dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

Ответ академика Леонида Пастернака Хаиму Бялику

Монография академика Л.О. Пастернака «Рембрандт и еврейство в его творчестве» была выпущена в Берлине издательством С. Д. Зальцмана, 1923 (на русском языке) и берлинским отделением «Явне» (Иерусалим), 1923 (на иврите).

Решив напечатать монографию Пастернака, издатели первоначально предполагали снабдить альбом предисловием Бялика, о чем поторопились известить читателя на титульном листе ивритского текста. Но в самый последний момент «по техническим причинам» предисловие Бялика выпало из готовой уже книги, хотя анонс о нем остался. Как бы оправдываясь за оплошность, издатели подключили к монографии короткое вступление. По их словам «задуманное предисловие так разрослось под пером Бялика», что превратилось в завершенную монографию о художнике Л. Пастернаке, и поэтому «будет много лучше и для дела, и для читателя выпустить ее отдельной книжкой с репродукциями картин Пастернака»

Предполагаемое предисловие Бялика, перекочевавшее из рембрандтовского альбома в другой, пастернаковский, предварительно было напечатано в сокращенном виде на страницах еврейского еженедельника «ха-Олам», № 4, 1923 г.

Л. Пастернак, не знавший иврита, ознакомился с этой статьей в устном переводе на русский язык, который ему сделал их «общий друг», и под свежим впечатлением написал ответ поэту. Как видно, этот ответ Л. Пастернак так и не послал Бялику, а черновик обнаружили недавно в архиве отца его дочери Ж.Л. Пастернак и Л.Л. Пастернак-Слэйтер, которые предоставили профессору Л. Флейшману копию для опубликования в альманахе Иерусалимского университета «Славика Иерусалимитана».

Статья Бялика и ответ Пастернака не утеряли актуальность и для нашего сегодня, они словно написаны нашими современниками.

Приведу в вольном переводе с иврита фрагменты из статьи Бялика (я опускаю некоторые подробности, ставшие хорошо известными благодаря книге воспоминаний художника «Записи разных лет») и, соединив эти публикации, попытаюсь восстановить несостоявшийся диалог поэта и художника.

* * *


Л.О. Пастернак Портрет Хаима Нахмана Бялика

Хаим Нахман Бялик. «А.Л. Пастернак»

Задержался в пути человек, замешкался. И все же вернулся, благословен будь его приход! Широко распахнем перед ним двери, вечно открыты наши объятия для возвращающихся блудных сынов.

Для нас не было новостью, что люди его поколения, принадлежащие к роду художников, творцов, поколения вероломных отступников, становились и оставались чужими нам, изгоями. Они сердцем отвернулись от своего народа, их души были подобны оторванным ветрами времени от дерева листьям.

Тесным и убогим представлялся полету их душ отчий кров, поэтому они рвались на простор в поисках славы и признания за пределами родного дома, огороженного национальным частоколом. И влекомые этой ширью, забывали дорогу назад, ноги уносили их все дальше и дальше от родной тропы.

Единственный подушный налог, уплаченный ими своему народу, ограничивался теми несколькими каплями крови, которые они посвятили связи с еврейством в начале жизненного пути, и хладным прахом в конце, преданным земле на еврейском кладбище.

Что же касается остального, между первым писком и последним вздохом – юношеских дерзаний, подвигов молодости, обилия душевных сил, ликования сердец, накопленной поколениями энергии – все это, вместе с трепетом крови, приносилось на алтарь чужих культур.

А если кто из них и сохранил в излучинах души память о своем народе, то это было для него гнетущим напоминанием о долге, нечто вроде памяти о разрушении Храма...
И один из сынов этого поколения, поколения развращенной духовности, ныне пришел к нам, назвавшись, может, впервые в своей жизни подлинным именем: Авраам Лейб бен Йосеф Пастернак...

Из отцовского «заезжего двора» вышел в путь юноша-еврей, в чем был, взяв с собой только избыток душевных сил и одержимость – наследие дедов и прадедов. И пробил себе дорогу, стал видным русским художником, учителем основ искусства средь множества...

Так служил Пастернак кистью и красками русскому народу на протяжении жизни целого поколения – сорок лет подряд.

Но чем он отдарил свой народ, что дал ему за все эти годы? Ничего. Или почти ничего. Крохи с чужого пиршественного стола – рисунки на скорую руку в короткие промежутки времени между закатом солнца и восходом луны.

Знаю, Пастернак не принадлежит к числу светил первой величины. Он не открыл новых миров, не нашел «морей среди пустыни». Однако я твердо убежден, что люди его породы и дарования, его возможностей и энергии, его ума и просвещенности, – они, они ведут за собой поколения, закладывают основы новой жизни. Нет на земле народа, который бы развивался и строил будущее без них. Именно они, люди этого рода, верные хранители накопленных ценностей и умножители их...

Гении, путь их – полет орла в небе. Кто положит им предел, кто начертит им границы. Но и им предъявит свой счет народ, и с ними еще поговорит. Только в другое время, другими словами...

Но вы, вы, мастера искусств, привязанные к определенному месту и времени, где вы пропадали все эти долгие годы? Что вы делали, когда народ ваш изнемогал от страданий и сгибался под тяжкой ношей лишений? Почему вы не поспешили на помощь, не пришли подпереть плечо его плечом своим и вместе испить чашу с едким ядом?

День за днем держали ваш народ в замкнутых стенах черты оседлости, насильственно, как прокаженных. День за днем лишали его света, воздуха, источников существования, прав человеческих. Топили в море плевков, бросали, как падаль, собакам и диким кабанам. Где вы «паслись, где покоились в полдень». И как вы могли наслаждаться всяческими благами, принимать их из тех же рук, которые раздавали пощечины и вашему народу, и вашему Богу семижды в день...

А позже, когда горстка малая пробудившихся вышла на улицу с кличем национального возрождения, где вы были и тогда. Никто из вас не пришел, не присоединился...

Один Бог знает, почему вы возомнили себя «женихами первой ночи», свободными от обязанностей. Свободными, как мертвецы, от всех заветов...

Нет, я никого не упрекаю, ибо знаю: укорять – что кричать на ветер...

Да и на что может надеяться народ, который отдает и не получает, отдает и не получает...

Но вот на этот раз один из племени заблудших отважился вернуться к истокам и, по всему видно, осесть среди нас. Подтверждение тому его благие намерения. Он пришел в качестве педагога, обучающего нас искусству, и в качестве художника-творца. И пришел не с пустыми руками, а принес альбом портретов еврейских писателей и тетрадь с рукописью статьи «Рембрандт и еврейство в его творчестве».

О достоинствах этих вещей еще скажут свое слово сведущие люди. Я же, не будучи специалистом, не берусь судить о них. Отказываюсь я и от копания в его душе, выискивания мотивов, которые толкнули его вернуться к нам. Хочу лишь избавить его от страха и сказать: Добро пожаловать!

Да будь ему известно, что не в разрушенный, пустой дом возвращается он на сей раз. Времена, слава Богу, изменились, и в маленьком пространстве, измеряемом четырьмя локтями вдоль и поперек, есть кто-то и что-то. Да, он найдет у нас и око видящее и ухо внемлющее. А если откроет нам сердце, – то и понимание, теплый прием...
Бог сынов Израиля карает всякого за грех малейшего отклонения от веры в Него запретом упокоить кости согрешившего в земле отцов. Народ еврейский не так фанатичен, как его Бог. И кто дал место на кладбище своем останкам Левитана, который умер с крохотным, обрызганным брильянтами, крестом на груди, тот предоставит место и на земле возвращающимся в лоно еврейства сынам своим.

Так не станем отворачиваться от него, не будем корить за опоздание. Замешкался человек, задержался в пути...

Досадно, до боли обидно, что отдал он весь жар души чужим народам, оставив для нас лишь покаяния. И все же, вопреки всему, благословим его приход, пусть запоздалый, протянем ему руки, откроем сердца. И скажем во весь голос: Брат ты наш. Приди с миром. Дай Бог, чтобы твой приход стал благословением и для нас!..

* * *


Леонид Пастернак. «Автопортрет», 1920
Б.на к., пастель.46,х29,4 Государственная Третьяковская галерея

Ответ Л.О. Пастернака Х.Н.Бялику

Дорогой друг!

Итак, вот образец того, что бывает, если в основе известных явлений человеком руководит искренняя любовь, а не принуждение. Коротенькое предисловие, обещанное Вами для моей книжки о Рембрандте, разрослось и выросло в яркую Бяликовскую картину моей грешной личности.

Статью Вашу в переводе на русский язык прочел мне наш общий знакомый. Что и говорить, – самая горячая и братская любовь лишь может продиктовать эти строки, полные вдохновенного подъема, силы и библейской красоты.

Так пишет Бялик. И только, когда его захватит. И я счастлив, что я могу оказаться для Вас поводом к этому исключительному литературному образцу художественного портрета. Я безмерно рад, что я послужил поводом, – зажечь в Вас тот присущий Вам гневный пламень народного печальника, который – раз начавшись – неудержимо разрастался в пожар. В пожар, в который на мгновение я был брошен с тем, чтобы вовремя быть извлеченным из него любящей рукой Вашей, и в отсвете этого зарева получить столь необычно-привлекательные очертания и живописные формы. Нет, не по неосторожности, а намеренно Вы на некоторое время бросили меня в пылающий огонь Вашего гнева, чтобы, как любящий и карающий Иегова, – вовремя успеть спасти – для моего же блага.

Но, дорогой, не оправдываться хочу я, не жаловаться на незаслуженную кару, – нет, я повинен, знаю, но вина здесь не во мне, а вне меня, в вас, в русском еврействе моего поколения, которому до сих пор было (и еще долго будет) чуждо мое искусство, – искусство, с которым в душе я появился на свет Божий. Вспомните время и тенденции еврейского интеллигентного общества в русских центрах, к одному из которых принадлежал и я.

Вы не правы: я не «вернулся», ибо я не уходил, а всегда был с вами. Только вы меня не видели, не искали. А когда захотели увидеть – вспомните день нашей встречи, вы (это не лично о Вас я думаю, а об интересующимся нашим искусством еврействе) – вы увидели меня.

Так называемому интеллигентному еврейскому обществу пластические искусства были чужды. Я знал очень представительных столпов интеллигенции и буржуазного еврейства, ворочавших миллионами рублей, которым и в голову не приходило купить когда-либо у меня картину или заказать портрет, хотя они уже, когда надо было, гордились моим именем, заслуженным в русском искусстве. Но – русский художник Айвазовский красовался у них на стенах, лаская глаза сановного русского гостя-бюрократа. А нашего Левитана – сколько я знаю – в ученические годы его, когда он терпел нужду, – не поддерживал ни один еврейский богач. И его только недавно узнали они, незадолго перед его смертью. И не было даже в специальном «Обществе для распространения просвещения между евреями» и помина на рубрику помощи молодым художникам или обучающимся искусству, – и мне, когда я уже стал на ноги, пришлось обратить внимание на этот пробел и хлопотать о признании подобной помощи им.

Я вырос, конечно, в русской обстановке, получил русское воспитание, развивался под влиянием тенденций русских восьмидесятых годов, т. е. тенденций ассимиляции, и в долге служения русскому народу.

И я этому долгу отдал всю свою жизнь, то в качестве обучающего молодое русское поколение художников, то в качестве художника-творца в русском искусстве. И – странная судьба евреев нашего поколения: сейчас нам достается от Бялика, что мы отдали себя не всецело своему обездоленному народу, – а с другой стороны – я часто слышал упреки, что я все же как еврей – не могу быть чисто русским художником, и т. д.

...Помню себя в начале художественной моей деятельности в Одессе до и после моего окончания Академии за границей. Я писал то, что было перед глазами моими из еврейской жизни, – то еврейскую провинциальную улочку, то картинку «Перед Пасхой» – с евреем, который в слякотную погоду тащит домой гусей и пр., то старьевщика, разглядывающего во дворе только что купленный хлам, то типичного разносчика моченых яблок собственного производства, и т. д. И помню, что это охотно покупалось, – быть может – генералами от артиллерии местного гарнизона, а никак не еврейскими представителями финансовой аристократии. Вы думаете, я шучу, говоря о генералах? Нет, это сущая правда, так это было на самом деле.

И никому они не известны, эти еврейские художники. Ни лучшему, интеллигентному, зажиточному еврейству, ни тем более – нищим голодным еврейским массам, – искусство не нужно было, – и еврейство не интересовалось им. И тогдашней еврейской литературе, правда, самой едва-едва волочившей ноги – не до искусства было. Чего Вам больше? Вспомните нашего художника академика Аскназия, в Петербурге – пользуюсь кстати случаем засвидетельствовать здесь дань моего уважения и преклонения перед единственной в своем роде личностью этого художника, поистине подвижника, – единственного среди всех мне известных до сих пор оставшегося евреем в душе и искусстве, подававшего в свое время огромные надежды, не поддержанного еврейством и чуждого русскому обществу своим чисто еврейским уклоном и национальной физиономией. Он влачил жалкое существование, тяжелое в материальном смысле. Оставил необеспеченную семью, детей. И если бы не Солдатенков, в галерее которого была лучшая его вещь, да не Третьяков – кто из современных богачей знал бы, имел бы картины Аскназия, или кто из евреев слыхал о нем?

Я мог бы на эту тему, дорогой мой пламенный поэт, говорить подробнее, но не место здесь. А уж Аскназий был настоящий поэт, вышедший из самых недр литовского еврейства, и его-то евреи знали меньше всего... Такое было время, такое индифферентное отношение и невежество в еврейском обществе.

...Искусство – нежный цветок, который требует тепла, солнца, ухода, который блекнет от отсутствия их. Как это бывает в природе, цветок тянется к солнцу, туда обращаются – его листья, и цвет, и туда же падают и его плоды.

...И вот стоило лишь еврейству оглянуться на себя, на свое жалкое бытие, на свое жалкое недавнее прошлое, на жалкое прислуживанье и пресмыкание, вспомнить далекое славное прошлое, – и зажглись в нем иные светочи и идеалы национального подъема, высоких стремлений, давно не бывалой народной славы, – и расцветает вновь забытая поэзия, – забил вновь родник вдохновения...

И вот перед нами – гневный Бялик! – Где же он был в восьмидесятых годах, почему не стоял на страже на стенах народных и не призывал? Его не было, не могло быть, и безумно было бы привлекать его к ответу. Час пробил, и «встают рати и строятся ряды», и т. д. Так-то, мой дорогой.

И еще. Искусство мое, т. е. – пластическое – обладает одним преимуществом перед словом, литературой: оно – международно и понятно на всех языках. Живопись, рисунок, пейзаж, портрет – будь он написан шведом, французом, русским или евреем – понятен всем, и нам пока не нужен особый язык, особое еврейское искусство. Его пока нет, и быть оно может только на родной своей земле, ибо всякое национальное искусство исходит из родной жизни и им живет. Дело Бяликов и ему подобных – облегчить его рост, раскрыть глаза народу на его красоты, на окружающий мир Божий, – помочь народу наслаждаться искусством, которого он был лишен столько веков, и по религиозным, и по политико-историческим, и по экономическим причинам.

Искусство – источник. И всякий жаждущий, независимо от национальности, может утолить жажду свою из него. Но нужна жажда. Ее не было. Она есть теперь – и уже родников много, – то тут, то там. И придет время, и разрастутся они в большую реку, и потечет широкая река на радость всему человечеству.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments