, как мы мучались. А уже в 1970-м году, что-то за счет чего-то, говорят. Когда нам дали эту квартиру, умерла мама. Она еще успела, я помню, придти, посмотреть. Мы еще купили какие-то люстры с ней.

– Эту квартиру вам дали с мужем?

– Эту квартиру нам дали всем вместе. На меня, на мужа, на сына, на маму с папой. Вот так. Мама умерла, значит, и мы жили уже здесь с папой, с Левой, и я с Ефимом Марковичем. Это была папина комната.

– Лева – это ваш сын?

– Лева – это мой сын.

– Злата Моисеевна, давайте вернемся в 1945-й год, в школу, День Победы.

– День Победы – это, конечно, был большой праздник. Что там говорить. Очень большой был праздник.

– Вы учились тогда в десятом?

– В десятом классе.

– И вы узнали об этом в школе или дома?

– В школе.

– У вас был какой-то митинг?

– Был…

– Злата Моисеевна, вы вспоминаете, а вы можете озвучить свои воспоминания? Я вижу, что вы что-то видите перед собой.

– Нет, для меня День Победы, с тех пор, как Тухманов написал эту свою, знаменитую, я считаю, песню, у меня все время День Победы ассоциируется с этой песней. Да, только с этой песней. Считаю, что она гениальная просто.

– Хорошо. Вы окончили десятый класс, какие у вас были планы и мечты?

– Сейчас скажу. Я не только занималась в десятом классе. Мы очень бедно жили. Очень бедно жили, уроков частных особенно не было. Отец пошел в эту школу-десятилетку. Кушать было нечего, и тогда еще это год был, когда поставки все забрали и голодные деревни, полностью вымирали от голода.

– Это в 1946-м?

– Это было в 1946-м, да. И, конечно, мы очень плохо жили. Мне хотелось и пианино иметь… Знаете, как. Я подрабатывала в детских садиках... Продолжала писать для детей. Начала я в детском доме, а там мне давали тексты. Помню, песенка «Листики» и я делала то, се… И я делала песни. Я даже помню (поет): «Покачайся надо мной, мой листочек золотой. Листики, листики, зеленые, кленовые. Листики, листики»… Это такая песня.

– Детская. Я даже представляю этот детский сад, и деток.

– Да. Им это нравилось. Так что, я просто снабжала репертуаром эти детские садики. Меня кормили там... Это было очень важно для тех времен. Иногда даже давали с собой. Меня даже деньги не интересовали. Меня интересовало, что меня хорошо кормили и давали с собой. Это было более ценно, чем деньги. Подрабатывала. Закончила я с золотой медалью.

– Школу?

– Школу, да.

– А как папа относился к вашим опытам композиции, как он оценивал их?

– Ну, конечно, положительно.

– Так скажите, пожалуйста.

– Ну, конечно, он радовался. Он радовался, что мы выжили втроем. Что я тянусь к музыке. Он радовался.

– Он считал, что это очень серьезно у вас?

– Ну, я не знаю, или он считал, что это серьезно, это я не могу сказать. Он радовался. Он поощрял, он радовался. Понимаете, мы тогда были очень забиты бытом. Потому что кушать было нечего. Мы голодали. Я не стесняюсь этого слова, мы все голодали. И очень плохо питались. И у меня был такой возраст, что мне нужно было хорошо питаться. И я заболела бронхоаденитом, но, слава Богу, у нас был такой специалист, врач Фишов, пульмонолог. Он меня поставил, сумел поставить на ноги. Бесплатно совершенно. Потому что в моем возрасте мне нужно было масло сливочное, то, се… Этого у меня не было. Отсюда у меня хронический бронхит на всю жизнь остался, и все такое. А как же! Ну, вот. Ну а потом что? После того, как я закончила школу, меня быстро потянуло на физмат. Почему-то, вы знаете. Потому что у меня была чудная учительница по математике. Я всегда шла впереди всех. На выпускном экзамене я всем решила задачу, как себе. Это я не могу забыть.

– Всему классу?

– Всему классу. Так я умудрилась.

– То есть, там было несколько вариантов?

– Все. Я все варианты решила. Да. Ну, они потом догадались, потому что у всех были хорошие оценки. Такого не могло быть. И я, конечно, решила, что мое призвание – физмат. Понимаете, меня разочаровал он. Там были, видимо, неважные профессора. Это был первый год, когда только основали наш университет. Меня, конечно, взяли.

– Тогда не было вступительных экзаменов?

– Меня, по-моему, освободили, как медалистку. Я не помню. Во всяком случае, даже если были, я их сдала хорошо. И я пошла туда. И вот, что значит, судьба меняется. У меня было разочарование, у меня были слабые педагоги. И я почувствовала… не то, не то, что я ожидала. И тут вдруг подвернулась моя троюродная сестра, была такая Дора Фридман. Которая была связана с музыкой. Она говорит: «Ты же сочиняешь... А вот, к нам приехал из Одессы такой педагог, Гуров Леонид Симонович. Ты бы ему показалась». И меня познакомили с Гуровым, Леонидом Симоновичем. Он меня послушал, эти мои песенки. Они были, может быть, наивные, но они были мелодичные, и от сердца шли. И он говорит: «Вы знаете, что я хочу вам посоветовать, переходите к нам в консерваторию. У нас, говорит, более живая работа, чем ваш этот физмат». Я, говорю: «Да, но у меня же нет специальной музыкальной подготовки? – На подготовительный». И вот, я пошла на подготовительный. А совмещать нельзя. Где-то я пару месяцев попробовала, потом мне пришлось уйти... Они на меня так злились, что я ушла с физмата.



С Леонидом Симоновичем Гуровым. Фото из семейного архива Льва Ткача.

– Вы с первого курса ушли?

– Да, с половины, во втором полугодии… Вот, и пошла на подготовительный сюда [в консерваторию]. Собственно говоря, так определилась моя судьба...

<...>

– Вот вы начали учиться в консерватории.

– Да.

– Вы по классу фортепиано, или по классу композиции начали учиться?



После войны. Фото из семейного архива Льва Ткача.

– Я на двух факультетах, я же скрипачка. Иосиф Львович Дайлис, был такой педагог по скрипке, взял на первый курс. А на композицию… Нет, вот с композицией у меня были осложнения. Я хотела на композицию поступить, но меня к Гурову не определили. У него было все забито. Меня определили к Пономаренко. Такой старичок, очень добренький, но он мало, что давал. И мне посоветовали: вы сначала идите на музыковедческий, а потом, когда освободится место, пойдете к Гурову. Ну, так я ждала, пока я не закончила музыковедческий. Музыковедческий я закончила в 1952-м году. И меня направили на работу в музыкальное училище. Оно находилось возле филармонии. Сейчас какая-то частная школа там, или что-то… угол Котовского. [В 1970-х гг. там была Базовая музыкальная школа при филармонии, а позже стала называться ДМШ № 5 – прим. Д.К.]. Да, там было училище. И я там проработала несколько лет. Три-четыре года проработала. Но продолжала писать музыку. Я чувствовала, что не удовлетворена. Ну, музыковед музыковедом, педагог, я унаследовала педагогические способности тоже от отца, и любила, и сейчас люблю работу свою. Ну, а потом получилось так, что я вторично поступила.




– В консерваторию?

– В консерваторию, но это уже было позже. Подождите, дайте сказать. Я проработала несколько лет. Так, в 1953-м у меня родился сын.

– Подождите, вы же еще не вышли замуж. Мы же еще не познакомились с мужем.

– В 1949-м году, когда студентами мы были.

– Давайте вернемся к 1949-му году.

– Давайте. Странно познакомились. Он учился тоже в консерватории, по классу флейты. А он жил в Бельцах [Ефим Маркович Ткач родился в 1926 г. в Секурянах Черновицкой области, вскоре они переехали в Бельцы]. Его родители бельчане. У меня есть фотография.

– Как его звали?

– Ефим Маркович.

– Фамилия?
– Ткач. Вот я же на его фамилии. Моя фамилия девичья Берехман. Такая ортодоксальная еврейская фамилия.

– Это папина?

– Папина фамилия.

– И ваш муж был родом из Бельц?

– Он был родом из Бельц. Он там занимался в пединституте в Бельцах. Но тоже ему не очень понравилось. Он приехал в Кишинев и поступил в консерваторию по классу флейты.

– Кто были его родители?

– Его родители были зажиточные люди. Меховщики. Отец был меховщик, мать ему помогала.

– Звали их?

– Ее Нюма Ефимовна, Хума Хаймовна? А он – Макс [Марко Аронович]. А отчество я не помню. Есть у меня его фотография. Они жили в Бельцах. А сына послали сюда к [Лазарю] Дубиновскому. Был такой скульптор Дубиновский [молдавский советский скульптор-портретист].

– А как они пережили войну?

– А они были в гетто, он же были узниками.

– В Бельцах было гетто?

– Нет. Они попали в крыжопольское гетто.

– Они эвакуировались?

– Да, но пешком. Знаете как.

– И они выжили в Крыжополе?

– Они выжили только благодаря тому, что хорошо владели румынским. А к ним прислали румын. Там не немцы были, а были румыны. Они их пощадили. Тех, кто знал румынский язык, они использовали. Мать была кухаркой, в свое время, и т. д., и т. д. Он даже был в подпольной организации. Знаете, у меня остались от Ефима Марковича, целые две [видео]кассеты. Клеймс Конференс [Комиссия по еврейским материальным искам к Германии] приезжала к нему, он наговорил вот так же, по-моему, на протяжении двух или трех часов. [Интервью со всеми узниками гетто организовал «Фонд Шоа» Стивена Спилберга]. Очень интересные вещи есть. Если это вас интересует, я могу познакомить.

– О крыжопольском?

– Да, и об этом есть.

– А вы сказали подпольная организация?

– Там была какая-то маленькая подпольная молодежная организация [в которой состоял Ефим Маркович].

– А что они хотели сделать? Или они объединились, чтобы выжить?

– Они объединились [в своих антифашистских устремлениях]... Это он мне рассказывал. И он ей рассказывал. И многое из того, что он ей рассказывал, я не знала даже. Я узнала уже после его смерти.

– Вы можете припомнить что-то из его рассказов, и передать нам сейчас?

– Ну, вот это. Вот, это я могу. Вот, и то, что их пощадили, потому что они знали язык. Вот это.

– Как их освободили?

– Они сами ушли. Просто румыны убежали. У них было безвластие пару дней. Потом пришли советские. И тогда… сказали: «Идите».

– И они вернулись в Бельцы?

– И они вернулись в Бельцы, и жили в Бельцах, потом переправились во Львов, потом они жили во Львове. Родители.

– Они без него уже перебрались?

Он уже женился в 1949-м. И вот, мы очень бедствовали. Я же вам говорю, мы жили в этой пристроечке.

– А когда вы учились, у вас были друзья, свободное время, какие-то вечеринки? Было это?

– Было-было. Это уже в консерватории...

– Вы с мужем познакомились в аудитории?

– Нет, не на вечеринке. Нет. Я сейчас скажу вам. Так как же все-таки называлось?.. Александровский сад называлось. Да, вот это там, где Штефан чел Маре. Вот в Александровском саду.

– Вы познакомились?

– Да. Там были симфонические концерты, был такой Борис Семенович Милютин, дирижер...  Борис Семенович давал парковые концерты. Каждую неделю, с классической музыкой...

– А что это был за оркестр? Консерватории или филармонии?

– Филармонии. Это был концерт. Филармонический оркестр, и мы с удовольствием [слушали музыку]. Там была увертюра из «Ромео и Джульетты», это я помню, симфония Моцарта. В общем, такой, популярный репертуар, но классический.

– Это было в летнее время? Вечерами?

– Да, это было в летнее время. Вот мы в летнее время с ним и познакомились... Он очень любил музыку. И там мы с ним познакомились. Я на него обратила внимание, чем-то он, все-таки, выделялся от других... А потом он на меня обратил внимание. В общем, короче говоря, мы встречались... Ну, где-то, пару лет встречались. В 1949-м году мы поженились. 4-го декабря это было.

– Это была просто регистрация брака, да?

– Регистрация брака.

– А свадьба какая-то была?

Дома. Самые близкие родственники пришли… Я помню, у меня не было ни фаты, ни белого платья. Ничего.

– Ну, какое-то было скромное застолье?

– Скромное застолье было, да… Это был конец 1949-го года. Мы намучались, конечно, там. Сколько ж мы лет прожили там, в этой пристройке?

И вы жили в этом коридорчике, как вы сказали?

– В коридорчике, но там, хоть, было окно. А родители жили в той комнате, где вообще окна не было. Сколько ж мы прожили там лет? Да, там родился Левочка наш. Он родился в 1953-м. Я уже тогда закончила консерваторию... И сразу как родился Лева, вообще стало невозможно там жить с ребенком. Тогда мы построили себе двухкомнатную квартиру.

– Вот эту, которую вы строили тайно?

– Да. А потом, потом еще одну комнатку.

– А как вы купали Левочку? Как вы его обихаживали на первых порах?

– Была мама, мама помогала. Что вы, я бы разве справилась [сама]? Мама помогала. А там мы устроили даже такое паровое отопление себе...

– Водопровод был?

– Все, все.

– Туалет, ванная?

– Ванной нет.

– Ванной не было, но туалет был в квартире?

– Туалет был, все было. И даже дворик такой маленький отдельный, мы себе отделили. Топили мы углем, конечно. Такой котелок был, топился углем, и в обе комнаты шли батареи.

– Котелок заполнялся углем?

– Да. Этим занимался Ефим Маркович. Я помню.

– То есть, это он сам, все сделал.

– Да.

– У него еще были руки мастеровитые?

– Слава Богу. Все было. И там мы прожили до 1970-го года.

– Злата Моисеевна, вот у меня такой вопрос еще. Семья ваша была с традициями, привычка сесть за стол всем вместе, за белоснежной...

– Ну, сейчас это уже не очень.

– А после войны, как вы?

– После войны это как-то стушевалось... К сожалению, стушевалось. Мы так были все озабочены борьбой за… за выживание, что все это стушевалось... Я говорю то, что есть. Вот. Ну и… Что вам сказать?.. Там квартирка была ничего. Родители продолжали здесь в этих двух жить. Эту пристройку немножко подремонтировали. Они... здесь вдвоем, а мы жили там втроем. Ну, мама, конечно, ко мне заходила. Я приходила с работы, она готовила. Я работала в училище. Была сильно загружена, нужно было деньги зарабатывать. И, все-таки, я в 1961-м году опять пошла учиться. Нет, не в 1961-м, извините, в 1957-м я пошла опять учиться. Уже на композиторский, Гуров меня взял. Я уже остальные предметы не проходила, а только специальность. И в 1962-м году я уже закончила композиторский.



В доме творчества композиторов, приблизительно 1965 г. Фото из семейного архива Льва Ткача.

– А в этот промежуток, когда вы не учились на композиторском?

– Писала музыку.

– Вы занимались композицией?

– Да, да. Писала музыку, конечно. Но я чувствовала, что мне не хватает мастерства. Я все время чувствовала, что мне нужно учиться. И вот, эта моя мечта осуществилась, в 1962-м я закончила, и меня взяли в консерваторию. Даже в 1961-м меня взяли в консерваторию.

– Злата Моисеевна, у меня такой вопрос. В 1949-м году, вы учились в консерватории, началась «борьба с космополитизмом», вы, наверное, что-то об этом знали? Наверное, это как-то коснулось творческой интеллигенции еврейской?

– ... Это прошло мимо меня.

– А 1952-й год, «дело врачей»?

– Нет, ну, мы об этом очень хорошо все знали. Нет, мы следили за событиями, были, как говорится, с ними. Как говорится, с жертвами, но здесь…

– Вы понимали, что это жертвы?

– Ну, а как же! Ну, а как же!

– Что это сфабриковано?

– Ну, а как же! А как же. Мы знали, что это сфабриковано, мы все знали. Быт. Я помню, когда отменили карточную систему, быт занимал очень нас студентов. Мы голодные были страшно. Мы сидели, а у нас там, давали по карточкам хлеб, на улице. А в классе, где мы сидели, с Гуровым занимались, окно выходило как раз туда. И вот, мы не могли сосредотачиваться. Вот мы сидим, и каждый раз кто-то выглядывает: привезли уже хлеб? А он говорит: «Нет, еще не привезли, спокойно». Страшные моменты были. Когда отменили карточную систему, ну, сахар… Так у нас Богдановский, [Ефим Моисеевич Богдановский умер за три недели до смерти Златы Моисеевны Ткач в декабре 2005 г.]. Слышали о нем, нет? Ефим Моисеевич. Он говорит: «Ну, как же так? Сколько мне положить ложек в чашку чая. Раз, два… Ой, я сбился со счета, начну сначала».



На одном из авторских концертов. Рядом cо Златой Моисеевной Ефим Моисеевич Богдановский со своей женой Елизаветой Федоровной.

– А смерть Сталина? Как восприняли в Кишиневе?

– С радостью, с радостью, потому что у нас очень разговоры были серьезные, что уже готовы эшелоны, что нас будут всех туда, в Биробиджан перекидывать. И, кстати, так и должно было случиться. Я уже смотрела очень много хроники, после этого. Как это было. Вот была такая передача «Как это было». Да, так это и было. Да. С радостью. Ну, знаете.

– А внешне как это все выглядело? Траур же был?

– Да, внешне это был траур. Были фанатики, которые считали, что без Сталина ничего не будет. Были, были. Но лично, вот я и окружение мое, мы знали, что нас должно ждать. Евреев, именно евреев. Для евреев это было хорошо, а для всех… [...] Но, во всяком случае, есть такие вещи при Советской власти, которые сейчас пропали навсегда. Это бесплатная медицина, это бесплатное образование. Такие вещи, которые нельзя забывать. И забота о людях. [...]

– А вы были комсомолкой?

– Была, но в партию не вступила.

– В каком году вы вступили в комсомол? В эвакуации? Не помните?

Ну-ка, в 1945-м году, сколько мне было лет?

– Восемнадцать.

– По-моему, я уже была в комсомоле. Там, там.

– Значит, вы еще в детском доме. В 14 лет обычно принимали.

– Там. А в партию я не желала, нет, я не желала...

– Хорошо, тогда продолжим тему Сталина. А 1956-й год, 20-й съезд, когда все это было разоблачено, об этом стали говорить. Для вас это было новостью?

– Для меня это не было [новостью]. Не было, потому что мы подспудно это все знали с Ефимом Марковичем. Ну, а потом начало все меняться, и опять меняться. Ну, не знаю, мы привыкли к этой советской жизни. Что касается духовности нашей, нас ни в чем не ущемляли, с Ефимом Марковичем...
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments