dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

«Человек родниковой чистоты...»

Эксклюзивное интервью с Ларисой Казакевич - израильтянкой, дочерью русского и еврейского советского писателя, поэта, переводчика, киносценариста Эммануила Казакевича

Марк Эпельзафт

Перед тем, как вы прочтете это интервью, привожу отклик израильтянки Ларисы Гоненской об изданной в Израиле книге Ларисы Казакевич о её отце:

      "Что касается Вашей книги - мне хотелось бы Вас поблагодарить. Сколько света, забытого в наше время благородства, сколько веры!.. И этот "хитренький " Б-г, который сперва покуражится, поиграется, но в конце концов обязательно устроит встречу всем, кто её очень хочет. Я думаю, Ваш отец - из тех редчайших людей, какими их хотел видеть Создатель. Праведник! В полном смысле этого слова. Спасибо Вам, что так просто, искренне, так читабельно описали жизнь (ЖИТИЕ - не побоюсь этого слова) человека родниковой чистоты - Вашего отца".

- Лариса, на мой взгляд, книга ваших воспоминаний и размышлений об отце, большом писателе Эммануиле Казакевиче, это важное свидетельство не только о нем, но и о страшной эпохе, в которой мастеру слова приходилось творить и жить. Каким образом, по вашему, Эммануил Казакевич сумел остаться собой в "шкурное время", когда лишь единицы смогли выдержать такое колоссальное давление и не прогнуться? Как ему удавалось никого не предать, ни в единой букве не солгать в своих сочинениях, да еще и сражаться за опубликование произведений уничтоженных или запрещенных в СССР писателей и поэтов? Всё дело в личности человека - Эммануила Казакевича?

- Я написала в своей книге о том времени и об отце. Это свидетельство об эпохе, о моих родителях. На самом деле знакомиться со своими родителями я начала совсем недавно. Я думаю, в детстве, да и, пожалуй, в юности большинство людей на самом деле не задумываются о своих родителях как о личностях. Лишь в зрелости мы начинаем понимать, что родители - это личности, отдельные от нас: у которых своя жизнь, своя судьба; начинаем понимать уровень этих их личностей.

Когда мы прибыли в Израиль, я все забыла, прошлая жизнь ушла из моих мыслей, из памяти. А через какое-то время, когда израильская жизнь более-менее устаканилась, прошлое вернулось ко мне. Потом меня начали просить написать воспоминания о папе к военным знаменательным датам, к папиным юбилеям - и я потихоньку начала воскрешать всё в памяти.

Однажды мне попалась на глаза книга Бориса Акунина "Аристономия". Я прочла ее. Там одновременно и детективная история, и параллельно - главы, в которых Акунин размышляет, как в разные периоды человеческой истории древние греки, немецкие философы и так далее пытаются сформулировать те Качества (с большой буквы !), которые делают человека человеком, которые важны, необходимы, но которыми обладают далеко не все люди, к сожалению. И такого человека, которому присущи все эти качества, автор называет "аристономом".

По Акунину формула аристономической личности выглядит следующим образом: человека можно назвать аристономом, если он стремится к развитию, обладает самоуважением, ответственностью, выдержкой и мужеством, при этом относясь к другим людям с уважением и эмпатией - то есть обладают способностью сопереживать. А я бы прибавила к этому прекрасное качество: помогать другим. Этим обладает довольно малое количество людей, к сожалению. Это редкие люди. Но они существуют.

И когда я прочла это у Акунина, то вдруг поняла, что все эти качества были присущи моему отцу. Он действительно являлся аристономом.

Вы спросили: "Все дело в личности человека?" Да, именно в личности человека.

И если говорить о качествах моего отца как аристонома, мне бы хотелось упомянуть еврейство отца. Он никогда не открещивался от своего еврейства, как делали очень многие. Делали и продолжают делать сейчас, когда уже не существует ни государственного антисемитизма, ни всех этих жутких кампаний по травле космополитов, "Дела врачей"... Мы знаем людей, которые уже в наше не столь людоедское время боятся своего еврейства. Я их не осуждаю. Они хотят быть как все. Трусоватые люди. Слабые. Люди как люди, по словам Воланда.

Отец перевел на идиш свою повесть "Звезда", которая была издана в двух номерах московской газеты "Эйникайт" в апреле 1947 года и в варшавской газете "Фолксштимме" ("Глас народа") под названием "Зеленые тени". Папа также перевёл на идиш свой роман "Весна на Одере", который был издан, как ни странно, в Уругвае и в Бразилии в 50-х годах. А в 50-х-начале 60-х он писал на идиш заметки и критические статьи для нескольких польских изданий.

Он пел нам песни на идиш. И хотя я знаю на идише только отдельные слова (родители говорили на нём, чтобы мы, дети, не поняли, что они говорят), я воспринимаю этот язык как свой. Очень люблю песни на идише.

Доктор Берл Котлерман, работающий в университете Бар-Илан, перевел папины идишские стихи на русский. Вот отрывок из его перевода папиной поэмы "Шолом и Хава", которая была издана в Москве перед войной. Котлерману удалось сохранить и ритм, и образность, и размер поэмы.

      И пусть привидится: Израиль
      Расставил там свои шатры.
      Где даль весенняя сияет
      И где шатер поставил ты.
      Весна наполнится красою.
      Бокал наполнится вином,
      Нальется Хава жизнью новой,
      И морось будет летним днем,
      И листопад придет багряный,
      И снег покроет все кругом.
      И будет так: как снег растает,
      То от нее с тобой тогда
      Колено новое восстанет.
      И прилетит златая пава
      Ко входу твоему; рогами
      Взмахнет олень: владей же нами,
      Потомок Шолема и Хавы!..

"Шолом и Хава - это биробиджанские Адам и Хава (Ева- по-русски). Но если Адам - это земля и кровь, то Шолом - это мир. Они - родоначальники. Они - в мифологическом пространстве, не подвластном времени. Там живет "золотая пава" - излюбленный персонаж еврейских сказок, этакая еврейская "синяя птица" Метерлинка. Она все время ищет "вчерашний день"...

  А "шатры Израиля" - это мотив Исхода из Египта, навстречу своей стране - такой страной Казакевич мечтал увидеть Биробиджан, там он хотел быть счастлив и был - правда, недолго" - это цитата из Котлермана.

      Я привела этот отрывок, потому что он свидетельствует о папином глубинном осознании своего еврейства, от которого он не отказывался никогда. Только став взрослой, когда исчезли иллюзии детства и юности, я поняла, насколько это трудно, невероятно трудно являться евреем в России и при этом быть Человеком, быть тем самым аристономом.

- Пастернак говорил о Сталине: "Убийца, но что-то такое чувствовал". Сталин и Казакевич. Тема для отдельного исследования. Мне известно, что кристально честная военная проза Казакевича произвела впечатление на "тирана всех времен и народов", наверняка знавшего цену сотням писателей - своих холуев, обслуживавших преданно режим. Не могли бы вы подробней остановиться на теме "Сталин и Казакевич"? Тиран, убийца, а все-таки привечал честного Казакевича...

- Я не много могу об этом рассказать. "Тиран, убийца"... Он таким был, безусловно. Но существовали люди, к которым Сталин проникался уважением и симпатией. Папа привлек его внимание, расположил его чем-то. Думаю, что сталинская благорасположенность защищала Казакевича. Во-первых, Сталину понравилась повесть "Звезда". Это было странно, потому что "Звезда" была написана совсем не в духе патриотических послевоенных пьес и повестей того времени, она выбивалась из общего потока. Там нет ни слова на тему "за Родину, за Сталина". И нет ни одного громкого "патриотического слова". И все заканчивается смертью героев, а вовсе не традиционным хэппи-эндом, как все это завершалось в тогдашних произведениях о войне. Это была поэтическая, красивая проза.

Я думаю, что после прочтения "Звезды" Сталин затребовал досье на Казакевича. Сталин же на самом деле был кадровик. Инспектор по кадрам. Гениальный кадровик.

      А у папы была фантастическая биография. Героическая. И то, что он, будучи белобилетником, пошел на фронт. И возглавлял роту разведчиков.

    Об этом хорошо написано у Вениамина Каверина: "Для того, чтобы возглавлять роту разведчиков, нужно быть человеком необычайным, обладать особыми качествами, которые позволяли человеку руководить людьми в пограничных, опасных ситуациях и быть уважаемым. Потому что ребята эти были серьезными ".

  И папа в письме с фронта написал, что если бы он не был писателем, то стал бы военным. Правда, в конце войны папа уже хотел поскорее в мирную жизнь. Рвался писать.

    Думаю, Сталин всё же разбирался в литературе. И ему просто-напросто понравилась повесть, которая по сути является поэмой.

- Ваш отец жил в такое время, когда над всеми мыслящими и чувствующими людьми России нависала дамокловым мечом угроза ареста, лагеря, смерти, небытия. Существовала ли такая реальная опасность в жизни Казакевича?

- Да, конечно, нависала угроза, как и над многими. Например, в 1938 году в Биробиджане к маме подошел человек и сказал: "Твой муж враг народа, он перешел китайскую границу".

Папа то время был в Москве. И мама дала ему телеграмму, чтобы он не приезжал. Этот человек был из райкома партии, думаю, он просто предупредил таким образом.

Вокруг папы было достаточно стукачей. Выручало то, что его любили. И стукачи писали отчеты, как им было положено, но ничего крамольного не сообщали. Вспоминаю такой эпизод. Папа еще с войны дружил с Даниилом Даниным, жена его Софья Дмитриевна, работала в журнале "Знамя", была очень уважаемым редактором. Именно она дала прочесть папину "Звезду" Вишневскому.

Как-то папа рассказал нам, что какая-то знакомая поделилась с ним, что её вызывали в "органы", где предложили "быть при Казакевиче". Человек, который говорил с ней, вышел, а на столе остался лист бумаги, лежавший перед ним: это был список людей, приставленных к Казакевичу. Она бросила взгляд на список и успела заметить там одну женскую фамилию. Её эта знакомая пообещала сказать папе потом. Он, посмеиваясь, рассказывал об этом Данину и его жене - Софье Дмитриевне. И когда потом он уже собрался уходить, она вышла с ним и сказала, что и она сама, Софья Дмитриевна, в этом списке. Следящих...

Наши деды и отцы родились и жили в такое время. И мы, их дети, тоже родились и жили в то время. Думаю, папа родился под счастливой звездой. Думаю, у него был мощнейший ангел-хранитель. Бывают такие люди, которых хранит судьба. И его родителей хранила судьба... Приходится сказать, что, к счастью, родители отца умерли прежде, чем их арестовали: отец - в конце 1935 года, а мать - в начале 1936-го. Как выяснилось впоследствии, уже были готовы документы на их арест. И папа, и его сестра не стали детьми врагов народа. Так распорядилась судьба - в силу разных обстоятельств семью Казакевичей не постигла страшная участь, которой не избежали тысячи и тысячи семей. Потому и приходится говорить: "к счастью, умерли".

- Кафкианская абсурдная действительность той эпохи проявлялась во всем: в малейших деталях отношений человеческих, в картинках-эпизодах. На меня произвели впечатление несколько таких эпизодов в вашей книге, связанных с отцом. Например, потрясающая история о Пастернаке, упавшем в яму в Переделкино, уже после расправы над поэтом в 1958 году. Расскажите, пожалуйста, об этом случае тем читателям, кто пока не имеет возможности прочесть вашу книгу. Мне кажется, в этом эпизоде раскрываются очень характерные черты времени. И, кстати, пока в России не видно особых перемен.

- Да, это был замечательный эпизод. О нём написала мама в серии рассказов о прошлой жизни, о той окаянной действительности, если вспомнить название романа Бунина.

  Тогда это уже было не сталинское время, уже было не так страшно, тем не менее это всё равно было страшноватое время. Если против человека ополчалась власть, то против него ополчались все крупные и мелкие сошки. Так случилось с Пастернаком из-за того, что его роман "Доктор Живаго" был напечатан заграницей. Пастернака исключили из Союза писателей, ошельмовали в прессе. Оклеветали.

   Как-то папа сказал, что уже после травли Пастернака Хрущев удосужился прочесть роман и выразил недоумение по поводу критического бума, который это произведение вызвало....

      Когда я училась в институте, меня и еще двух студенток пригласили в комнатку на первом этаже. Там сидела явно партийная тётя, и она спросила нас, как мы относимся к роману "Доктор Живаго". Я так понимаю, что партийных функционеров посылали на предприятия, в учреждения и учебные заведения, чтобы собирать "отзывы трудящихся". Я молчала, дабы не подводить папу. А другая студентка ответила, что роман не читала, а потому ничего сказать не может. Тетя, недовольная ее ответом, удалилась.


  Во время травли Пастернака папа очень ему сочувствовал. Он записал в своем дневнике:
        "Senatores boni viri. Senatus autem mala bestia (!!!)
      
"Сенаторы - добрые мужи, сенат - гнусная бестия"


       Каждый в отдельности любит и с наслаждением читает Пастернака, а собравшись вместе, они исключает его из Союза писателей"

Папы не было на этом собрании "добрых мужей - сенаторов" - он отказался прийти. Случилось это при мне. Все наши были на даче, а я почему-то была в городе . И папа приехал с дачи. Когда зазвонил телефон, он попросил сказать, что его нет дома. Не знаю, какая шлея попала мне под хвост, но я ответила, что папа сейчас подойдёт. И он взял трубку, и ему сообщили, что сегодня вечером состоится собрание по поводу Пастернака и он должен прийти. А папа сказал, что не придет. Тогда я не придала этому значения: подумаешь - собрание, подумаешь - отказался! Но, как я теперь понимаю, я ужасно подвела папу. И, вспоминая это, до сих пор испытываю боль.

   Отказаться прийти на собрание, на котором должны были исключать Пастернака из Союза писателей, - это был по тем временам, мягко говоря, рискованный поступок. И я могу себе представить, как папа столь же бестрепетно отказывался подписать верноподданнические письма писателей, в которых осуждались деятели Антифашистского комитета, врачи знаменитого "Дела врачей", космополиты и далее по списку - при очередной кампании травли какой-то части советского общества.

     Эпизод, о котором вы спросили, произошел в Переделкино.

      Мои родители, вышедшие прогуляться, увидели лежащего в кювете человека. Папа подбежал к нему и узнал Пастернака. Дальнейшее описала моя мама в своих прекрасно написанных "Советских былях", опубликованных в приложении "Окна" израильской русскоязычной газеты "Вести".

     "В кювете на боку лежал человек. Пьяный? Сердечный приступ? Казакевич подбежал к кювету, наклонился над лежащим. Их взгляды встретились: Казакевич смотрел в лицо лежащего сверху вниз, а лежащий смотрел на него снизу вверх. Так они глядели в глаза друг другу несколько секунд, как вдруг Казакевич воскликнул:

- Борис Леонидович? Что вы здесь делаете?

- Лежу - спокойно ответил Пастернак.

- И давно? - в растерянности спросил Казакевич, - как-то уж очень по-домашнему звучал голос Бориса Леонидовича, как будто лежать в кювете - дело обычное, да и лежал он там как-то очень улежисто.

- Да с полчаса будет, а может быть, несколько поболее, - раздумчиво ответил Пастернак.

- Так почему бы вам не встать?

- Пробовал. Не смог. Видимо, что-то вывихнул.

- А здесь за это время никто из братьев-писателей не проходил?

- Как же, проходили. Группами и поодиночке.

- Отчего же вы не позвали? Дали бы повод кому-нибудь сотворить добро.

- А я их жалел. - И, увидев на лице Казакевича недоумение, пояснил: - Не хотел ставить в затруднительное положение. Идет человек, он уверен, что у него на данный момент все в полном порядке, как вдруг, откуда ни возьмись, чуть ли не из-под земли, перед ним вырастает гигантская проблема, как правило, неразрешимая: что делать? Не подать руку упавшему - уж очень скверное дело, а подать - очень страшно: на виду у проходящих и в оба глядящих.

- Да, на-ухо доносоров как песку морского. Однако надо вставать, а не то к вывиху еще и радикулит належите. Беритесь за мои руки.

      Но Пастернак не спешил браться за протянутые руки, а, серьезно глядя на нависающего над кюветом Казакевича, понимающе и как-то заранее прощая, слегка прищурившись, спросил:
- А не боитесь?

  Казакевич, будто не услышав вопроса, сказал:

- Не бойтесь, Борис Леонидович, опирайтесь смело на мои руки, они выдержат, даю полную гарантию.

    Это произошло недалеко от дачи Пастернака. И они вместе добрались до крыльца".

Этот эпизод произошел после того, как поэт был ошельмован всеми советскими органами, советской прессой и бдительными гражданами страны. Такие были времена, такие нравы.

- Мне известно, что из спектакля Театра на Таганке "Павшие и живые" был убран эпизод о Казакевиче на войне. Любимову вообще заявили в ЦК, что "евреи войну не выигрывали". Мол, разве нет у нас русских поэтов и писателей? Изменника Пастернака убрать, Казакевича - убрать. Расскажите подробней об этом.

- Да, я была на просмотре спектакля. Этот эпизод был о Деле о "дезертирстве Казакевича". Дело в том, что после госпиталя папу отправили работать в газету во Владимире. А он рвался на фронт. И ему удалось сбежать в свое фронтовое подразделение, после чего было открыто дело о его дезертирстве. Этот эпизод в театре, пожалуй, выгодно отличался от других тем, что он был, так сказать, театрализованным. Перед закрытым занавесом выходил Борис Хмельницкий и пел под гитару песню Анчарова об истине (этой песней эпизод и заканчивался).

А потом открывался занавес - и перед зрителями представали три человека: сидящие лицом друг к другу Казакевич и его жена, а между ними, лицом к залу, чуть позади - чиновник. Казакевич и его жена читали письма друг другу, исполненные любви - любви друг к другу, к детям к людям, наполненные заботой и другими истинно человеческими чувствами. А чиновник жестким, лишенным выражения голосом читал циркуляры, оформляемые по ходу дела о дезертирстве. Это был страшный, зловещий фон к письмам двух любящих людей. Высоцкий играл это гениально. К сожалению, я не знаю, кто играл моих родителей. Эту сцену выбросили из спектакля. Видимо, слишком уж точно там был изображен советский палаческий официоз.

_________________________
На фото: Эммануил Казакевич.


Читать дальше

Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments