dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Category:

Злата Моисеевна Ткач. Последнее интервью (стр. 4)

– У меня такой вопрос. Знаете, есть такая национальная политика и национальные кадры, молдавские кадры, вам давали понять, что вы евреи, и?..

– Знаете, если судить по тому, как ко мне лично отнеслись, трудно в это поверить. Потому что я именно при Советской власти получила Заслуженного деятеля искусств, получила лауреата Государственной премии, получила лауреата премии Крупской. Я получила Государственную премию республики. Понимаете, трудно в это поверить. Значит, все-таки, все зависит от местных властей. Я не знаю, от чего это зависело. Все это я получила. Единственное, конечно, что мне очень сильно мешало, это была эпопея, когда люди начали уезжать в Израиль. Ну, и мои недруги, надо же учесть специфику моей профессии – было очень много завистников...

– Среди творческих людей…

– Да. Много завистников, и они хватались за любую версию, лишь бы мне помешать. Мне очень трудно все доставалось, очень трудно. Во-первых, потому что было масса завистников. Во-вторых, потому что я женщина. Очень трудно. Мне пришлось очень много преодолевать препятствий, потому что вы знаете мужчин. Вы знаете их природу. Вот. Ну, а в третьих… Меня спасала моя непосредственность. Некоторые меня считали очень хитрой, и когда я говорила «б», они считали, что это «с». А это было на самом деле «б». И они искали подтекст, и они действовали напротив, так, как было бы «с». И я проходила. Понимаете, вот такие вот вещи…

– В консерватории антисемитизма не было?

– В консерватории был. Вот, в Союзе [композиторов Молдавии] не было. Это благодаря нашему председателю Загорскому. Его уже нет в живых, Василия Георгиевича.

– Он был русским?

– Он был русский. Он румынский русский был. Знал язык [румынский], Василий Георгиевич. [В. Г. Загорский родился в c. Кара-Махмед Измаильского уезда Бессарабии (ныне с. Шевченково Одесской области Украины)]. Понимаете, у нас очень много было евреев в Союзе [композиторов] … Он их принимал. И такая была атмосфера, положительная, я бы сказала, хорошая была атмосфера, творческая атмосфера. Много очень было композиторов евреев:  и Шапиро, и Аранов были в свое время, тогда. Кто еще был? Федов был, Мулер был. Понимаете, молдаван почти не было композиторов тогда. Понимаете, вот так. А в консерватории у нас был, царство ему небесное, конечно, он плохо кончил,  <...>,  ректор. Сначала был Повзун, тоже <...>. Потом был… потом был Гуров, но очень недолго. Потому что он очень хороший человек, ему трудно было… трудно было быть ректором. А потом пришел Суслов, но он, помимо того, что он был бабник страшный, ему казалось, что каждый педагог должен пройти через него. Если это не случалось, он…

– Право сеньора.

– Да. Если это не случалось, значит, все. Он притеснял страшно. И при Суслове я не получала доцентуру до пятидесяти девяти лет. Пока Суслов не ушел, пока не пришел [Константин] Руснак, я сидела в преподавателях. В таком возрасте, с таким опытом. Так что, это было личное какое-то такое, знаете…

– Злата Моисеевна, а вы сразу после окончания композиторского отделения начали работать в консерватории?

– Да. Да.

– Вы начали преподавать. И что же вы преподавали? Теорию музыки?


Злата Ткач музицирует дома. 1978 г. Фото из семейного архива Льва Ткача.

– Я преподавала сначала все. Нет, теорию я не преподавала. Я преподавала сольфеджио, гармонию, анализ музыкальных произведений, читку симфонических партитур. Все. Композицию я не преподавала сначала. Прошло время, потом мне дали на пробу одного, потом другого. Потом, постепенно, освободилась я от сольфеджио, потому что у меня начался этот хронический катар, потому что все время поешь с ними… Сейчас я что преподаю? Я преподаю сейчас композицию, оркестровку, инструментовку для симфонического оркестра, хоровую аранжировку, которую, я очень люблю.


Со студентами Кишиневской консерватории в классе после экзамена.

– То есть, вы преподаете до сегодняшнего дня?

– До сегодняшнего дня.

<...>


– Помимо того, что вы музыкант, вы были хозяйкой? Вам это доставляло удовольствие? То есть, вы любили готовить? Немножко расскажите об этом.

– Я нет. Меня не учили готовить. Сказать вам откровенно…

– Мне кажется, это передается…

– Нет, я вам сейчас скажу, в чем дело. Меня не учили готовить, меня берегли, баловали. Но я ездила в Дома творчества. Я часто ездила в Дома творчества, потому что у нас дома не было тех условий, в которых я могла бы творить. А там я обожала простых людей. Кухню. Вот, работники кухни, знаете, я их обожала, этих людей. Именно простых, мудрых. И вот, я часто была там гостем. Меня там учили, потихонечку.

– На кухню вы приходили и общались?

– Да, я приходила на кухню. «Да, Златочка, Златочка, вот это так, вот это так». Да. И там я общалась с ними. Ну что ж…

– И там вы научились?

– Там я научилась многому. Единственное, чего я не умею, это печь. Что, значит, не умею? Что-то я пеку, но это не талантливо. А готовить я люблю.

– А вы знаете национальную еврейскую кухню?

– Да, конечно.

– Мне, кажется, что это врожденное. На кухне, еврейскую кухню, вот такой форшмак и такую рыбу никто не научит. Злата Моисеевна, значит, вы поехали в Сортавала?

– Да. Я сказала там, когда они принесли эту двадцать одну щуку.

– Свиридов с женой поймали?

– Свиридов с женой <...> Cначала у меня были помощницы, потом они постепенно рассеялись. Увидели, что работа очень кропотливая. Осталась одна, верная мне помощница, и мы, наконец-то, все одолели. Получилось очень удачно, вкусно, много. Но у меня кружилась голова жутко, я пропахла этим жареным луком. Она говорит, пошли, выкупаемся. А в подвале, как раз под столовой, была душевая. И вот, мы пошли туда, и у меня там закружилась голова и я упала на угол цементный. Потеряла сознание. Она меня вытерла, одела. Позвала людей, и меня перетащили в мою комнату, там дачки такие были. Мое счастье, что там из Баку был врач, отец одной композиторши. Никакого рентгена мне не делали, мое счастье, что шишка вышла наружу, а не внутрь. Я хорошо ударилась. В итоге, что получилось. Я отлежалась. Целую неделю лежала, а они кушали вкусную фаршированную рыбу.

– Обидно?

– Ничего. Они получили удовольствие. Главное, что это осталось без последствий.

– А вы получили славу кухарки великолепной.

– А я получила славу, да. Вот такой вот случай у меня был...

<...>

Злата Моисеевна, мне бы хотелось услышать о вашей духовной жизни в 1960-е, 1970-е. Помимо работы что-то еще было? Театр, журналы, книги?

– Мы с Ефимом Марковичем самым активным образом примыкали к этой жизни.

– Безусловно.

– Мы посещали все симфонические концерты, посещали оперные спектакли, гастролеров…

– В Кишинев много приезжало гастролеров?

– Да. Посещали гастролеров.

– Например, кто?.. Ну, хотя бы несколько имен.

– Знаете, все приезжали...

– Ну, Ойстрах?

– Нет, Ойстрах нет.

– Гилельс?

– Гилельс тоже нет. Приезжал Крыса, скрипач.

– Олег Крыса.

– Олег Крыса. Приезжали дирижеры знаменитые... Мравинский, потом… Ну многие приезжали. У нас были Дни советской музыки. Приезжали такие композиторы, я помню еще, в те годы, как Д. Шостакович, А. Хачатурян, А. Островский. У меня есть фотографии. Т. Хренников приезжал.


         


– Кто еще был? Френкель?

Да, Я. Френкель приезжал...

– О театральной жизни Кишинева?

У меня же были поставлены два спектакля.

– Вы писали музыку к спектаклям?

– Не к спектаклям. Я написала балет. Я написала десять опер и один балет. За свою жизнь. Опера «Коза с тремя козлятами», для детей. Она поставлена в 1967-м, потом вторая редакция была в 1970-х годах. И в начале 1980-х третья уже была редакция, которая называлась «Волк-обманщик».

– Это было поставлено в Кишиневе?

– Да, в нашем оперном театре. Платон ставил, уже покойный теперь... Потом балет. С балетом целая эпопея была. [Емельян] Буков на меня вышел, и ему кто-то внушил, что я напишу лучше других. Это ж была его сказка, «Андриеш». Я, откровенно говоря, где-то в душе не очень была уверена, что я одолею этот жанр. Да, было у меня такое. Но, такой характер у меня был поступательный, надо, значит надо. И все. Мне помогли эти дома творчества. Все-таки два или три раза ездила туда. В общем, балет я написала. Был у меня хороший балетмейстер – Олег Мельник. Он работал здесь, в этом театре главным балетмейстером. Мы с ним писали. Написали мы этот балет, но когда он уже был готов, он уже здесь не был главным балетмейстером, он в Самарканде стал главным балетмейстером... Знаете, эти балетмейстеры… у них свои дела. Конечно, поставить балет мне здесь было почти невозможно. И вот… Это интересная очень история. И вдруг мне пишет Мельник: «Готовьте партитуру, высылайте наложенным платежом, я поставлю балет здесь, в Самарканде». Я так и сделала. Напечатала партитуру, и выслала. Потом он позвонил и сказал, что балет уже в работе. А потом он уже позвонил и сказал, что премьера, так что, постарайтесь вылететь так, чтобы попасть на премьеру. И вот, я вылетаю заблаговременно, за два дня. Но получается так. У нас самолет останавливался в Тбилиси, потом в Ашхабаде, потом в Ташкенте. Такой самолет. А из Ташкента другой самолет идет в Самарканд. В Тбилиси мы посидели, там был туман, в Ашхабаде мы хорошо посидели – уже впритык, я чувствую, что я уже не успеваю. И когда мы взлетели из Ашхабада, у меня уже никакого настроения не было.

– Спектакль уже шел?

– Нет, он еще не шел, но он должен был уже в этот день идти. Пока мы долетим еще до Ташкента, пока я там сяду в другой самолет. И вдруг я слышу: «Вынужденная посадка в Самарканде». (Смеется). Такое не придумаешь.

– Да.

– Я беру свои вещи быстро... И что вы думаете, и в театр сразу. И попала на генеральную репетицию. Попала! С вещами, со всем, не переодетая. Потом в гостиницу, выкупаться, переодеться, и уже – на спектакль. Вот так вот. Вот так я попала на премьеру. Очень симпатично. Там это называлось не «Андриеш», они это назвали «Волшебная дудочка». Хороший спектакль. Я сделала запись, забрала программки и приехала в Кишинев.

– Вы сделали видеозапись?

– Нет. Аудио. Тогда у меня уже было какое-то орудие, я уже могла бороться. Тогда был Федько, царство ему небесное, такой был золотой человек. Александр Сергеевич Федько был директором театра. Когда я ему это все принесла, он очень заинтересовался, и начал работу над балетом: «Давайте поставим». Но было очень много врагов… Эпопея была страшная. Короче говоря, «Андриеш» был поставлен, и я за него получила Государственную премию.

– Молдавии?

– Молдавии, да.

– А творческая жизнь Москвы, Ленинграда каким-то образом вас интересовала?

– У нас были съезды... Мы общались, и не только с Москвой, со всеми республиками. Я была членом правления все эти годы. Ездила и слушала, слушала то, что пишут грузины, что пишут армяне, и то, что пишут москвичи, что пишут киевляне. Это ж, конечно, помогает.

– Обогащало вас?

– Обогащало, конечно. А сейчас что? Сейчас один Геннадий Чобану [председатель Союза композиторов Молдовы] ездит, и больше никто. Вообще, такой беспредел, который сейчас творится, я еще такого не видела.

– Расскажите, пожалуйста, о вашем муже. О его работе.

– Я прожила с ним пятьдесят два года. Больше, чем золотая свадьба. Правда, когда пятьдесят лет было, меня в Примэрию [молдавская мэрия] пригласили тогда. Муж лежал в больнице уже. Ну, что же, жизнь мы прожили тяжелую с ним. Сначала эти лишения были, потом… Но нас очень объединяла профессия. Потом, я вышла замуж по любви, он тоже женился по любви. Поэтому, что вам сказать, я себя считаю счастливой женщиной, прожившей счастливую жизнь.


         

– Супружескую.

– Супружескую. Он был очень умный человек. Мудрый даже. Талантливый в своей области. Очень не безразличный к моим успехам. Он жил не только своими успехами, но моими успехами.

– И даже не ревновал вас к вашему успеху?

– А, к успеху – нет. (Смеется).

– К людям.

– Нет. Понимаете, я считаю, что я прожила счастливую жизнь. Хотя, всякое было. Знаете, в любой семье бывает, всякое бывает. Иногда тебе кажется, а иногда не только кажется. Такова жизнь. Что делать.

– А где он работал?

– Он во многих местах работал. Сначала работал в музыкальной школе, много лет. Потом в Академии, потом он работал в филармонии.

– А в филармонии он работал кем?

– У него была музыкальная группа. Он ездили с концертами по всей республике. Он работал много, ну а потом, в последние годы он работал в институте искусств.

– Музыкальная группа – это отдельные исполнители?

– Это исполнители. Певцы, и пианист. Они пропагандировали нашу молдавскую музыку. Он работал в институте искусств, читал историю молдавской музыки. Читал очень интересно.

– А он специализировался именно по национальной молдавской музыке?

– Да, да. Он писал очень много в прессе. Очень хорошие у него были статьи, рецензии на все… мы же посещали все концерты. Все концерты были обязательно освещены, в разных газетах. Потом он вел регулярные передачи на радио. На молдавском языке, он очень хорошо знал язык... К тому же он его всю жизнь совершенствовал...

– А его родным языком был молдавский?

– И молдавский, и русский... Понимаете, он человек был волевой. Поставил перед собой цель – изучить в совершенстве молдавский язык. Потому что он понимал, что только таким образом, он сможет освещать музыкальную жизнь Молдовы полностью. И он добился своего. Он часто вступал на радио, на молдавском. Молдаване его все очень уважали. Очень. И любили, да. В общем я, это увидела в тот день, когда мы его хоронили, что было, что было здесь. Вот этот весь двор, он был черный от людей, и там, на улице тоже люди.

– Пришли его проводить?

– Пришли его проводить. Я считала, что у него родной румынский... Он все время совершенствовался. Обкладывал себя словарями… Часть румынской литературы я отдала в национальную библиотеку...

– А ваша библиотека, она состоит не только из музыкальной литературы?

– Безусловно. Она состоит из классики, в основном. Что вы! Это библиотека Ефима Марковича.

– А что вы любили читать? Ваши любимые авторы?

– Я многое любила читать. Я классику любила.

Классику русскую или зарубежную?

– Зарубежную.

Зарубежную больше. А такое явление, как…

– Детективы? Нет.

– Нет-нет, самиздат?

– Нет, я не увлекалась этим.

– То есть, вас политика вообще не интересовала?

– Ну, что значит, не интересовала? Постольку поскольку. Я не политик, я не Хакамада. (Смеется).

– Я понимаю, что…

– Нет, я интересовалась, газеты читала, мы газеты читали, конечно. Все время в курсе.

– Что же вы читали? Какие газеты, какие журналы вы выписывали?

– Все выписывали.

– Все не надо, мне нужны названия. «Новый мир», например?

– «Новый мир», «Знамя» выписывали. Газеты мы выписывали «Известия», «Комсомольская правда». Что еще мы выписывали? Ну, потом «Аргументы и факты» – это уже в последнее время. Сейчас я ничего не выписываю. Сейчас я ничего не выписываю, я покупаю.

– Какие-то новинки литературные обсуждали?.. Разговоры шли, или только все крутилось вокруг музыки?

– Нет, больше вокруг музыки, и если мы говорили о литературе, то мы о молдавской больше говорили. Потому что меня это связывало с музыкой. Ну, да, это творчество Бусуйока, Матковского. Виеру был к нам вхож очень многие годы. Все, что касалось его творчества. Изучали Эминеску. Больше, больше…

– Национальную?

– Национальную, да.



Портрет З.М.Ткач, нарисованный Глебом Саинчуком.

– А театры молдавские, кишиневские театры? Вы ходили в театры, или только на гастролеров?

– Вы знаете, в оперу. В театры – не очень. Ну, я без мужа не ходила, я с ним ходила. Но он, что-то не очень был в восторге от наших молдавского и русского театров. Так что только в редких случаях, когда нас приглашали режиссеры.

– На премьеры?

– Да, на премьеры. В основном, мы ходили в оперный театр. Посещали все спектакли.

– А как ваш быт улучшался со временем? Когда вы купили первый телевизор?

– Мы его купили еще на Ланкастерской, маленький, «Рекорд».

– А когда вы получили эту квартиру, как вы ее обставляли?

– В 1970-м году.

– Было ли у вас новоселье?

– Вы знаете, мы почти не меняли мебель с 1970-го года. Вот, как ни странно, муж не очень, и я тоже, не очень большая приверженка вот этого мещанского уюта. Я не знаю, мы как-то больше, больше внимания обращали на другое.

– Вы жили духовной жизнью?

– Да...

<...>

– Злата Моисеевна, а когда начались отъезды в Израиль, как вы это восприняли?

– Никогда, мы с Ефимом Марковичем не думали ехать. Никогда. Ни на одну минуту. Вот не было.

– Почему?

– Ну, я не знаю.

– Ну, возможно это просто внутренне убеждение, что человек должен жить там, где он родился, где похоронены его предки?

– Вот так, наверное. Совершенно верно. Наверно, с этим живешь и других вопросов себе не задаешь.

– Совершенно верно...

<...>

В каком году вы были в Израиле?


– Два раза. В 1992-м, и в 2001-м.

Вы ездили к друзьям или?..



С семьей Шрайбман. Фото из семейного архива Льва Ткача.

– В 1992-м у нас делегация поехала. Мария Биешу и Геннадий Чобану. Мы все поехали по приглашению М. Копытмана. У нас был композитор Копытман, который уехал один из первых. Он там занимал большое положение в Академии имени Рубина, в Иерусалиме [Марк Рувимович Копытман умер в 2011 г.].

– Он уехал в 1970-х?

– Он уехал одним из первых... Мы были одну неделю там, жили в гостинице.

– Вы были в Иерусалиме или в Тель-Авиве?

– В Иерусалиме... Нам устроили очень интересное пребывание в течение этой недели. Очень интересное.

– Много экскурсий было?

– Много экскурсий. И концерты, встречи у нас творческие были. Мы были и у Стены Плача…

– А записочку вы положили?

– Положила, да... Как сказка! Все эти дни. Нас очень хорошо принимали. Нам очень понравилось. Во-первых, сама страна. Она имеет какое-то свое лицо. Очень красивая. Такой порядок. И чувствуется, что людям совершенно не безразлично, никогда мусора на улице не встретите. И все очерчено. Эти дороги.

– А аура какая-то особая была там?

– Да, я чувствовала. Я почувствовала. Я почувствовала вот эту ауру. И какое-то у меня было даже такое чувство, что я, как бы прыгнула назад, на многие тысячелетия.

– Вот эта внутренняя связь?..

– Да, да, да. Вы понимаете?

– Да, я понимаю.

– Я была, конечно, под большим впечатлением от этой своей первой поездки... Потом в Беер-Шеву мы поехали. Я вспомнила, как выглядела Беер-Шева в 1992-м году. А вот второй раз я поехала по личному приглашению Изольды Борисовны, дочери Милютина. Она по матери еврейка... Поехала уже со всем своим потомством. Началось с того, что их внучка попала в одну из программ.

– Наале-16?

– Да, да, да. Ну и не захотела вернуться. Они уже за ней поехали туда. Она живет в окрестностях Тель-Авива, в Бат-Яме [Сейчас Изольда Борисовна Милютина живет в Реховоте]. Да, хороший район. Она хорошо меня приняла. Потом меня приняли Клетиничи. Тут был такой музыковед Е. Клетинич. У них свой собственный дом. В окрестностях Иерусалима, немножко подальше. Жизнь, конечно, изменилась. Почти десять лет разница. Не в худшую сторону, нет. Она, как-то идет вперед. Видно, что она идет вперед, жизнь. Красивые очень места. Очень такой, налаженный быт. Вот насчет духовной стороны…

– Я понимаю. А само создание Израиля, в 1948-м году, вызывало у вас какую-то реакцию? Или прошло мимо?

– Нет, не прошло мимо. Нет, отнюдь нет.

– И что же это была за реакция?

– Это была радостная очень реакция. Знаете, как-то, какую-то я даже гордость, внутреннюю испытывала, за то, что наконец-то нам, евреям, дали возможность иметь свою страну. Это, это не может быть… мимо этого никак нельзя пройти равнодушно. Что вы!

– И уже тогда этот вопрос как-то обсуждался в кругу домашних?

– Безусловно.

– То есть, все радовались?

– Все радовались.

– Это была ваша страна? По ощущениям.

– Это все время моя страна. Она, моя страна. Хотя там есть, видимо, и какие-то недостатки, потому что без этого не может быть.

– То, что для вас неприемлемо.

– Но это мои недостатки. Понимаете, это наши недостатки.

– То есть, вы воспринимаете Израиль, как свою страну?

– Конечно, конечно.

– А что произошло в вашей жизни в конце 80-х, когда появился Горбачев?

– Что произошло?

– Как вы восприняли все это?

– Я хорошо восприняла. Но я восприняла это в первую очередь, как то, что я могу дать свободу своим мыслям.... Потому что музыка, все-таки, всегда в генах. Я писала музыку молдавскую. Родилась в молдавском селе. Я хорошо чувствовала молдавскую музыку. Ну, такой, откровенной потребности, писать еврейскую музыку не было… Жизнь была сложной… Вот тут, когда я почувствовала какую-то свободу, свободный какой-то дух, мне тут же захотелось как-то для своего народа написать музыку. И Ефим Маркович мне тогда помог. Я помню, он достал редкие книги Береговского «Еврейские народные песни». И началось с того, что я использовала обработки еврейских народных песен. Потом у меня погиб отец. Он у меня погиб в 1985-м году.

– Он погиб?

– Да, он погиб. Его сбила машина… После смерти матери я написала концерт для скрипки с оркестром, посвятила памяти матери. А вот здесь я решила написать тоже концерт для двух флейт, и посвятить отцу. Я использовала еврейские…

– Папа в 1975-м?

– Нет, в 1985-м. Он пережил мою маму на пятнадцать лет. И это было первое сочинение, где я использовала еврейские мотивы. Мелодику еврейскую. Даже цитата там есть. И тут, вдруг С. Бенгельсдорф, у него изумительный талант, находит хороших исполнителей. Была такая здесь Ирина Мишура. Она была замужем за евреем... Великолепно пела еврейские песни. Тут был такой композитор В. Биткин. Он давно занимался еврейской музыкой. И вот Бенгельсдорф и Мишура пели произведения Биткина.

– А Бенгельсдорф – музыкант?

– Да. Он пианист, журналист, музыкальный деятель. Когда я ее услышала, мне так захотелось написать что-то для голоса. Тем более, что у меня был такой поэт под рукой, как Овсей Дриз. У меня был сборник его стихов. Мне подарила Роза Глейзер. Моя бывшая ученица.

– Вы любили и знали еврейскую поэзию?

– Да. Таким образом, я стала писать еврейскую музыку. Сначала это были вокальные циклы, потом инструментальная музыка, потом музыка для квартета, для оркестра. И на сегодняшний день, вот за эти годы, немногим больше десятилетия, уже у меня такой багаж еврейской музыки, очень большой.

– То есть, для вас это было благо?

– Да, да. Для меня это было благо. Другое дело, что наши некоторые деятели, как говорится, из еврейских организаций не очень умеют оценивать серьезную музыку, но это уже другой вопрос.

– Ну, это уже на их совести.

– Это на их совести. И потом, не дотягивают они, по своему менталитету. Я не права?

– Хорошо. А вот распад Союза, и, в связи с этим, распад всех связей творческих?

– Это очень плохо.

– Со всеми культурами?

– Это очень плохо, потому что мы, я лично, теперь абсолютно никакой связи с ними не имеем.

– Вы чувствуете себя, как бы в духовной изоляции?

– Совершенно верно. Это очень плохо...

– Ну, возможно, будут какие-то новые формы, контакты новые?

– Нет, вы знаете, телевидение в этом плане, не только не помогает, но вредит. Ведь это наплыв этих клипов, безвкусных, непрофессиональных. То есть, тот, кто платит, тот имеет клип. Понимаете, и получается, что почти все время занято пустышками.

– То есть, это вас оскорбляет, как музыканта?

– Оскорбляет. И на серьезную музыку, вообще, у них даже времени нет. Потому что никто за нее не платит. Есть один канал, «Меццо», французский канал и тот стал портиться. Раньше я слушала и «Симфонию псалмов» Стравинского, и Чечилию Бартоли... А теперь я смотрю, какие-то джазовые фрагменты... И, знаете, человек подпитки никакой не имеет. Это очень плохо. Единственное, что у Ефима Марковича – огромная фонотека, и потом, много у меня кассет, и я просто сажусь...  и слушаю, слушаю. Сижу и слушаю, что мне хочется. Это все, что я имею сейчас.

– Злата Моисеевна, а какое отношение у вас к возрождению, так называемой еврейской жизни, общинной жизни в Кишиневе?

– Вы знаете, сама идея прекрасная. Но, вы понимаете, за всякой идеей стоят конкретные люди. А вот эти конкретные люди не всегда прекрасны. И поэтому, что вам сказать. Как идея, она замечательна. Вот, например, был здесь Игаль Котлер, он был представителем распределительного комитета.

– Джойнта.

– Я считаю, что он очень много сделал во время своего пребывания, потому, что он интеллигентный очень был человек. Он сам учитель из Одессы. А вы помните Игаля? Нет? Да, понимаете, он очень поддерживал именно нас, представителей диаспоры, культуры, серьезной культуры. Вот он помогал, вот он помог Елене Александровне Абрамович, она издала книгу. Он помог Г. Кочаровой. Она издала обо мне книгу. Знаете, он очень много сделал для искусства и культуры Молдовы. А ведь Ариель Шарон сказал как-то, что все достижения, культурные достижения диаспоры – это достижения Израиля.

– Молодец.

– Понимаете. Но, к сожалению, понимаете, не все одинаковы. Больше ничего не скажу.




Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments