dem_2011

Бог — Нижинский (2)

Имея перед собой такой уникальный материал, как тело и душа Нижинского,  Фокин эскпериментировал в самых разных направлениях. Призрак розы (на  этот раз именно дух, а не реальный юноша) в одноименном балете,  поставленном на известное «Приглашение к танцу» К. М. Вебера, — еще один  фокинский шедевр, в котором раскрылась иная грань дарования многоликого  Бога танца — Нижинского.

Photo of Nijinsky and Karsavina in the first performance of "Spectre de la rose", 1911

…Вернувшись после бала, девушка опускается в кресло. И, вдохнув аромат  увядающей розы, она пребывает в сомнамбулическом состоянии между сном и  явью. Внезапно в открытое окно ее комнаты влетает Призрак розы (роза —  вечный символ любви, но чувственной или духовной — это зависит от ее  цвета; Нижинский, как известно, обожал белые розы, дарил их своей  невесте). Он обволакивает ее дурманящим ароматом, осыпает красными  лепестками. Порхает, кружит перед нею, лукаво приглашает на тур вальса. А  потом, утонченный и неуловимый, покорно ложится у ее ног. И когда в  финале этой прелестной миниатюры девушка в изнеможении снова опускается в  кресло, поцеловав ее, этот странный Призрак исчезает…                              

Загадочен и противоречив как по облику, так и по пластике двуединый,  почти андрогинный персонаж Нижинского. Изысканные кружева вокруг девушки плели его безвольные, мягкие, почти женственные руки и кисти,  завораживающие буквально каждым движением, подобно пасам гипнотизера. И в то же время в этой партии обилие сложнейших прыжков, виртуозных  вращений, других чисто мужских па. Его Призрак розы, словно лукавый  сильф, витал вокруг своей избранницы, соблазняя ее…                              

Сознательно или нет, но в «Призраке розы» Фокин на свой лад повторил  знаменитую начальную сцену первого романтического балета. «Сильфида»,  где Дева воздуха                             

Сильфида летает вокруг спящего Джеймса и, поцеловав его, исчезает в  камине. Только в балете прошлого столетия носителем утонченного  духовного начала всегда выступала женщина. Такова мораль XIX века—  женщина должна быть женщиной, мужчина — мужчиной. И на сцене и в жизни. Иное— вне этики и эстетики. Главное — вне морали. Недаром среди  «проклятых поэтов» были Верлен, Рембо, Уайльд…                              

В начале XX века изменились критерии, точка отсчета, сам тип героя. И это тонко почувствовал Михаил Фокин. Недаром главным персонажем его  лучших постановок оказался именно противоречивый и бисексуальный мистик Вацлав Нижинский. Уже в «Шопениане» Фокин уравнял в духовных правах Юношу и Сильфиду — мужское и женское начало. А в «Призраке розы» он запросто их поменял местами, усадив в кресло девушку, вокруг которой  витает странный, соблазнительный дух с телом, сильным, как у мужчины, и  одновременно рафинированным, как у женщины. А еще Фокин угадал в  Нижинском раба земной любви, не перестающего мечтать о небесной. Изнеженным фаворитом, обласканным госпожой, который, подобно экзотическому растению, вьется у ее ног, танцовщик предстал в фокинском «Павильоне Армиды» Н. Черепнина. Кошачьей грацией и повадками сладострастного хищника хореограф наделил его Золотого раба в  «Шехерезаде» Н. А. Римского-Корсакова. По-своему рабом Любви был и его  Петрушка, безнадежно влюбленный в бессердечную красавицу Балерину,  которую блестяще исполняла Т. Карсавина. Думаю, что многие жизненные  коллизии самого Нижинского, всей труппы Русского балета невольно были  отражены Фокиным в своих балетах. Отчетливо они прослеживаются именно в  «Петрушке» И. Стравинского.                             

Вацлав Нижинский в балете "Петрушка"

Символичен сам образ Петрушки, бессмертного героя площадного театра,  который каждый вечер обречен играть перед подгулявшей толпой один и тот  же сюжет о несчастной любви к Балерине. Петрушка Нижинского — интроверт по натуре, как и сам танцовщик, кукла с человеческим сердцем. Всеми презираемый, жалкий, забитый. Неуклюже, как на шарнирах, болтается его тельце. Безвольно повисли руки, внутрь завернуты наспех приделанные ноги. Небрежно намалеванная маска скрывает его переживания и чувства. К тому же он во власти таинственного Фокусника — не только на сцене, но и за кулисами — в жизни, и нигде не укрыться от его пристального взгляда (заболев, Нижинский будет бесконечно рисовать пугающе раскрытые глаза). Он лишь послушная кукла-марионетка в его руках.                              

Многим были предельно ясны субъективные моменты этого почти  биографического для танцовщика балета. Фокусником, от которого всецело,  после увольнения из Мариинского театра в 1911 году, зависел Нижинский,  был знаменитый импресарио и организатор труппы Русского балета Сергей  Павлович Дягилев. Но был в этом балете-исповеди еще один знаменательный  мотив, на который должен был бы обратить внимание мнительный, суеверный  Дягилев. В финале балета над ярмарочным театром появляется фигура воскресшего Петрушки. Своими слабыми ручонками он нелепо грозит  Фокуснику. Подобным образом безумный Евгений, произнося «Ужо тебе!»,  показывал кулак Медному Всаднику в пушкинской поэме. Сколько параллелей!  Конечно, Нижинский и любил, и ненавидел Дягилева. Окончательно он «расправился» с ним в своих записках. Болезнь отменила все табу, и он писал, что чувствовал. Нижинский понимал: без Дягилева он никогда не стал бы «Богом танца», перед которым преклонялся весь цивилизованный мир. Но Дягилев и сотворил, и погубил его…                             

В золотой клетке

«Настоящей гордостью, настоящей радостью Дягилева, но и отравленной  радостью, связанной с мучительнейшими минутами жизни Сергея Павловича, был Нижинский», — пишет один из последних его воспитанников Сергей Лифарь.                             

С Дягилевым Вацлава познакомил князь Львов, который был интимным другом танцовщика в дни его молодости. Дягилев не только любил Нижинского, но и высоко ценил его талант. Интуитивно он понимал, что чисто классические балеты не могут раскрыть его индивидуальность. Что для него необходимо создавать репертуар, как он и поступил. Дягилев занялся его воспитанием и образованием, возил за собой по миру, таскал по музеям, показывая и объясняя классическое и современное искусство. Он свел его со своими друзьями— музыкантами, композиторами, художниками. Бронислава отметила, что брат очень изменился после знакомства с Дягилевым — замкнулся, стал молчаливым, боялся сказать лишнее слово, чтобы не попасть впросак в присутствии его друзей. Тот же окружил Нижинского почти отеческой заботой, а заодно оберегал и от проблем повседневного быта. При нем Вацлав жил словно в золотой клетке, где дверцу охранял верный слуга  Дягилева Василий, который денно и нощно был к его услугам и который  следил за ним, докладывая хозяину о мельчайших событиях в жизни  Нижинского.                             

Один из организаторов и вдохновителей Русских сезонов в Париже, именно  Сергей Павлович открыл Европе этого гениального русского танцовщика.  Ведь большинство балетов дягилевской антрепризы создавались его первым  балетмейстером Фокиным специально для Нижинского, который своей мировой  славой конечно же обязан Дягилеву, без которого он в лучшем случае стал  бы только премьером Мариинского театра. Тем более что Нижинский никогда и не собирался покидать этот прекрасный театр, который он очень любил. Но судьба, кстати при содействии Дягилева, распорядилась иначе. Он был  уволен в 24 часа, после чего стал полной собственностью Сергея Павловича. Тот селил Нижинского в лучших гостиницах рядом со своими апартаментами, делал ему роскошные подарки, среди которых были украшения с сапфирами от Картье — эти камни Вацлав очень любил. Но при этом, он никогда не выдавал ему гонораров, самолично оплачивая все его расходы. За несколько лет Дягилев задолжал своему премьеру огромную сумму, которая впоследствии послужит поводом для судебного разбирательства между женой Нижинского и бывшим покровителем ее мужа. В итоге он до такой степени отгородил Вацлава от действительности, что тот понятия не имел, сколько стоит, скажем, билет на поезд. По мнению Сергея Павловича,  Нижинский должен был жить только для творчества и для него — Дягилева. Конечно, именно у него Нижинский станцевал свои, лучшие партии, а несколько лет спустя сам стал ставить. Но полного доверия Дягилев  добиться не сумел: Нижинский принадлежал ему телом, но не душой. И чем  больше стремился к духовной близости его наставник, тем меньше Вацлав  отвечал ему взаимностью. Он всегда выказывал пассивное подчинение, но не  раз между ними возникали недоразумения, сцены ревности, скандалы. Они  часто были на грани разрыва…                             

Куда благоприятнее складывался их творческий союз, подаривший миру ряд  шедевров. Именно Дягилев первым интуитивно угадал в Нижинском не только великого танцовщика, но и по-современному мыслящего хореографа, поощрял его балетмейстерские начинания. Так, в Венеции во время летнего отдыха, они впервые заговорили о постановке «Послеполуденного отдыха фавна» по  мотивам поэмы Стефана Малларме на музыку Клода Дебюсси. Нижинский вместе с художником и приятелем Дягилева Львом Бакстом стал изучать памятники античности. Свой первый балет он ставил для себя и своей сестры  Брониславы. Это был необычный балет, противоположный всему тому, что до того танцевал сам Нижинский. Он нарочито «заземлил», лишил духовной  вертикали свою хореографию. Никаких виртуозных па и привычных элементов  классического балета. Господствовали профильные позы, словно сошедшие с  фризов античных храмов. Все нимфы были обуты в сандалии, ходили, начиная  шаг с пятки. Всего один-единственный прыжок был в партии Фавна, которую  исполнял сам хореограф. Многое в этом балете напоминало картины кубистов. Его тема — пробуждение естественных инстинктов и чувств у юного полуживотного-получеловека. Нижинский выразил собственное субъективное внутреннее состояние, которое владело им в тот момент, впоследствии самовыражением в танце будут заниматься все модернисты XX  века вплоть до наших дней.

Вацлав Нижинский в балете «Послеполуденный отдых фавна»

Предельно прост сюжет балета. Увидев купающихся нимф, Фавн бросается к  ним. Они в страхе убегают. Фавн поднимал забытое покрывало главной нимфы  и бережно уносил его на пригорок, где, почти сливаясь с окружающей  природой, он нежился на солнце в начале балета. Словно на живое  существо, с которым он мечтает слиться, Фавн ложился на покрывало нимфы…                              

Скандал разразился на парижской премьере балета. Многих раздражала  угловатая, лишенная привычной красоты пластика. Но в еще большей степени  они осуждали его откровенную чувственность. Особо их шокировал  эротичный финал…                             

Дягилев торжествовал— весь Париж хотя бы любопытства ради посмотрел  первый балет его протеже. Но еще более сильный взрыв негодования среди  парижан вызвал следующий балет Нижинского — «Весна священная» И.  Стравинского, который был показан год спустя. Тут публику приводило в  ярость буквально все. Музыка И. Стравинского, впоследствии ставшая одной  из самых «культовых партитур» XX века. Хореография — примитивно-грубая,  нарочито заземленная: позы с вздернутыми плечами, завернутые внутрь  ноги, нелепые прыжки с тяжелыми приземлениями, непроницаемые, дико  размалеванные лица, костюмы Н. Рериха. Никто не мог понять, каким  образом такой рафинированный танцовщик, как Нижинский, мог сочинить  столь ужасающий хореографический примитив. Сам Вацлав очень любил свою «Весну», в которой все было основательно продумано, логически выверено и очень музыкально. В ней ее создатели попытались по-своему передать магическую силу языческих обрядов древних славян, приуроченных к  празднику весны. По повериям наших предков, земля жаждет поклонения,  требует жертву. Во время тайных игр девушек выбирали жертву. А потом  сама Избранница в экстатической пляске затанцовывала себя до смерти.  Пожалуй, только ее дикая пляска и была одобрена публикой. А остальное  отвергли даже самые передовые критики, журналисты, художники.                              

Нижинский не мог понять, почему современники не приняли его балет. Ему  не приходило в голову, что в «Весне» он на много десятилетий опередил  свое время. Только сейчас, после тщательной реконструкции, его  постановка оценена по достоинству. А в 1913 году этот новаторский балет  не удержался даже в репертуаре. Состояние Нижинского было ужасным. Он  чувствовал себя искупительной жертвой на алтаре современной хореографии.                              

Недолго просуществовал на сцене и его третий балет — «Игры» К. Дебюсси, в  котором непривычные для балета того времени спортивные игры  переплетались с любовными забавами юноши и двух девушек, одетых в  спортивные костюмы…                             

Судьба Нижинского-хореографа дягилевской антрепризы была предрешена. При всей любви к своему Ваце Дягилев понимал, что публика ждет от него  другого. Он не знал, как поступить с Нижинским. Ему сыграла на руку  скоропалительная женитьба Вацлава. Правда, некоторые исследователи и  мемуаристы утверждают, что Сергей Павлович сам подтолкнул его к этому  шагу. Того требовали дела, а он был великим дельцом в области искусства…                              

В конце лета 1913 года дягилевская труппа отправилась на турне в Южную  Америку. Впервые Дягилев отпустил Нижинского одного, так как боялся  морских путешествий. Он все время опасался, что сбудется пророчество  цыганки, предсказавшей ему смерть на воде. Несмотря на все  предосторожности, оно все-таки сбылось в 1929 году — Дягилев умер в  Венеции. На воде, как ему и предсказали… Но в 1913-м он предпочел  остаться в Европе, отправив Нижинского под присмотром Василия.                              

Во время длительного трансатлантического путешествия на борту корабля  «Эвон» Нижинский чувствовал себя как школьник на каникулах, который  наконец-то избавился от назойливой опеки придирчивого воспитателя. Он  сблизился с молодой венгерской аристократкой польского происхождения  Ромолой Пульска, которая давно была влюблена в Нижинского. Чтобы быть  поближе к нему, она занялась танцем, повсюду следовала за труппой, даже  стала участницей дягилевской антрепризы.                             

Трудно сказать, чем именно она покорила Нижинского. Но, не доплыв до  Южной Америки, он сделал ей предложение. Не зная иностранных языков, он  объяснился ей в любви при помощи весьма выразительной пантомимы. Они  обручились в Рио-де-Жанейро и поспешно обвенчались в Буэнос-Айресе. Под  сияющим в небе Южным Крестом он подписал свой первый и единственный  брачный контракт. И заодно, как показало будущее, собственный приговор.  Узнав о случившемся, Дягилев метался подобно раненому зверю. В бешенстве  он приказал отправить Нижинскому телеграмму, что Русский балет в  дальнейшем не нуждается в его услугах. Этим поступком Дягилев самолично  открыл золотую клетку, в которой годами содержал своего любимца.  Оказавшись на воле, Вацлав не знал, что делать с неожиданно дарованной  ему свободой. Теперь он был женат. Ромола ждала ребенка. А он— Бог танца  и первый танцовщик мира, оказался без работы, каких-либо дальнейших  творческих планов. Да и его средства были весьма ограничены. Мнимую  свободу он купил дорогой ценой, променяв блестящую карьеру премьера  дягилевской антрепризы на сомнительное семейное счастье. Это было  началом конца…                             

Обременительная свобода и венчание с Богом

По возвращении из Южной Америки Нижинскому со всех сторон посыпались  соблазнительные предложения. Он не спешил, так как привык работать с  первоклассной труппой, великолепными художниками и музыкантами. Вацлав  решил создать собственную труппу, свой репертуар. Но уже ее первые  самостоятельные лондонские гастроли кончились крахом. Стало очевидным,  что, будучи гениальным танцовщиком и прирожденным хореографом, Нижинский ничего не смыслит в делах. Он мечтал вернуться в Россию, куда после его изгнания, порвав с Дягилевым, уехала Бронислава. Но не успел. Грянула война, и он, как русский подданный, был задержан в Венгрии.                              

Там родилась его первая дочка Кира, которую Вацлав обожал. Семья была  вынуждена жить в доме своей тещи — первой драматической актрисы  венгерской сцены Эмилии Маркуш, которая ненавидела своего зятя,  завидовала его славе и всячески притесняла его. А Вацлав, сидя без дела,  не мог по-настоящему заниматься, что губительно для танцовщика. От  нечего делать он придумал свою систему записи движений, начал  фиксировать свои балеты. Нижинский открыто переживал военные неудачи  русских, за что его ненавидела и притесняла венгерская родня. Его нервы  были на пределе. Друзья не забыли Нижинского — они хлопотали за него. Но представителям Англии и Франции, даже коронованным особам, было непросто вытащить его из плена во вражеской стране. Их усилия увенчались успехом лишь несколько лет спустя. Через Швейцарию семья Нижинских сумела выехать во Францию, где Вацлав получил предложение выступать в Америке с труппой Дягилева. Итак, непростое положение Нижинского усугубилось тем, что Ромола и Сергей Павлович ненавидели друг друга. Каждый пытался перетянуть его на свою сторону, превратив жизнь  танцовщика в сущий ад. Меньше всего оба думали о легко ранимой душе Вацлава, его лабильной психике. Ромола стремилась окончательно рассорить мужа с Дягилевым. Но нужны были деньги. И Нижинские почти на год уехали  на гастроли в Америку. Вацлав выступал в Нью-Йорке, где поставил свой последний балет «Тиль Уленшпигель» на музыку немецкого композитора Р.  Штрауса, что само по себе считалось неслыханной дерзостью в годы войны.  Его постановка, как и предыдущие, успеха не имела. Нижинский разъезжал с  дягилевской труппой по всей Америке. Потом отправился в  южноамериканское турне. И снова роковым образом именно под Южным Крестом впервые проявились признаки депрессии и приближающейся болезни. Именно в Аргентине в 1917 году состоялось его последнее публичное выступление. На благотворительном концерте в помощь Красному Кресту Вацлав Нижинский  танцевал «Шопениану» и «Призрак розы». Никто не мог и подумать, что он  на сцене в последний раз…                             

По возвращении в Европу, Нижинские до конца войны решили осесть в  нейтральной Швейцарии. Деревушка Сен-Мориц, которая впоследствии  превратилась в один из самых фешенебельных горных курортов, стала их  домом. Нижинский почти не занимался танцем. В основном он составлял  проекты своих будущих балетов, придумывал декорации. Много рисовал, по  преимуществу искаженные ужасом лица— лики войны, часто также лицо  Дягилева. Много времени и внимания он уделял Кире, которая была в  восторге от своего «татаки». Гулял по горам. И эти прогулки становились  все длиннее и опаснее. Нижинский забредал в дикие места. Порой разгуливал на краю пропасти. Иногда устраивал странный маскарад — ходил  по деревне с большим крестом, утверждая, что он и есть Христос…                              

Еще со времен американского турне под влиянием таких активных  толстовцев, как члены дягилевской труппы Д. Костровский и Н. Зверев,  Вацлав стал вегетарианцем. Он хотел запретить и жене, и ребенку  употреблять в пищу мясо. И не раз говорил о том, что хочет все бросить и  поселиться в сибирской деревне. Чтобы работать на земле, вести  естественный и праведный образ жизни. Ромола активно сопротивлялась  таким «бредовым» планам мужа. Спутав жизнь и сцену, она была уверена,  что вышла замуж за гения и Призрака розы, а не землепашца из России!                              

Вскоре поведение Нижинского стало неровным, появились приступы ничем не оправданной агрессивности.                             

Он нечто судорожно писал дни и ночи. Родным сказал: «Это будет мой  дневник. Мои мысли». Он всегда прятал написанное, словно боялся, что его  отберут или похитят. Как-то в 1919 году Нижинский объявил, что даст  концерт в местной гостинице. Но заранее не хотел говорить, что именно он  будет танцевать. Собралось немало людей, жаждущих увидеть Бога танца,  который давно не выступал. «Это будет мое венчание с Богом», — сказал  Вацлав перепуганной жене перед концертом. Он долго стоял неподвижно,  словно позабыв, что все на него смотрят. А потом сделал на полу из  черного и белого бархата большой крест. И, раскинув руки, стал, словно  распятие, у его вершины. Потом, укутавшись в материю, он исполнял  какие-то дикие танцы, которые испугали присутствующих. Нижинский объяснил, что так выглядит война. И что все честные люди должны бороться  за мир, за любовь, жить в Боге. В конце этого странного и для близких  крайне тяжелого вечера гений танца мрачно произнес: «Лошадка устала». Больше никогда он уже не выступал…                             

Под плохим предзнаменованием прошло Рождество. В рождественскую ночь  упала елка (елка — древо жизни) и напополам раскололась серебряная  звезда, украшавшая ее макушку. Вацлав пытался успокоить расстроенную  жену. Но вскоре поведение Нижинского стало совсем непредсказуемым и  странным. Нежность, забота и любовь к близким чередовались у него с  почти садистскими выходками. Ромола под выдуманным предлогом решила  показать мужа знаменитому психиатру. Его диагноз «шизофрения» прозвучал словно смертный приговор. «Моя дорогая, мужайтесь, — сказал ей врач. —  Вам надо увезти ребенка и получить развод. К сожалению, я бессилен. Ваш  муж неизлечимо болен… Мы, врачи, спасаем, кого можем; других, к  сожалению, приходится предоставлять жестокой Судьбе». Вскоре Вацлав  потерял контакт с окружающим его миром. Притом он часто улыбался  какой-то блаженной улыбкой…                             

Ромола не развелась. Она осталась при нем, с чего и начался ее крестный  путь. У нее родилась вторая дочь Тамара. В течение тридцати лет она  пыталась вылечить мужа. Ради денег написала книгу «Вацлав Нижинский»,  которую ей помог издать Линкольн Керстайн. Потом другую — о дальнейших  годах жизни своего мужа. Во время Второй мировой войны с риском для  жизни она прятала от фашистов душевнобольного мужа, зная, что они  уничтожают всех сумасшедших. Конец войны встретила в Вене, где вместе с  Нижинским присутствовала на концерте, на котором выступала Галина  Уланова. Потом поселилась в Англии, где родился отец Ромолы. Кстати,  покончивший жизнь самоубийством в 46 лет.                             

Вацлав Нижинский умер 8 апреля 1950 года в канун Пасхи на руках Ромолы.  Последнее его слово было «матушка». К кому он обращался? К давно ушедшей  из этого мира матери Элеоноре? Или же к Ромоле, которая была не только  женой и сиделкой, но и его второй мамой? Судьба была к ней жестока.  Некогда мечтавшая о неземном принце, она жизнь провела с инвалидом.  Нижинского похоронили в Англии. Но в 1953 году по инициативе Сержа  Лифаря он был перезахоронен на парижском кладбище Монмартр недалеко от  могилы великого Бога танца XVIII века Огюста Вестриса. Его — католика по  крещению, мистика по убеждениям, отпевали в православной церкви на рю Дарю. Нижинский не чувствовал себя христианином, о чем писал в своих  тетрадях. Он ощущал свою слитность с космосом, всем Божьим миром. Знал,  что Бог в нем, а он в Боге…                             

Ромола пережила мужа, но запретила печатать оригинальный текст записок,  словно не желая, чтобы мир узнал Нижинского таким, каким он был на самом  деле.                             

Не только Богом танца, но и простым человеком, с присущими ему  слабостями, достоинствами, пороками. На это дали согласие лишь его  потомки. Так, в конце XX века, Вацлав Нижинский вернулся к нам и в своих  балетах, и в своих записках…                             

Виолетта Майниеце
Институт современного искусства
2014

Источник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded