dem_2011

Categories:

Пророческое призвание Пушкина

Иван Ильин

И вот, первое, что мы должны сказать и утвердить о нем, это его русскость, его  неотделимость от России, его насыщенность Россией.

Пушкин был живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем,  его здоровых сил и его больных узлов. Это надо понимать — и исторически, и  метафизически.

Но, высказывая это, я не только не имею в виду подтвердить воззрение,  высказанное Достоевским в его известной речи, а хотел бы по существу не принять  его, отмежеваться от него.

Достоевский, признавая за Пушкиным способность к изумительной «всемирной   отзывчивости», к «перевоплощению в чужую национальность», к  «перевоплощению,  почти совершенному, в дух чужих народов», усматривал самую сущность и  призвание  русского народа в этой «всечеловечности»... «Что такое сила духа русской   народности, — восклицал он, — как не стремление ее в конечных целях  своих ко  всемирности и ко всечеловечности?» «Русская душа» есть «всеединящая»,  «всепримиряющая»  душа. Она «наиболее способна вместить в себе идею всечеловеческого  единения».  «Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и  всемирное». «Стать  настоящим русским, может быть, и значит только (в конце концов...) стать  братом  всех людей; всечеловеком...» «Для настоящего русского Европа и удел  всего  великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел  своей  родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом  приобретенная,  а силою братства». Итак: «стать настоящим русским» значит «стремиться  внести  примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход  европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей,  вместить  в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может  быть, и  изречь окончательно Слово великой, общей гармонии, братского  окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону».

Согласно этому и русскость Пушкина сводилась у Достоевского к этой всемирной  отзывчивости, перевоплощаемости в иностранное, ко всечеловечности, всепримирению  и всесоединению; да, может быть, еще к выделению «положительных» человеческих  образов из среды русского народа.

Однако, на самом деле, — русскость Пушкина не определяется этим и не  исчерпывается.

Всемирная отзывчивость и способность к художественному отождествлению  действительно присуща Пушкину, как гениальному поэту, и притом русскому поэту, в  высокой, в величайшей степени. Но эта отзывчивость гораздо шире, чем состав  «других народов": она связывает поэта со всей вселенной. И с миром ангелов, и с  миром демонов, — то «искушающих Провидение» «неистощимой клеветою», то  кружащихся в «мутной месяца игре» «средь неведомых равнин», то впервые смутно  познающих «жар невольного умиленья» при виде поникшего ангела, сияющего «у врат  Эдема». Эта сила художественного отождествления связывает поэта, далее, — со  всею природою: и с ночными звездами, и с выпавшим снегом, и с морем, и с  обвалом, и с душою встревоженного коня, и с лесным зверем, и с гремящим громом,  и с анчаром пустыни; словом — со всем внешним миром. И, конечно, прежде всего и  больше всего — со всеми положительными, творчески созданными и накопленными  сокровищами духа своего собственного народа.
Ибо «мир» — не есть только человеческий мир других народов. Он есть — и  сверхчеловеческий мир божественных и адских обстояний, и еще не человеческий  мир природных тайн, и человеческий мир родного народа. Все эти великие источники  духовного опыта даются каждому народу исконно, непосредственно и неограниченно;  а другие народы даются лишь скудно, условно, опосредствованно, издали. Познать  их нелегко. Повторять их не надо, невозможно, нелепо. Заимствовать у них можно  только в крайности и с великой осторожностью... И что за плачевная участь была  бы у того народа, главное призвание которого состояло бы не в самостоятельном  созерцании и самобытном творчестве, а в вечном перевоплощении в чужую  национальность, в целении чужой тоски, в примирении чужих противоречий, в  созидании чужого единения!? Какая судьба постигнет русский народ, если ему  Европа и «арийское племя» в самом деле будут столь же дороги, как и сама Россия,  как и удел своей родной земли!?.

Тот, кто хочет быть «братом» других народов, должен сам сначала стать и  быть, — творчески, самобытно, самостоятельно: созерцать Бога и  дела Его, растить свой дух, крепить и воспитывать инстинкт своего  национального  самосохранения, по-своему трудиться, строить, властвовать, петь и  молиться.  Настоящий русский есть прежде всего русский и лишь в меру своей  содержательной,  качественной, субстанциальной русскости он может оказаться и  «сверхнационально»  и «братски» настроенным «всечеловеком». И это относится не только к  русскому  народу, но и ко всем другим: национально безликий «всечеловек» и  «всенарод» не  может ничего сказать другим людям и народам. Да и никто из наших  великих, — ни  Ломоносов, ни Державин, ни Пушкин, ни сам Достоевский — практически  никогда не  жили иностранными, инородными отображениями, тенями чужих созданий,  никогда сами  не ходили и нас не водили побираться под европейскими окнами, выпрашивая  себе на  духовную бедность крохи со стола богатых...
Не будем же наивны и скажем себе зорко и определительно: заимствование и  подражание есть дело не «гениального перевоплощения», а беспочвенности и  бессилия. И подобно тому, как Шекспир в «Юлии Цезаре» остается гениальным  англичанином; а Гете в «Ифигении» говорит, как гениальный германец; и Дон-Жуан  Байрона никогда не был испанцем, — так и у гениального Пушкина: и Скупой Рыцарь,  и Анджело, и Сальери, и Жуан, и все, по имени чужестранное или по обличию  «напоминающее» Европу, — есть русское, национальное, гениально-творческое  видение, узренное в просторах общечеловеческой тематики. Ибо гений творит из  глубины национального духовного опыта, творит, а не заимствует и не подражает.  За иноземными именами, костюмами и всяческими «сходствами» парит, цветет,  страдает и ликует национальный дух народа. И если он, гениальный поэт,  перевоплощается во что-нибудь, то не в дух других народов, а лишь в  художественные предметы, быть может до него узренные и по-своему воплощенные  другими народами, но общие всем векам и доступные всем народам...

Вот почему, утверждая русскость Пушкина, я имею в виду не гениальную  обращенность его к другим народам, а самостоятельное, самобытное, положительное  творчество его, которое было русским и национальным.
Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости. Это первое,  что должно быть утверждено навсегда.

Рожденный в переходную эпоху, через 37 лет после государственного освобождения  дворянства, ушедший из жизни за 24 года до социально-экономического и правового  освобождения крестьянства, Пушкин возглавляет собою творческое цветение русского культурного общества,  еще не протрезвившегося от дворянского бунтарства, но уже подготовляющего свои  силы к отмене крепостного права и к созданию единой России.
Пушкин стоит на великом переломе, на гребне исторического перевала. Россия  заканчивает собирание своих территориальных и многонациональных сил, но еще не  расцвела духовно: еще не освободила себя социально и хозяйственно, еще не  развернула целиком своего культурно-творческого акта, еще не раскрыла красоты и  мощи своего языка, еще не увидела ни своего национального лика, ни своего  безгранично-свободного духовного горизонта. Русская интеллигенция еще не  родилась на свет, а уже лите-ратурно-западничает и учится у французов  революционным заговорам. Русское дворянство еще не успело приступить к своей  самостоятельной, культурно-государственной миссии; оно еще не имеет ни зрелой  идеи, ни опыта, а от XVIII века оно уже унаследовало преступную привычку  терроризовать своих государей дворцовыми переворотами. Оно еще не образовало  своего разума, а уже начинает утрачивать свою веру и с радостью готово брать  «уроки чистого афеизма» у доморощенных или заезжих вольтериан-цев. Оно еще не  опомнилось от Пугачева, а уже начинает забывать впечатления от этого кровавого  погрома, этого недавнего отголоска исторической татарщины. Оно еще не срослось в  великое национальное единство с простонародным крестьянским океаном; оно еще не  научилось чтить в простолюдине русский дух и русскую мудрость и воспитывать в  нем русский национальный инстинкт; оно еще крепко в своем крепостническом  укладе, — а уже начинает в лице декабристов носиться с идеей безземельного  освобождения крестьян, не помышляя о том, что крестьянин без земли станет  беспочвенным наемником, порабощенным и вечно бунтующим пролетарием. Русское  либерально-революционное дворянство того времени принимало себя за «соль земли»  и потому мечтало об ограничении прав монарха, неограниченные права которого  тогда как раз сосредоточивались, подготовляясь к сверхсословным и сверхклассовым  реформам; дворянство не видело, что великие народолюбивые преобразования,  назревавшие в России, могли быть осуществлены только полновластным главой  государства и верной, культурной интеллигенцией; оно не понимало, что России  необходимо мудрое, государственное строительство и подготовка к нему, а не  сеяние революционного ветра, не разложение основ национального бытия; оно не  разумело, что воспитание народа требует доверчивого изучения его духовных сил, а  не сословных заговоров против государя...

Россия стояла на великом историческом распутий, загроможденная нерешенными  задачами и ни к чему внутренно не готовая, когда
ей был послан прозорливый и свершающий гений Пушкина,
Пушкина пророка и мыслителя, поэта и национального воспитателя, историка и  государственного мужа. Пушкину даны были духовные силы в исторически  единственном сочетании. Он был тем, чем хотели быть многие из гениальных людей  Запада. Ему был дан поэтический дар восхитительной, кипучей, импровизаторской  легкости; классическое чувство меры и неошибающийся художественный вкус; сила  острого, быстрого, ясного, прозорливого, глубокого ума и справедливого суждения,  о котором Гоголь как-то выразился: «если сам Пушкин думал так, то уже верно, это  сущая истина...». Пушкин отличался изумительной прямотой, благородной простотой,  чудесной искренностью, неповторимым сочетанием доброты и рыцарственной  мужественности. Он глубоко чувствовал свой народ, его душу, его историю, его  миф, его государственный инстинкт. И при всем том он обладал той вдохновенной  свободой души, которая умеет искать новые пути, не считаясь с запретами и  препонами, которая иногда превращала его по внешней видимости в «беззаконную  комету в кругу расчисленном светил», но которая по существу подобала его гению и  была необходима его пророческому призванию.

Источник


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded