dem_2011 (dem_2011) wrote,
dem_2011
dem_2011

Categories:

СОНЕТ МАТЕРИ


Князь Владимир Павлович Палей. 1916 г.

XXI

Расскажу теперь, как радовался сын мой Владимир в последний раз. В тихом своем флигеле сочинил он пьесу о Золушке. Пьеса в стихах, по-русски, и в музыкальном сопровождении. Исполнена была в царскосельской женской гимназии и имела триумф. Но нет, сперва несколько слов о самом Володеньке и о божественном его даре поэта.

С тринадцати лет ребенок мой писал чудесные стихи. Учился он в Санкт-Петербургском Пажеском корпусе и жил у воспитателя своего, подполковника Фену. На Рождество, Пасху и летние каникулы сын приезжал к нам — либо в Булонь-сюр-Сен, либо на воды. И с каждым приездом поэтический дар его рос. Экзерсисы и учеба в Пажеском корпусе не давали времени на досуг, и все ж: выпадет свободная минута — Бодя тотчас за стихи. Мечтатель и созерцатель по натуре, все-то он подмечал и видел, и благородное, и прекрасное, и безобразное, и смешное. Природу он любил страстно. Восхищался всем, что ни создал Господь. И лунный свет, и благоухания цветов тотчас рождали стихотворение. Память у сына была прекрасной. И сколько всего помнил он, узнав и прочитав за свою недолгую жизнь, — это уж из области чуда!

И собой Бодя был писаный красавец. Всякая мать поймет, как хочется говорить о ребенке, которого больше нет. Ясно вспоминается мне маскарад у графини Клейнмихель в январе 1914 года. Приехали мы из Парижа в Петербург. Окончательно переехать в Россию собирались мы через несколько месяцев, а теперь приехали проследить за работами по обустройству нашего Царскосельского дворца. В один из дней мы с мужем пообещали графине быть у нее на балу. Боде только что исполнилось семнадцать лет, и он спал и видел тоже пойти на бал. Графиня уламывала великого князя взять с собой сына — и уломала. Заказали мы ему наряд времен царя Алексея Михайловича: белый шитый золотом камзол. Сидел он на стройном юноше восхитительно. Дополняли эту роскошь широкие панталоны голубого шелка, мягкие красные сафьяновые сапожки и белая матерчатая шапка с собольей оторочкой. Графинины гости обомлели от восхищения. В один голос все заявили, что Бодя — самый красивый на балу мужчина. Художник Леон Бакст, бывший тут же, подошел ко мне и сказал:

— Ваш сын, княгиня, — Иван-царевич из сказки.

Потешила в тот вечер я свою материнскую гордость...

К началу войны ему не было и восемнадцати. Однако ж выпуск их курса в Пажеском корпусе был ускорен. 1 декабря 1914 года Бодя поступил в Его Императорского Величества гусарский полк и уехал в Новгородскую губернию, в муравьевские казармы на учения. Вернулся он в феврале 1915-го, а пять дней спустя я проводила его на царскосельском вокзале в полк, на войну.

Утром накануне отъезда мы побывали с ним и девочками в Знаменской церкви у самой ранней, шестичасовой, обедни. Бодя исповедался и причастился. Храм был пуст. Всех прихожан пришли мы да две сестры милосердия. Каково же было наше изумление, когда узнали мы в «сестричках» императрицу и фрейлину ее, Вырубову! Ее Величество пришла благословить Бодю. Подарила она ему иконку и молитвослов. Этот приход ее и дар взволновали нас до глубины души.

С отъезда сына на войну жизнь для меня кончилась. Ведь дитя эго было самым дорогим моим сокровищем, радостью и гордостью. Да, гордилась я его красотой и талантами — художника, музыканта, поэта. Танцевал он как бог. Смеялся он, словно солнце сияло. Всякая мать мечтает о таком сыне — нежном, внимательном, трогательном. Сонет, который он посвятил мне в первом сборнике стихов, лишь отдаленно говорит о его сыновних чувствах.

Вот сонет этот.

СОНЕТ МАТЕРИ

Когда в родном гнезде еще я слабо спал,
Под крылышком Твоим мои таились грезы...
Ты их взлелеяла — и вот, мой час настал,
И пышно расцвели мечтательные розы...


На жизненном пути я не видал угрозы,
Мой юный горизонт никто не омрачал:
Все слезы для меня — одни Твои лишь слезы,
Все думы, все мечты — один Твой идеал!


Ты мне вдохнула мощь, и веру, и надежды,
Ты душу облекла в блестящие одежды,
Дрожала надо мной, как я дрожу теперь,


Когда передо мной раскрыта Рифмы дверь...
Тебя, а не меня архангелы коснулись:
Мои стихи — Твои. Они к Тебе вернулись.


С февраля 1915-го по июль 1916 года Бодя, как я сказала вначале, был адъютантом у великого князя. Юное существо, едва достигшее восемнадцати лет, прошло на войне огонь, воду и медные трубы. Не раз посылали Бодю в разведку смертельно опасную. Не убило его чудом. В один прекрасный день у ног его упал снаряд. Он извлек капсюль и привез мне на память в первый свой отпуск. В другой раз Бодя и его взвод едва успели спрятаться за деревьями. Стволы были тотчас изрешечены пулями. Собственные его солдаты души в нем не чаяли. Рассказывал он, как однажды в окопе унтер-офицер бросился на него и накрыл своим телом. Сын и охнуть не успел, как над ними пролетел снаряд и с адским грохотом разорвался в тридцати метрах от них. Солдат ни минуты не колебался, бросившись на защиту командира.

В 1915 году Бодя получил несколько дней отпуска и провел их у нас. Очень он горд был недавней наградой, Анной четвертой степени, полученной за отвагу. Впрочем, на войне Бодя и стихи писал, и не только стихи: александрийским стихом переложил он поэтическую драму великого князя Константина «Царь Иудейский». Речь в ней о событиях Страстной недели от Вербного воскресенья до Воскресения Господа нашего. Вещь эта прекрасна и сделана поистине мастерски: все четыре акта действует Иисус Христос, ни разу не появившись на сцене.

Впервые драма великого князя Константина была поставлена в 1913 году в Петербурге, в Эрмитаже, и играна многократно. Смотрели ее по очереди все члены императорской фамилии, двор, посланники, высшие чиновники. Декорации стоили неслыханных денег, актеры играли талантливо. И все ж в центре внимания был сам сочинитель. Великий князь Константин исполнял роль Иосифа Аримафейского, кстати, благоговейно и искренне.

Пьеса произвела на Бодю сильнейшее впечатление. Он увез ее с собой на войну и в окопах перевел, с русского на французский, классическим звучным стихом. Посол Палеолог и граф де Шамбрэн, находившийся также в России, прочли отрывки перевода и очень хвалили.

Великий князь Константин, уже смертельно больной и вскоре, в июне 1915 года, умерший, узнав о переводе и пожелав услышать его, пригласил нас, мужа, Бодю и меня, в Павловск. На читку собрались сестра Константина, королева Греческая; великая княгиня, супруга его; их невестка, жена князя Иоанна; дети Константина и, наконец, мсье Байи-Конт, преподававший французский язык в Петербурге. Этот последний часто бывал у Константина в Павловске.

Я неплохая физиономистка. Могу сказать: поначалу лицо великого князя Константина выражало некоторую опаску. Однако с первых же строк сменилась опаска удивлением. Великий князь переглянулся с Байи-Контом. А Бодя читал. И вот больное миловидное лицо Констан¬тина взволнованно вспыхнуло. Чтение в тот день Бодя закончил вторым актом. Слушатели были в восторге. С Боди взяли слово вскоре вернуться и прочесть оставшиеся два. Напоследок сын прочел собственное стихотворение, написанное по-русски и посвященное великому князю и его поэме. Под конец чтения Константин опустил голову. Потом поднял залитое слезами лицо и сказал:

— Только что я пережил сильнейшее волнение. Благодарю за это Бодю. Более сказать мне нечего. Скоро я умру. Свою лиру и дар свой оставляю, как сыну, Боде в наследство.

И оборотясь к Байи-Конту:

— Я просил вас приискать во Франции переводчика. Сделайте милость, телеграфируйте отбой. Лучше перевести невозможно.

Он расцеловал Бодю в обе щеки и подарил ему свою драму в роскошном издании. Позже я несколько раз виделась с Байи-Контом, и с похвальной профессорской тщательностью он сделал небольшие замечания в отдель¬ных местах перевода для большего его совершенства.

Где она теперь, бесценная эта книга, оставленная мною в России, когда бежала я, в феврале 1919-го, после чудовищной казни великого князя Павла Александровича! А ведь как мечтали мы с ним: поставим «Царя» в Париже, и придут, и увидят, и восхитятся тамошние друзья наши, и Бодино лицо озарится радостью и гордостью за успех автора, К.Р., и, в какой-то мере, свой! Увы, социальная ненависть обратила в прах мечтания и чаяния!

Читка драмы состоялась в неделю Бодиного отпуска, в апреле 1915 года. Сын уже тогда страдал бронхами, а в мае, на войне, заболел и стал кашлять кровью. Его отправили в тыл, а доктор Варавка срочно послал в Крым. 2 июня умер великий князь Константин. О смерти его Бодя узнал на другой день, но именно 2 июня ему и двоюродной сестре его, сидевшими за столом визави, было видение. Прошла перед ними белая тень...

15 августа 1915-го Бодя вернулся из Крыма, загоревший, поздоровевший и, насколько возможно, похорошевший. Привез он с собой новые стихи о крымской природе и первой любви в восемнадцать лет.

Вскоре Бодя снова уехал на фронт. В каждом письме он слал нам свои русские стихи или девочкам французские, положенные им же на музыку. А иногда приходили и письма в стихах — от начала и до конца. Государыня взяла с меня слово посылать ей список с каждого стихотворения. Что я и делала с великой охотой. Первый его поэтический сборник вышел в ноябре 1915 года. Вся выручка от продажи тиража пошла на благотворительность государыни. Второй же сборник появился 21 марта 1918-го, накануне проклятого отъезда моего мальчика в ссылку и на смерть.

Третий, отпечатанный на машинке, остался в России у друзей. Будет ли он издан? Дождусь ли его, доживу ли? В любом случае, святой долг этот оставляю я в наследство дочерям. В их сердце также нераздельны любовь к отцу и брату и скорбь об их мученическом конце.
Однажды вечером в Петрограде, уже при большевиках, Бодя читал стихи у барышень Альбрехт. Замечательная русская актриса Рощина-Инсарова, графиня Игнатьева, бывшая там же, прошептала, глядя на него:

— Нет, нет, он не жилец на этом свете... Такие чистые, такие вдохновенные гении долго не живут...

Великая княгиня Мария сидела рядом и все слышала.

А теперь хочу я вернуться к рассказу о вечере 25 февраля 1918 года, когда юные красавицы, царскосельские гимназистки, разыграли Бодину пьесу «Золушкин праздник». Принца представляла барышня Дударенко. Пела она восхитительно и в мужском костюме была необычайно мила.

Зал был набит битком. Мы явились в полном составе. Марианна приехала из Петрограда с мужем и графами Сен-Совером и Дмитрием Шереметевым. Меж сценой и залом был магнетизм. После каждого акта выходила, кланялась и принимала всеобщие восторги и аплодисменты исполнительница. Автору «Золушки» поднесли памятную медаль с посвящением. Мальчик мой ликовал. К тому ж, славили в нем не только сочинителя пьесы, но и сына великого князя. Большевики запретили под страхом расстрела ношение эполет. Многие, однако ж, не таясь, надели их в тот вечер на армейские гимнастерки. В антракте Митя Шереметев подошел ко мне со словами:

— В зале повеяло самодержавием. Чуть было не спели «Боже, царя храни»!

А позже узнала я, что и Амур пролетел по залу и по сцене, поразив любовью к поэту Палею иные сердца...

Из книги: Княгиня Ольга Палей. Воспоминания о России. С. 88-94.

Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments