dem_2011

Мой брат Антон Семёнович (6)

НАШИ ДНИ

Во всех книгах, посвященных А., среди иллюстраций бросается в глаза бедность и неэлегантность его одежды: какие-то демократические картузы, рубахи-косоворотки, дешевые шубы и пр. Но все это фотографии послереволюционного периода. До революции я всегда помню А., одетого безукоризненно: всегда у него имелось несколько приличных костюмов, такие же были галстуки, рубашки, воротнички и ботинки. В этом отношении он был большим «франтом» и одевался в Кременчуге у лучшего портного — Казачка. Я никогда, даже летом, не видел Антона в косоворотке (до 1917 года).

Летом 1908 г. А., Компанцев и Рашев решили обзавестись велосипедами. Все трое купили великолепные немецкие машины марки «Адлер», каждый стоил 125 рублей — по тем временам большие деньги. У меня был старый, допотопный велосипед «Самсон», который не имел даже свободного хода. Но это не мешало мне присоединиться к их компании. Вчетвером мы совершали довольно большие экскурсии в окрестностях Крюкова. Любимым нашим маршрутом была утоптанная дорожка вдоль линии железной дороги по направлению к Знаменке. Мы проезжали километров 10 и обыкновенно останавливались у одного сторожа при шлагбауме, где мы покупали молоко и черный хлеб, который нам казался необыкновенно вкусным.

Безусловно А. и тогда был уже болен пороком сердца, но болезнь не давала себя еще знать. Но я помню, как два раза А. внезапно, без причины терял сознание (один раз на вокзале в Крюкове, другой раз в учительской).

Но он ни разу не обратился к врачу, хотя в Крюкове был хороший ж.д. врач Соколов, а после него Химченко, который позже стал очень дружен с А.

Летом 1910 г в Крюкове открылся ж.д. сад «Общества трезвости». Это был очень старый, запущенный сад, который расчистили, проложили дорожки, провели электрическое освещение, построили открытую сцену, танцевальную площадку, буфет (в принципе, без алкогольных напитков, хотя водку там подавали под видом лимонада). Для оркестра построили эстраду.

Каждые субботу и воскресенье вечером устраивались гулянья, на открытой сцене труппа любителей играла пьесы из украинского репертуара («Наталка-Полтавка» и пр.).

Мы с Антоном никогда не пропускали этих гуляний. Мы не смотрели спектакль на сцене, но занимались критикой гулящей публики, местных Венер и Дон-Жуанов, их костюмов, манер и неумелого флирта. А. в своих замечаниях был остроумен, неистощим и, надо сказать, безжалостен. Но что можно было требовать от конторщиков, телеграфистов, получавших 25 рублей в месяц, и от рабочих ж. д. мастерских.

Прибилизительно к 1910 г. в Крюкове вокруг А. образовался кружок интеллигенции, состоявшей главным образом из педагогов различных школ. Были два врача — Химченко и Димара с женой (злобный украинский «самостийник» — сепаратист, идеологический враг А. — впрочем, А. во всех спорах со своей эрудицией всегда побивал его и тот злился без конца). Был ветеринарный врач Голобородько, Найда, Сосновская, Говоров, Миша Миронов, два брата Чернышева, супруги Сугак, которые очень любили А. К ним присоединялась Елизавета Федоровна, когда она бывала в Крюкове.

Спорили до изнеможения, главным образом о литературе, но здесь А. был непобедим. Иногда пели песни и даже революционные — впрочем, власти смотрели на это сквозь пальцы.

На Днепре стояло много лодок, которые сдавались по часам. У Е.Ф. Была своя собственная лодка, которая в честь героини гамсуновского романа «Мистерии» называлась «Дагни». Иногда брали 3-4 лодки и отправлялись на один из днепровских островов варить «кашу», где проводили целый день, купались, лежали на песке и снова спорили, спорили без конца...

Во время одной из таких прогулок А. чуть не утонул. Он почему-то стал на носу лодки, не удержался и упал в воду. Я сбросил ботинки и бросился к нему на помощь. Нас вытащили благополучно, но мы намокли. А. потерял пенсне, а я один ботинок. Пришлось бросить и другой. Домой возвращался босиком. А. вели под руки, так как без пенсне он почти ничего не видел. Однажды в лодках, но уже исключительно в мужской компании, поехали на остров на ночевку. Снова купались, ловили рыбу, из которой потом варили уху, и развели большой костер, вокруг которого расположились на ночь.

В 1909 г. на Херсонской улице открылся шикарный для Крюкова кинематограф «Корсо». Картины шли каждый день. Играл струнный квартет, в котором я иногда принимал участие. Фильмы менялись раз в неделю. Каждую субботу папа, мама и я посещали это кино — А. с нами никогда не было. В том «Корсо» была довольно большая сцена, большое фойе с буфетом, несколько уборных. Впоследствии (в 1917 г.) оно было сдано ж.д. клубу, где развел свою деятельность основанный по моему почину «Кружок имени Короленко».

К этому же времени городской головой Кременчуга стал крюковский миллионер — старообрядец Гусев (во время революции его убили). Благодаря его заботам в Крюкове провели электрическое освещение и наша главная Херсонская улица осветилась ярким светом дуговых фонарей.

ДОЛИНСКАЯ

Влюбленным суждено было жить все время в разлуке. Сначала Е.Ф. была на курсах в Киеве, потом получила место учительницы, но в Полтаве, А. оставался в Крюкове.

Не знаю, получал ли он от нее много писем, но он ей писал каждый день — на самой лучшей веленевой бумаге — и отсылал в самых дорогих конвертах-люкс. Иногда он просил меня отнести письмо на станцию и бросить в ящик почтового вагона. На конверте адресу предшествовали две буквы: «Я.С.». Я ломал голову, что это могло значить, но не смел у него спросить об этом прямо. Гораздо позже, в 1915 г., в Полтаве, он объяснил мне, что это были начальные буквы двух слов «Ясному солнышку».

Но судьба решила еще дальше удалить их друг от друга.

После ухода М.Г.Компанцева А. не ужился с новым заведующим К.Ф. Карбоненко, обвинил его во взяточничестве, и дело дошло даже до суда. Работать в Крюкове стало невозможным, и в 1911 г. по собственному прошению А. был переведен в ж.д. училище при станции Долинской, где он мог работать вместе с М.Г. Компанцевым.

Если когда-нибудь на своем пути А. рисковал споткнуться, то это именно в Долинской.

Трудно представить себе дыру более глухую, чем Долинская. Расположенная на полпути между Кременчугом и Николаевым, эта станция находилась среди голой степи, вдали от культурных центров. Станция была небольшая, при ней оборотное депо, церковь, училище, 3-4 небольших лавчонки, с сотню небольших домишек — это все. Ни клуба, ни кинематографа и ни одного книжного магазина. А кругом, насколько хватит глаз, — голая степь.

Половина учеников была «с линии», т.е. это были дети начальников станций, дорожных мастеров, десятников, телеграфистов, сторожей, будочников и рабочих, живших на линии Знаменка — Николаев. Поэтому при училище было создано общежитие для таких учеников. А. получил место учителя и одновременно надзирателя в общежитии, за что получал добавочные 10 рублей в месяц. Он поместился в небольшой комнате при здании общежития.

За три года, которые А. провел в Долинской, я приезжал к нему раз 10. В Долинской А. почти ничего не читал, во всяком случае в его комнате я никогда не видел обычного обилия книг.

Тоску и скуку, которые царили в Долинской, топили в старом испытанном средстве — в вине. Почти каждый день А., Компанцев и другие преподаватели приглашались в гости то к одному, то к другому служащему, где компания засиживалась до поздней ночи. Если не было приглашений — шли к попу. Поп зарабатывал много денег, любил выпить, и у него стол был накрыт каждый день с утра до вечера. У попа оставались иногда до позднего вечера, ели, пили, слушали граммофонные пластинки, которых у него было, правда, много. Если, в крайнем случае, попа не было дома и не было никаких приглашений — шли на вокзал в зал 1-2 класса и там объединялись у буфета. Это было единственное место, где было светло, тепло и уютно, где был какой-то признак жизни.

Во всяком случае, пить водку меня научили именно в Долинской.

К счастью для А., на летние месяцы, когда училище закрывалось, так же как и общежитие, он уезжал домой в Крюков. Здесь он снова попадал в привычную обстановку и снова обкладывался книгами. Но иногда он уезжал в Полтаву или в Киев, куда приезжала и Е.Ф.

В Долинской, конечно, А. тоже влюбился. У железнодорожного служащего Никитченко была красавица дочь Феня, стройная девушка лет 17 с длинной косой и огромными глазами. Она училась в Елизаветграде (теперь Кировоград), где за ней увивались томные юнкера расположенного там кавалерийского училища.

Я был очень дружен с ней, и однажды в саду она мне рассказала, что как-то А. пришел к ее родителям и просил у них ее руки. Но под благовидным предлогом ему отказали. Позже, в эмиграции, л случайно встретил ее в Перемышле, и мы вспоминали прошлое. Она была так же красива. Не знаю, что с ней стало потом. Жива ли? Я писал А. об этой встрече. Он в письме мне ответил: «Милая головка! Как я был влюблен в нее!».

ПОЛТАВА — УЧИТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ

В 1914 г. А. поступил в только что открывшийся Полтавский учительский институт. Для него наступил 3-летний период итенсивных занжий и ь т же время бедной ыуденческой жизни.

Действительно, приходилось жить на 15 рублей стипендии, которую он получал. Прожить на эти деньги - это значило только не умереть с голода. 5 рублей он платил за бедную комнату, в которой даже не было отопления. Оставалось 10 рублей на еду, стирку белья, учебные пособия, бумагу, парикмахерскую, табак и пр. Этого было недостаточно.

К счастью, отец пришел к нему на помощь. Несмотря на то что их отношения продолжали оставаться натянутыми, он нашел в себе достаточно благородства и посылал ему ежемесячно 10 рублей. Он давал эти деньги мне для пересылки, но при этом требовал переслать их от имени матери. Таким образом он надеялся сохранить самолюбие, но я в первом же письме к А. написал ему о происхождении этих денег.

Кроме того, конечно, Е.Ф. иногда давала ему 5-10 рублей. Об этом он мне сам говорил, но добавлял:

— Это заимообразно, и эти деньги я ей обязательно возвращу.

Не знаю, сделал ли он это? При его идеальной честности, думаю, что он это сделал.

В ноябре 1914 г. я приехал к нему дней на 10. Холод в его комнате был что называется, собачий, и вода в кувшине замерзала. Я согревался тем, что сжигал в тазу пачку старых журналов. Но это давало мало тепла. И, кроме того, было опасно. В конце концов я проводил время у Е.Ф., где был почти всегда в одиночестве.

Е.Ф. жила на той же улице, что и Антон (Пушкинская). Она снимала отдельный дом с двумя учительницами из той школы, где она работала — сестрами Верой и Катей Костецкими. У каждой была отдельная комната, а две больших комнаты и кухня были общими. Одна комната была столовая, другая гостиная, где стоял рояль Е.Ф.

Все вечера мы проводили у Е.Ф., где после чая с Е.Ф. давали концерты — я на скрипке, Е.Ф. на рояле.

Сестры Костецкие были изящные, тонкие, хрупкие девушки с огромными глазами. Я не замедлил влюбиться в скромную, тихую Веру, а А., несмотря на Е.Ф., был влюблен в Катю (Катусю).

Е.Ф. смотрела на это, как на шутку, сквозь пальцы. Впрочем, может быть, в душе она и ревновала, но никогда этого не показывала. Я до конца не мог понять отношений А. и Е.Ф. — скорее это были хорошие друзья, чем любовники.

Этой Катусе в альбом А. написал единственные стихи, которые я запомнил:

К надеждам

Голубым туманом из-за сереньких туч,

Улыбнулись вы в небе, как сон золотой.

Отчего же призыв ваш так слаб, не могуч,

Отчего встали призраки жизни былой?

Отчего в ясном море бездонных очей 

Светит грустная дума бессонных ночей?

Леденит настоящее ветром с дождем,

А грядущая жизнь смотрит пасмурным днем.

(К этому принадлежали еще четыре строчки, которые я забыл).

Я рассмеялся, когда прочел это стихотворение:

— Это какая-то метеорология — здесь все есть: голубой туман, серые тучи, ясное море, леденящий ветер с дождем и, вообще, пасмурный день.

А. вспыхнул, в сердцах вырвал лист со стихами из альбома и порвал его на мелкие клочки.

— Ты прав — поэтом я никогда не буду. Даю честное слово никогда больше стихов не писать.

Но через 10 минут все уже смеялись, и А. первый.

Засиживались довольно поздно — обыкновенно до 12.

Перед диваном на полу лежал большой меховой ковер, и А. обыкновенно лежал на нем у ног Катуси.

— Катуся, поймите, это преступно иметь такие глаза, как у вас. Вы мужчин с ума сводите и заставляете их бесцельно мучиться. Катуся смеялась:

— А вы смотрите в другие глаза, а моих не замечайте.

— Да, это легко сказать — ведь ваши глаза настоящие магниты.

Потом, по пустынным улицам, по деревянным тротуарам возвращались в его трущобу, где старались возможно скорее залезть под одеяла.

Обедали в вегетарианском ресторане, где было дешево, но не сытно. Обед стоил 25 копеек, но через час снова уже чувствовался голод. Кормили постным супом, картофельными морковными котлетами, простоквашей... Обед чисто студенческий.

Через 10 месяцев, когда я окончил военное училище и получил довольно большие «подъемные» деньги (1200 рублей), я предложил А. маленькую дружескую помощь — 200 рублей. Он был и смущен и страшно рад:

— Для меня — это целое состояние. Теперь мы переменим квартиру — довольно мерзнуть.

И вдвоем с товарищем по институту, которого звали Митрофаном, они сняли большую, теплую комнату в Важничем переулке N 5, где и оставались до окончания учительского института.

Читать дальше...

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded