dem_2011

Categories:

Владислав Дворжецкий: «Бег» с препятствиями

Николай ИРИН 

Владислав  Дворжецкий — возможно, самый нетипичный актер национального кино. Всеми профессиональными канонами, какими, возможно, он пренебрег. И обошлось при этом без скандалов, низкопробных сенсаций. «Молчать так, чтобы от тебя нельзя было оторвать глаз. Это редчайшее свойство, сродни гипнотическому...», — вспоминает режиссер Владимир Наумов, открывший для страны Дворжецкого в их совместной с Александром Аловым экранизации  булгаковского «Бега».    

Будучи представителем блистательной актерской династии, он не получил  системного и, как ни крути, жизненно необходимого звезде первого эшелона театрального образования в одной из двух наших столиц. За  плечами у него оказалась лишь актерская студия при Омском ТЮЗе, да и та —  в довольно зрелом возрасте. 

Мосфильмовский ассистент по актерам Наталья Коренева для ленты  «Каждый вечер в одиннадцать» искала по всему Союзу эффектного мужчину,  выступавшего в амплуа антигероя. Омские мастера сцены с готовностью  указали ей на Владислава, который после студии ролей в театре почти не  имел, зато статью и манерами мог оказаться полезным  москвичам-кинематографистам. В «Каждом вечере» Дворжецкий не сыграл,  однако несколько позже, исполнив роли белогвардейского генерала в «Беге» и вора-рецидивиста в «Возвращении Святого Луки», подтвердил верность  направления поиска Кореневой — «хладнокровный злодей», каких мало.  Впрочем, ощущение возникает амбивалентное: его преступники — не  одномерные, «с объемом», словно продолжающие романтическую традицию,  выраженную словами «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно  совершает благо». 

И Роман Хлудов, и бандит Михаил Карабанов, видя собеседника насквозь,  презирают людей корыстных, мелочных, подловатых. Первым киноперсонажам  Дворжецкого свойственны размах и своеобразный внутренний стержень. «А  душа у тебя, есаул, болит когда-нибудь?» — интересуется Хлудов у  адъютанта. Артист настолько убедительно преодолевает дидактику исходного  текста, что вопрос, кажется, адресуется зрителям. «Никак нет, зубы  болят», — острит в ответ мастер эксцентрического диалога Михаил  Булгаков. Однако в экранизации у Алова и Наумова выходит совсем не  смешно: Дворжецкий отягощает и эту сцену, и картину в целом присущим ему  метафизическим беспокойством.

Главное  качество Владислава Вацлавовича  — способность одним лишь внешним  видом, без специальных актерских приспособлений и ухищрений, напоминать  нам о нематериальном и потустороннем. Уникальный силуэт эмблематичен,  моментально узнаваем. Герой Дворжецкого — словно вестник нездешних сил,  судья или даже, может быть, палач. Когда приват-доцента Голубкова (тот  было сорвался на истеричные угрозы, спровоцированные вестью о возможном  расстреле дорогой ему Серафимы Корзухиной) генерал резко обрывает  словами «ведите себя как мужчина», моментально происходит переоценка  образа: оказывается, в ситуации братоубийства и всеобщего предательства  Хлудов один ясно осознает масштаб трагедии, смотрит в бездну, не  отворачивая взора, не дурманя себя ложными надеждами, не разыгрывая —  подобно всем прочим героям исходной пьесы и фильма — частные  мелодраматические или комические сюжеты. Он — исторический и мистический  человек одновременно. Совершает неподражаемые переходы от  социально-политической трезвости, состояния «здесь и сейчас», к  визионерскому трансу. «У меня есть манера бормотать во сне. Я спал», —  невозмутимо комментирует Хлудов, отвечая на претензию Корзухиной,  которую великодушно, на последние деньги вывел в цирк развлечься. Между  тем ни о каком сне речи нет: белый генерал постоянно существует на  границе двух миров, попеременно заглядывая то сюда, то «туда», к  потусторонним духам, не обещающим ничего хорошего. Владислав Дворжецкий  оказался идеально приспособлен к такой роли всем своим существом.    

Вторая его особенность — вопиющая серьезность. В одном из первых  интервью внезапно прославившийся актер рассказал об интересе к  комедийному жанру, о желании когда-нибудь попробовать силы в смешном  кино. Наверное, тут отразилось нечто компенсаторное: жить и чувствовать в  режиме перманентной внутренней строгости чрезвычайно трудно. Но  представить себе Дворжецкого смешащим публику — абсолютно невозможно.  Его душевный строй подчинен борьбе за признание значительности всяких  бытийственных проявлений. Персонажи Владислава Вацлавовича размышляли на  тему «непреходящей загадки», «высшей тайны», а смех, карнавальность —  это нечто совершенно противоположное: срывание покровов, сомнение в  серьезности намерений Творца. 

С  кинорежиссером, старшим современником Андреем Тарковским у них было  схожее мировоззрение. Поэтому их встреча на съемочной площадке являлась  неизбежной. Андрей Арсеньевич, трепетно относившийся к подбору  исполнителей, требовавший от них не столько техники игры, сколько  творческого единомыслия, закономерно опознал в актере человека, близкого  по духу, способного решать задачу по дешифровке неизъяснимого. В  «Солярисе» Дворжецкий играет пилота Анри Бертона — тот как раз  столкнулся с чем-то находящимся за пределами человеческого разумения.   

Парадоксальный факт: первые три картины с его участием поистине  легендарны, любимы многими поколениями и по сей день смотрятся на одном  дыхании, но впоследствии — несмотря на занятость в фильмах таких  мастеров, как Алексей Салтыков, Юрий Егоров, Владимир Фетин, — он больше  не участвовал в подлинно выдающихся кинопроектах. «Земля Санникова» и  «Капитан Немо» — своего рода визитные карточки Дворжецкого, однако в  плане художественной цельности и поэтической мощи едва ли способны  конкурировать с тремя шедеврами начала 1970-х. 

В чем дело? Видимо, в том, что с наступлением новой, «материальной»  эпохи прежняя лирика-поэтика стремительно размывалась, а порою даже  высмеивалась. Бескомпромиссный идеализм находил теперь применение лишь в  приключенческом, «детско-юношеском» жанре. Ссыльный российский ученый,  страстно увлеченный поиском таинственной земли, героический советский  летчик-испытатель («За облаками — небо», «Там, за горизонтом»),  индийский принц, вступивший в борьбу с колонизаторами и построивший  невиданный доселе подводный корабль, — такие образы идеально подходят  артисту с исполненными магнетизма глазами, умением держать мистическую  паузу. Уникальные свойства упрочивали популярность, но в то же время  канонизировали его личные штампы, тормозя развитие в каком-либо ином  направлении. В этом контексте несколько забавно звучит реплика Хлудова,  который осадил заикнувшегося о его аресте главнокомандующего:  «Произойдет большой скандал: я популярен». 

Дворжецкий сыграл сравнительно немного ролей, но слава его велика. Сетевые ресурсы  полнятся воспоминаниями бывших восторженных девушек и юношей: когда-то  они покупали фотокарточки, вырезали и подшивали интервью, по крупицам  собирали малейшие сведения об актере-человеке не от мира сего. До сих пор люди помнят давние впечатления и за этот трепет бесконечно  благодарны — учитывая, что десятилетия, прошедшие после безвременной  кончины Владислава Вацлавовича в 1978-м, не прибавили ни горячих фактов,  ни сколько-нибудь интригующих деталей. Отсмотрев все фильмы о нем,  перечитав доступные, связанные с его именем мемуары, пытаешься  установить некие причинно-следственные нити судьбы и — все впустую:  связи не очевидны, мотивы тех или иных решений не вполне понятны.   

К примеру, выясняется, что на пике славы его, не вполне устроенного в  быту, приглашали в театры на Малой Бронной и Моссовета Анатолий Эфрос и  Юрий Завадский. Предлагали хорошие условия, включая жилплощадь, в  которой он нуждался, интенсивный график работы. Дворжецкий в обоих  случаях отказывался. Казалось бы, как же так — от предложений подобного  рода не отмахиваются, далеко не всякого позовут режиссеры первой  величины, труппы с гордыми именами и фанатично преданными зрителями... С  ходу приходят на ум два объяснения. Во-первых, Дворжецкий не имел надежной театральной выучки и мало-мальски серьезного сценического опыта. Многие работавшие с ним люди отмечали и его неуверенность в себе,  например — припомнивший съемочную площадку «Бега» Владимир Наумов: «Я  ему еще ничего не сказал, а он уже затревожился, что сделал что-то не  то».

Второе объяснение связано с фигурой отца, которая в нашем случае  невероятно значима. Вацлав Янович был личностью на редкость мощной, да  попросту несгибаемой. В 19 лет, отучившись в Киевской театральной студии  и поступив в политехнический институт, был арестован за участие в  нелегальном студенческом кружке, освободился в 1937-м, а в 1941-м попал  за решетку повторно. В общей сложности провел в лагерях 13 лет.  Впоследствии стал ключевым артистом провинциальных театров — Омского,  Саратовского, Горьковского, — регулярно снимался на ведущих киностудиях  страны, сыграв, начиная с 1968-го, 79 ролей. На подмостках же их было  122! И в Омске, и в Горьком ходила байка: «В театре столько-то народных, столько-то заслуженных и один — настоящий». Ни дать ни взять — патриарх  сцены. При этом Дворжецкий-старший не имел обыкновения сколько-нибудь  поддерживать старшего сына в его сравнительно поздно обнаружившемся  влечении к актерству. В конце концов в Омскую студию при ТЮЗе Владислава  определила преподававшая там мама — балерина, — когда он прошел уже  немалую часть жизненного пути, которая включала в себя учебу в военном  училище и службу в качестве фельдшера на Курилах и Сахалине. 

Создавший новую семью отец, судя по всему, никогда, ни при каких  обстоятельствах сына-актера не хвалил, не поощрял, искренне полагая, что  подлинный артист — лишь тот, кто служит в театре, где за типажными  достоинствами не спрячешься.

Сохранились воспоминания друзей и коллег, согласно которым Владислав  Вацлавович часто повторял: так и не понял, дескать, актер я или нет.  Миллионы зрителей рукоплескали ему, а он фиксировал в дневнике задним  числом свои самые сильные впечатления от первых съемочных дней у Алова и  Наумова и сравнивал с куда менее удачным опытом последующих картин:  сначала, мол, дали в пользование целую Луну, а потом отобрали. Наверное,  мы вправе трактовать независимую позицию не спешившего вписаться в  московскую театральную жизнь артиста как некий жест во взаимоотношениях с  властным, сильным, талантливым отцом. 

Все  мемуаристы отмечают потрясающее хобби Дворжецкого-младшего: в свободную  минуту, на съемках или на досуге, он любил вязать — свитера и  кардиганы, платья и модные кофточки для знакомых актрис. Делал это  ловко, качественно, увлеченно, предварительно снимая мерки и  профессионально конструируя в уме модель одежды. Если самому что-то не  нравилось, то мог в одночасье сложное вязание распустить. Возможно,  столь нетрадиционное увлечение безукоризненного мужика сигнализирует в  первую очередь о глубинной полемике с отцом и одновременно о внутренней  солидарности с матерью, у которой как раз и научился «второму ремеслу».  Вести себя наперекор авторитетным, программирующим ожиданиям — не всегда  признак сильной личности и зрелого ума, однако в случае Владислава  Дворжецкого все, похоже, обстоит именно так.   

Опыт независимого существования накапливался по мелочам. Со временем  это впечаталось в жест и взгляд, после чего артист — мастер утонченной,  но убедительной внешней формы, а вместе с тем медиум, наш проводник в  зазеркалье — наделил ими всех своих экранных героев. Его отец был  заядлым кинолюбителем, оставил после себя большой фонд 16-миллиметровых  пленок, где во всех подробностях запечатлен семейный быт: он сам, жена  Рива Левите, их сын, знаменитый в будущем артист Евгений Дворжецкий.  Владислав там тоже есть — иногда подыгрывает родителю. Тезис  последнего — «Кино — это вообще ерунда» — остроумно воплощен в  узкопленочном междусобойчике. Владислав Вацлавович, однако, выиграл спор  о природе творчества и возможностях разных видов искусства: ролей —  немного, активной работы в большом кино — всего-то восемь-девять лет, но  легенда жива, а образ человека глубокого и всеобъемлющего — в нашей  коллективной памяти.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded