dem_2011

Мой брат Антон Семёнович (3)

СЕМЬЯ

Если бы я захотел создать портретную галерею моих предков, в ней оказалось бы только два портрета — моего отца и моей матери. Дальше этого я уже ничего не знаю — ни о каких дедах и прадедах, бабках, прабабках, прапрабабках и т. д. Предки у нас, конечно, тоже были, но надо полагать, что все это были маленькие, незаметные люди, не имевшие ни желания, ни традиции, ни, главное, материальной возможности оставлять в назидание потомству свои портреты.

Отец моего отца, которого звали Григорий, наверное, тоже был мастеровым: во всех официальных документах, паспортах, метрических выписях и пр. в графе «звание» было везде проставлено: «цеховой города Харькова» (было такое сословие — «цеховые»). Кто была его мать — моя бабка — я ничего не знаю.

Здесь мне уже нечего добавлять к тому, что известно об отце из всех биографий Антона: круглое сиротство, детство у какой-то тетки, ученику какого-то каретного мастера — и это почти все. На все наши расспросы отец отзывался неохотно: «Нечего мне вам рассказывать. Хлебнул я горя немало, и вспоминать об этом мне прямо тяжело. Да и к чему?». Мы не знали также, был ли он единственным в семье, что маловероятно, но, с другой стороны, он никогда не упоминал о своих братьях и сестрах. Все это осталось для нас тайной. Это печальное детство наложило на характер отца свою печать — он всегда был немного замкнутым, скорее молчаливым, с небольшим налетом грусти.

Между прочим, я совершенно опровергаю тенденцию некоторых биографов представить отца как безграмотного человека. Это не правда. Отец читал и писал совершенно свободно и даже почти без ошибок. Он постоянно выписывал газеты и журнал «Нива», которые прочитывал. Приложения к этому иллюстрированному журналу все были переплетены и находились в полном порядке. Здесь были полные собрания сочинений А. Чехова, Данилевского, Короленко, Куприна, а из иностранных писателей помню Бьернстерне Бьернсона, С. Лагерлефа, Мопасана, Сервантеса и др.

Немного больше знал я о родителях моей матери. Ее отец, Михаил Дергачев, служил небольшим чиновником в Крюковском интенданстве и имел в Крюкове довольно приличный дом. Мать происходила из дворян, но из обедневшей дворянской семьи. У мамы было две сестры и два брата. Один из братьев, Сергей, пошел по плохой дороге. Он был старшим из детей (родился в 1845 г.). В 1873 г. он покинул родительский дом и исчез неизвестно куда. Никто из семьи не знал, где он находится. Появился он через 37 лет совершенно неожиданно.

Однажды, летом 1910 г., я вышел за ворота и увидел на скамейке оборванного, грязного старика без шапки, в одной рубашке. Одна нога была ампутирована, и ее заменяла самая примитивная деревяшка. Вся грудь и руки были покрыты самой вульгарной татуировкой. Это был дядя Сергей. Как он нас нашел — я не знаю, наверное, расспрашивал соседей на Поселянской улице.

И мама, и отец были неприятно поражены и не знали, что с ним делать. Поместили его в летней кухне, которая находилась у нас в саду. О себе он ничего не рассказывал, все повторял: «Где был — там нет». Попросив у мамы немного денег, он уходил рано утром и возвращался к вечеру в нетрезвом виде.

Прожил он у нас дней 10 и, уйдя однажды рано утром, больше к нам не вернулся. Родные его не искали, и больше мы о нем никогда ничего не слыхали.

Кроме Сергея у мамы был еще один брат, имени которого моя память не сохранила и о существовании которого я узнал только после его смерти (в 1903-1904 г.). Для меня это личность совершенно легендарная.

Этому брату почему-то достались во владение остатки наследственного имения их матери, в одной деревне Харьковской губернии. Когда он умер, мои родители 3-4 раза ездили туда в надежде получить что-то в наследство. Но в конечном итоге они ничего не получили, так как имущество было заложено и перезаложено и на нем, кроме долгов и обязательств, ничего не было. По словам родителей, этот брат был алкоголик, картежник и развратник, вообще тип в духе Карамазова-отца.

Самая младшая сестра, тетя Дуня (Евдокия), была замужем за простым ж.-д. кузнецом, фамилия которого была Гаврилов. Жили они в Знаменке (там же, где работал и наш зять Загнойко), только не в поселке, а в самой деревне. У них было много детей, из которых одна дочь Анюта, приблизительно моя ровесница, часто жила у нас по нескольку месяцев, помогая маме по хозяйству.

Здесь я должен отметить, что как сама тетя Дуня, так и все дети были тяжело сердечными больными с ярко выраженным пороком сердца. Анюта умерла в 17 лет, тетя Дуня умерла вскоре после Анюты. Я думаю, что болезнь Антона была наследственного характера — со стороны мамы (мама не была сердечно больной, но эта наследственность поразила Антона). Сын тети Дуни — Петр был тоже болен. Он служил военным писарем. Это был до ужаса озлобленный и жестокий тип. После революции он занимал какой-то довольно важный пост (комиссара?), но вскоре тоже умер.

Другая сестра мамы — тетя Поля — была совсем особенной женщиной. Это был настоящий мужчина в юбке. Стриженная по- мужски, курившая толстенные папиросы самокрутки, в пенсне, совершенно сухая и не женственная, она вышла замуж за машиниста Сапулова (он же Сапуленко) — красавца, силача, но по характеру в полной противоположности своей жене. Насколько она имела, скорее, мужской характер — резкая, смелая, настойчивая, подвергавшая острой критике правого и виноватого, настолько Сапунов был мягкотел, робок, почти застенчив и неизменно подчинявшийся своей супруге. Вскоре после женитьбы он был переведен на службу в Сибирь, кажется, в Верхнеудинск, где тетя Поля подарила ему двух сыновей — Василия и Александра — таких же красавцев и силачей, как и их отец. Я узнал эту семью только в 1911 г., когда по настоянию тети Поли, которой надоели сибирские морозы, Сапунов снова получил перевод в кременчугское депо и они поселились в Кременчуге. Между прочим, тетя Поля была крестной матерью Антона.

Вся семья Сапулова, в особенности тетя Поля и сын Вася, была настроена революционно и не переставала критиковать существующий строй и царское правительство. Но здесь надо сделать маленькое отступление и, как говорится, раскрыть скобки.

80% населения хотели не столько революции, сколько перемены существующего строя. Прогнившая монархия, засилие поповщины, «чудотворные» иконы и «чудотворные» мощи всяких «святых», безграмотность населения и позор недавно проигранной войны с Японией — все это всем надоело, все жаждали какого-то обновления, но никто не мечтал о замене монархии, в конце концов довольно либеральной.

О чем мечтала и к чему призывала вся эта революционно настроенная масса и Антон в том числе? Не знаю, какой партии принадлежит эта программа, но вот она в кратких чертах:

1. Демократическая республика с народным представительством в парламенте (прямое и тайное голосование).

2. Национализация крупных промышленных предприятий.

3. Изъятие земельной собственности у помещиков и крупных землевладельцев и распределение всей земли между крестьянами.

4. Всеобщее обязательное обучение.

5. Свобода вероисповедания.

6. Свобода совести.

7. Свобода слова.

8. Свобода печати.

9. Свобода собраний.

10. Свобода забастовок и т. д.

Но в среде железнодорожников, к которой принадлежал отец, даже о такой либеральной революции не говорили и о ней не мечтали. По сравнению с другими предприятиями железнодорожники были в привилегированном положении и зарабатывали прилично. (Балабанович просто зло фантазирует, когда утверждает, что рабочий день был от 12 до 14 часов. Рабочая неделя была приблизительно 56-58 часов. В субботу работы после обеда не было.)

Отец относился к революции прямо враждебно. Он предчувствовал, что она не произойдет без кровопролития, и говорил: «Они все разрушат, но ничего не создадут нового».

Не говоря уже о таких биографах, как Балабанович, который нарочно сгущает краски и представляет дореволюционную эпоху в безрадостных темных тонах, сам Антон, к сожалению, в своем желании угодить власть предержащим пересаливает и возводит небылицы на дореволюционный строй. Разговоры (в «Книге для родителей»), которые он вкладывает в уста кума нашей семьи Худякова (в действительности Полякова), утверждение А., что он учился на «медные» деньги, или что «реальное не для нас строили», что в той среде, где он вырос, дети могли идти только в «мальчики», — все это самая дешевая демагогия.

Что касается реального училища, то вот краткий список моих товарищей в этом училище:

1. Чернышев В. — сын бригадира кузн. цеха Крюковск. мастерских.

2. Скавинские Никол, и Виктор — сыновья мастера кузн. цеха Крюковск. мастерских.

3. Родионов — сын столяра Крюковск. мастерских.

4. Бубенко Н. — сын ж.д. десятника.

5. Афанасьев М. — сын ж.д. десятника.

6. Загребельный — сын ж.д. кондуктора.

7. Случановский К. — сын ж.д. машиниста.

8. Шкапенко — сын кондуктора.

9. Зимин В. — сын нач. станции Крюков.

10. Бардачевский — сын сапожника (освобожден от платы за обучение).

11. Кикис Альберт и Роберт — сыновья мелочного торговца.

12. Бриллиантов С. — сын смотрителя зданий на ст. Крюков.

13. Горонович Б. — сын конторщика Крюковск. мастерских.

14. Филатов — брат учительницы А.П.Сугак.

Здесь я привел список только моих товарищей по старшим классам реального училища (6 и 7). Фамилии же малышей — детей железнодорожников я, конечно, не запомнил, как не запомнил и фамилии всех гимназисток — детей железнодорожников из Крюкова. Во всяком случае нас было около 60 человек, учащихся средних школ, которые уезжали каждое утро ученическим поездом в Кременчуг и в 3 часа возвращались в Крюков.

Антон не мог простить отцу, что по приезде в Крюков его отдали не в реальное училище, а в городское. Отцу он не смел об этом заикнуться, но маму он неоднократно упрекал: «Витьку отдали в реальное, а меня «сунули» в городское».

Но не надо забывать, что в 1900 г. у отца на руках были жена и трое детей и он зарабатывал 60 рублей в месяц; в реальное же надо было платить 60 рублей ежегодно. Когда же в 1908 г. я поступил в реальное, отец был уже мастером, получал 100 р. в месяц и Антон и Саша были уже на стороне. Кроме того, это, конечно, не входило в расчеты отца — реальное училище было А. ни к чему. Ему нужна была классическая гимназия и потом университет. (В Кременчуге мужской гимназии не было). Из реального же надо было идти в высшие технические школы, А. же математикой не интересовался, и я не вижу А. в роли инженера-технолога или архитектора.

Семья наша была патриархальной, как и большинство семей в эту эпоху. К родителям мы обращались на Вы, но руки после обеда целовал только я. Попов не любили, но в главной комнате висела в углу икона, и перед ней накануне воскресных и праздничных дней зажигалась лампада. Отец каждое утро и каждый вечер совершал перед иконой короткую молитву. В Белополье он даже был церковным старостой.

Характеры у родителей были разные, но спокойные и у отца, и у матери. Мама была шутница, вся пронизанная украинским юмором, подмечавшая у людей смешные стороны.

Отец был вообще сдержан. Он очень уставал на работе, и в особенности он изменился после 1905 г. Сказалась усталость после напряженной работы 1904-1905 гг., обострился ревматизм, которым он страдал уже несколько лет, и, конечно, по-моему, конфликт с Антоном, который произошел в 1907-1908 гг., наложил на него тоже свою печать. Отец стал еще сумрачнее и молчаливее. Этот конфликт не был изжит до конца его жизни в 1916 г.

Разнообразие в наше мирное существование вносили приезды Саши, у которой было уже две девочки — Тася и Лела. Саша скучала в захолустной Знаменке и была рада приехать в Крюков. Обыкновенно она приезжала накануне Рождественских праздников, приезжала на неделю, но проходила неделя, другая, третья, и, наконец, папа вмешивался и говорил: «Знаешь, я рад тебя видеть, но у тебя своя семья, и мне кажется, тебе пора уже уезжать домой».

Для Сашиных детей мы всегда устраивали елку, что создавало уют и праздничное настроение. Но у Антона по отношению к Саше и ее детям существовало непонятное презрение, почти ненависть. «Все это — мещанство», — бормотал он. А. и так почти никогда не был дома, но с приездом Саши совершенно исчезал и только изредка приходил ночевать, нашим семейным радостям он был подчеркнуто чужд. Если же случайно он оставался дома, то Тася и Леля забивалась куда-нибудь в дальний угол и переговаривались шепотом.

Саша уезжала, но летом снова приезжала, на этот раз уже не на 3 недели, но на два месяца. Мама была очень рада, так как ей одной было очень трудно вести все хозяйство, а Саша ей помогала. Мы ходили купаться на Днепр, варили в саду варенье и на своем велосипеде я по очереди с Тасей и Лелей уезжал в окрестности и ездил вдоль полотна железной дороги.

Вечером накрывали стол в саду и оставались за столом до наступления ночи. Антона с нами, конечно, никогда не было.

Читать дальше...

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded