dem_2011

Category:

Юрий Розум: «Исполнительство — это всегда диалог музыканта и зала»

Пианист, народный артист России, профессор и педагог Российской академии музыки имени Гнесиных и Московского института музыки имени А.Г. Шнитке рассказал порталу «Культура.РФ» о том, что в музыке «собачье дело», почему полезно стоять на голове перед выходом на сцену и какие музыкальные сочинения отечественных композиторов недооценены на Западе.

— В этом году исполняется 45 лет вашей творческой деятельности. С чего начинался ваш путь в музыке? Кем были ваши учителя?

— Можно сказать, что путь начинался в утробе матери, потому что моя мама Галина Рождественская — музыкант, главный дирижер-хормейстер Академического хора русской песни Гостелерадио, и папа Александр Розум — известный певец-баритон, народный артист РСФСР. Поэтому рос я в абсолютно музыкальной колыбели. Я очень любил петь, но совсем не попадал в ноты. И родители вовсе не собирались из меня делать музыканта. Позднее, правда, случайным образом выяснилось, что я имею абсолютный слух. Такое бывает, когда слух очень тонкий, а координации с голосом нет. В итоге стали учить — в пять с половиной лет я начал заниматься музыкой, а в шесть — выступать с папой на концертах, аккомпанировал совсем простенькие песни типа неаполитанских. Затем год в подготовительной школе при Институте Гнесиных — только она мне отбила всю охоту заниматься музыкой.

Потом я поступал в ЦМШ — Центральную музыкальную школу при Московской консерватории. Попал в класс совершенно гениального педагога — Анны Даниловны Артоболевской. Помню, в первый день проиграл на рояле целых четыре часа, хотя раньше с трудом высиживал 15 минут. И на уроках с ней как раз и появилось желание стать профессиональным музыкантом. Хотя сказать, что я очень горел тогда занятиями, не могу — скорее происходило музыкальное накопление, которое потом вылилось в желание «работать» на фортепиано. Последние три года по решению экзаменационной комиссии ЦМШ уже перешел на занятия специальностью в Консерваторию — к доценту Евгению Малинину. И когда поступил в Консерваторию, продолжил заниматься под его руководством. Затем была аспирантура — у профессора Льва Наумова. И Евгений Васильевич, и Лев Николаевич были учениками и последователями великого Генриха Нейгауза. Так вот начинался мой путь и моя школа.

— Сколько же лет в целом набирается?

— Процесс обучения бесконечен. Вся жизнь — это школа, я до сих пор чему-то учусь. Чисто формально — давайте посчитаем: сначала годовая нулевка с шести лет, потом 11 лет в школе, пять лет в консерватории и три года аспирантуры — 20. А почему я говорю, что 45 лет на сцене, — отсчитываю с первого концерта с папой. Будучи студентом второго курса Консерватории, я сыграл свой первый концерт в Москве. Это была филармоническая площадка Центрального дома ученых. Я аккомпанировал отцу романсы Чайковского и Рахманинова.

— Помните ваши первые гастроли? Какое впечатление они произвели?

— На третьем курсе меня отобрали на Международный конкурс имени королевы Елизаветы в Брюссель — один из самых престижных в то время. Я проходил на него первым номером и должен был хорошо подготовиться. Меня даже освободили от занятий в Консерватории. Тогда «Союзконцерт» организовывал туры для тех, кто прошел на серьезные смотры. Это делали для того, чтобы мы обыгрывали свои номера на небольших программах. Вскоре и я получил приглашение на такой подготовительный тур в Ереван. В только что отстроенном Доме камерной музыки я солировал. Хотя народу было мало, трясся как осенний лист.

Парадоксально, пять лет назад я вновь оказался в этом уютном здании. Тогда в честь 40-летия сценической деятельности мой немецкий менеджер устроил мне европейский тур. И поскольку он сам армянин, один юбилейный концерт наметил в Ереване. Спросил меня, в каком зале хотел бы я провести этот концерт — имея в виду, конечно, залы консерватории или филармонии. Но я выбрал тот самый маленький камерный зал. В этот раз он уже был набит битком — во всех проходах стояли-сидели. Это было так трогательно — спустя годы вернуться туда. Немного обшарпанный зал, старый рояль, но моя душа прямо ликовала. Такая вот связь времен.

— Расскажите, какую музыку отечественных классиков зарубежная публика всегда встречает охотно? Можно ли выделить абсолютных фаворитов в определенных странах?

— Думаю, нет. Везде наши лидирующие композиторы XIX — начала XX века — Мусоргский, Чайковский, Рахманинов, Скрябин — в равной степени популярны. За ними идут Шостакович, Прокофьев, Стравинский (если его считать русским, он фактически интернациональный композитор). В меньшей степени — наши замечательные Глинка, Римский-Корсаков и Танеев. В целом могу сказать, что Азия более зациклена на Чайковском и Рахманинове. Там могут из года в год ходить на «Лебединое озеро» или «Спящую красавицу» — в одном исполнении, на той же сцене; слушать, получать удовольствие и не искать каких-то новых путей. У них есть свои пристрастия: например, в Японии Шопен — композитор номер один. А вот Европа более взыскательна и не довольствуется одним и тем же, просит чего-то нового.

— На каких музыкантов вы равнялись в юности? Есть ли у вас кумиры в исполнительском искусстве сегодня?

— Это прежде всего Сергей Рахманинов и Владимир Горовиц. Опять же, я много читал и представлял себе, как мог бы играть Ференц Лист или Антон Рубинштейн. Из более поздних — Мария Юдина и Эмиль Гилельс. А из современных — не буду перечислять. Кого-то не назовешь, обидится (улыбается).

— А какие композиции вам больше нравится исполнять?

— Моя область — это романтика. Это могут быть медленные, философские и задумчивые композиции или, наоборот, виртуозные — где страсти выплескиваются наружу, как извержение вулкана. Причем я не могу выделить одно-два любимых произведения. Их много, они меняются. В какой-то период любишь более грустные мелодии, в какой-то — более радостные. Конечно, через всю жизнь проходят такие мощные шедевры, как Первый концерт Чайковского и Второй концерт Рахманинова. Из зарубежной — в моем репертуаре много миниатюр Фридерика Шопена, Иоганнеса Брамса, Роберта Шумана. Мне очень близок Бетховен. В меньшей степени касаюсь Моцарта и совсем не играю Баха.

— Вы виртуозно исполняете музыку, а пробовали когда-то ее писать?

— Могу поимпровизировать для себя или друзей. Никогда не записывал, хотя те, кто слушал, часто настаивали на этом. Но я считаю, что, если заниматься сочинительством, надо пройти серьезную школу: не хочется быть в музыке дилетантом. Как профессионал-пианист я не хочу спускаться до любительского уровня в композиции.

— Какой период в истории российской музыки нравится вам больше всего? Какое произведение этого времени вы считаете недооцененным?

— Романтический период: вторая половина XIX — первые два-три десятилетия XX столетия. На Западе, например, не очень оценен «фортепианный» Чайковский. Кроме Первого концерта, считается, что все остальное — это coffee music — салонная музыка. Что, конечно же, не так. Чайковский использовал много салонных жанров типа пьес, вальсов, мазурок, ноктюрнов, но в них такое невероятное содержание — мелодическое и эмоциональное! Оно не сразу видно, его надо очень чувствовать и понимать — тогда увидишь все эти невероятные красоты. А на Западе народ тоже подвержен штампам. Есть такое мнение, что, дескать, Чайковский хорошо писал только балеты и оперу «Пиковая дама», даже «Онегин» считается больше попсой. Молчу про произведения Лядова, Балакирева, Танеева. Но вот, скажем, Рахманинов, Скрябин, Прокофьев, Шостакович признаны очень серьезно. Я вот еще очень люблю Римского-Корсакова — какой мелодист, какие пласты раскрываются в музыке, но он тоже не входит в число самых популярных.

— Вы преподаете в Российской академии музыки имени Гнесиных и Институте музыки имени Шнитке, выпустили не одно поколение музыкантов. Расскажите о достижениях своих учеников.

— Я не могу сказать, что мои ученики достигли тех высот, до которых дошел ряд моих стипендиатов. Среди них — Даниил Трифонов, сейчас, наверное, пианист номер один в мире в своем поколении. Или, скажем, незрячий пианист Олег Аккуратов, или Даниил Харитонов. Много ребят, которые покорили лучшие мировые сцены. Конкретно среди моих учеников много лауреатов международных и российских конкурсов, но таких супер-имен пока нет. Вот мой ассистент Даниил Контуашвили — лауреат многих конкурсов и фестивалей, теперь преподаватель Гнесинки, Мерзляковки (Академическое музыкальное училище при Московской консерватории имени Чайковского в Мерзляковском переулке. — Прим. ред.), Шопеновского училища. Другая ассистентка — Анна Казарян — замечательно солирует и аккомпанирует. Они достаточно известны в своих кругах, но такой интернациональной славы не приобрели. Но какие их годы, всё в будущем.

Для меня самое важное в учениках — момент роста. Я давно уже не сижу на вступительных экзаменах, не подыскиваю себе учеников. Занимаюсь с теми, кого мне распределяют. Часто приходит юный робкий пианист, в которого не верят, а после нескольких лет обучения становится очень уверенным виртуозом. Вот это самое приятное в профессии педагога.

— Какие советы начинающим пианистам и, возможно, их родителям вы могли бы дать? Как стать превосходным исполнителем?

— Прежде всего, надо найти правильный баланс между пальцевым началом и слышанием себя. В нашей школе очень много бывает акцента в сторону техники и автоматизма игры, когда работают больше пальцы, чем уши. А должно быть наоборот: пальцы должны повиноваться тому, что диктует внутренний слух. Слышание себя — это ведь правильный баланс между мелодией и аккомпанементом, между фактурой и темой. Это и правильная педализация, интонирование музыкальной тематики, краска звука, звукоизвлечение, фразировка. Все исполнительство — это интенсивнейшая работа мозга, ушей, сердца, пальцев.

Необходимое условие превосходного исполнительства — сиюминутный контакт с залом, чувство данного момента. Когда светит солнце, играешь одним образом, идет дождь — другим. Кто-то кашлянул в зале — изменил акцент. Надо быть абсолютно свободным и реагировать на все — с помощью опять же слуха. Тогда возникают эти связи между залом и исполнителем: ты делаешь посыл, а возвращается он через внимание публики, звенящую тишину, их излучение, и это тебя наполняет. Исполнительство — это всегда диалог музыканта и зала, в котором рождается настоящее искусство. Причем по отдельности люди, сидящие в зале, могут даже не очень-то разбираться в музыке, но, когда объединены общей музыкой, они безошибочно чувствуют достойное или недостойное исполнение.

А родителям я посоветовал бы быть предельно внимательными к ребенку. Не давать лениться и не давать перегружаться. Талант — материя очень тонкая, ранимая. Переэксплуатация может привести к опустошению и отторжению. Важно быть рядом в трудные моменты. Какая-то неудача может быть воспринята как катастрофа. Начинается депрессия, а затем нежелание заниматься музыкой — отторжение навыков, потраченного времени на занятия. Надо объяснять, что неудача и даже провал — абсолютно нормально. Не может быть прямого восхождения, обязательно будет осечка. И этот провал станет отправной точкой для прыжка еще выше, чем прежде.

— Как найти тот самый контакт с публикой?

— У меня был период в студенческие годы, когда играешь сам себе и все получается замечательно, а приходишь к педагогу или в концертный зал — рассыпается. Я пожаловался Льву Николаевичу Наумову. А он говорит: «Да это абсолютно собачье дело!» Я: «В каком смысле?» Он: «Можно натаскать себя, как собаку, играть не для себя, а для других. Посади рядом с собой сестру или подругу и играй конкретно ей. Попробуй передать весь посыл не словами, а звуками». И я понял. Когда привыкаешь, что музыка имеет конкретный посыл для аудитории, тогда она начинает раскрываться совсем по-другому и проникать. Тогда публика тебя не напрягает, а воодушевляет.

Правда, бывают разные типы музыкантов. Например, канадский пианист Гленн Гульд не очень любил контактировать с публикой, хотя в начале творческой биографии проводил совершенно феноменальные концерты. Зрители его напрягали, и он ушел от открытого исполнительства, стал работать только на запись в студии. Владимир Софроницкий вообще не мог выносить записи — ему нужна была только публика и реакция зала. Он ненавидел микрофоны, его записывали тайком или обманом. Вот почему для меня высочайший пример пианизма — Горовиц. У него и записи потрясающие, и общение с залом такое, что всех трясло, когда он играл.

Мне самому необходимо контактировать с публикой. Я не люблю записывать диски в студии. Там мне нужно себя сначала очень сильно завести — сыграть пять-семь раз, чтобы войти в нужное состояние. А с публикой — сразу. Начинаешь с ней разговаривать на музыкальном языке, она вовлекается и дает обратный импульс. Тогда все рождается. И так бы я и посоветовал — учиться играть для слушателей, а не для себя. А на самой сцене можно попробовать метод Рубинштейна. Он говорил, что выбирает какую-нибудь девушку в зале, начинает ей играть, а потом подключаются все остальные.

— А правда, что вы стоите на голове перед выходом на сцену?

— Да, правда. Это собирает мысли в одну точку. Как правило, перед концертом очень много отвлекающих моментов и забот. Всё накапливается, обрушивается на тебя. Мысли, как говорят китайцы, скачут, подобно обезьяне, с одного дерева на другое. Для того чтобы выйти на сцену, нужно быть предельно собранным. И мне помогает в этом йога, а еще пара стихотворений — для настройки души. Йогой я начал заниматься в 17 лет и с тех пор стараюсь посвящать ей хотя бы немного времени каждый день.

— Вы много лет занимаетесь благотворительностью. Как пришли к этому? Как Международный благотворительный фонд Юрия Розума помогает юным музыкантам?

— 25 лет назад у меня сгорел дом, и это было трагедией. Сгорела часть жизни, которая там происходила. В нем было много дорогих памятных вещей нашей семьи. Одни из ближайших гастролей проходили на Урале. И я узнал, что в области случился пожар в доме престарелых и частном жилище. Тогда я попросил сделать благотворительный концерт, чтобы как-то помочь пострадавшим. И так все пошло. Уже позднее сконцентрировался на помощи одаренным детям. Хотя и это направление витало в воздухе с самой юности. Когда мы с папой ездили на гастроли и потом, уже во времена сольных концертов, я часто наблюдал ситуации, когда талантливый ребенок, не будучи поддержан или направлен кем-то, мог загубить свою жизнь.

Ведь талант — это нейтральная потенциальная возможность яркого развития, которое может быть направлено как вверх, так и вниз. Как и вся наша жизнь — между Богом и дьяволом. Куда мы повернем — выбираем сами. Но иногда эту свободу выбора определяют обстоятельства. Я часто видел, как талант шел в разрушительном направлении. Ни семья, ни друзья не поддерживали творческое начало, его некому было направить, и тогда человек пропадал: курение, наркотики, алкоголь с самого раннего возраста, а в итоге — криминал и даже смерть. Талант может как мгновенно взлететь, так и молниеносно рухнуть. Все это очень тревожно.

В подмосковном поселке Загорянский, где сгорел наш дом, была музыкальная школа, очень нуждавшаяся в помощи, иначе ее бы закрыли. Я загорелся мыслью создать фонд для поддержки этой школы. В итоге ей построили новое здание, купили инструменты. Постепенно фонд расширялся, и мы сосредоточились на поддержке детей России — стали проводить программы нравственного попечительства, творческой помощи, материального содействия, помощи наших детей другим нуждающимся детям — больным, сиротам, даже тем, кто в юном возрасте нарушил закон. Сегодня у фонда уже четыре дома: в Москве, на Камчатке, в Крыму и в Беларуси.

— На портале «Культура.РФ» можно почитать русскую классику, посмотреть фильмы и спектакли. Поделитесь с нашими читателями, что любите перечитывать на досуге?

— У меня досуга, к сожалению, нет. Больше 300 выступлений в год, если считать все выходы на сцену, фонд, два вуза, два фестиваля. А в детстве у меня была большая библиотека. Я постоянно клянчил деньги у родителей на книги. Каждый день бежал на Неглинку в нотный магазин или на Арбат в букинистические лавки. Жаль, что многие собрания сгорели при том пожаре. Для меня книги были сумасшедшей страстью. Но из любимых авторов в литературе я бы назвал даже не писателей, а поэтов. Поэзия ближе к музыке. Сочинения Пушкина, Тютчева, Блока, Пастернака для меня невероятно важны — они гармоничны и отвечают требованиям моей души.

Жаль, что не успеваю перечитывать. Концерты, интервью, фестивали, конкурсы, отчеты — жизнь у меня как добровольная, но радостная каторга. Как говорил наш Господь: «Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко есть». Я себя не сравниваю с Христом, но, бывает, бремя тебе навязывают, и ты его, как повинность, исполняешь. А есть бремя, которое ты сам на себя взял, потому что благородное дело — это и есть благо. Оно легко и радостно, но бремя есть, а времени нет.

Фотографии предоставлены Международным благотворительным фондом Юрия Розума.

Беседовала Татьяна Григорьева

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded