dem_2011

Category:

«В опале честный иудей»

Александр Соболев с супругой Татьяной в 1947 году
Александр Соболев с супругой Татьяной в 1947 году
 Татьяна Соболева
ЕВРЕЙСКИЙ ПОГРОМ В МОСКОВСКОМ ГОРОДСКОМ И ОБЛАСТНОМ РАДИОКОМИТЕТЕ

Были ли еврейские погромы в советской стране в период «дела врачей», «космополитов» и других антисемитских акций государственного масштаба — точно не знаю, адресов назвать не могу. А потому мой рассказ о еврейском погроме в организации, где я работала, в организации идеологической, наряду с ей подобными несшей в народные массы благие вести о радостях жизни на одной шестой части суши планеты Земля, где восторжествовал социализм. При этом погроме кровопролития не было, но ведь, как известно, убивать можно и без крови, даже не прикасаясь к человеку руками. Примитивно и просто поставив его вне общества, лишить средств существования, сделать изгоем.
Я — русская, русая, белокожая, зеленоглазая. И несмотря на эти с первого взгляда оберегающие, ограждающие национальные и расовые признаки, оказалась первой жертвой еврейского погрома в радиоредакции «Московских известий». Именно тогда с моей журналистской карьерой было покончено раз и навсегда. Это в итоге. Спустя три года.

А сначала меня решили спасти, спасти от гибели неминуемой, как считалось в то время. И было такое убеждение недалеко от правды. Итак, мне бросали спасательный круг. Выглядела забота обо мне подкупающе трогательно: в начале 1953 г. мне конфиденциально порекомендовали срочно, даже безотлагательно развестись с мужем. Зачем?! Почему?! Потому что он еврей, а в «верхах» созрел план выселения евреев из Москвы.

... замыслил так Державный Ус,
к чертям, в таежные просторы,
ликуй и пожирай их гнус...
  («К евреям Советского Союза»)

Заботливое предупреждение сделала, очевидно симпатизировавшая мне, очень знатная дама Зинаида Михайловна Платковская — родная сестра самого Николая Михайловича Шверника, Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Она работала в Московском радиокомитете инструктором местного вещания по Московской области. (В командировки выезжала довольно часто. И всякий раз до смерти пугала секретарей горкомов и райкомов партии, когда подкатывала к их провинциальным резиденциям на «Чайке» — авто, на котором мог приехать тогда только самый высокий представитель власти. Встречали ее, разумеется, «по одежке» — раболепно.)

Ее совет мне о необходимости развестись с евреем она сделала не сама, а через третье лицо — секретаря парткома радиокомитета. Наверно, в целях конспирации. Соболев часто дивился моей интуиции. Я почему-то спокойно отнеслась к тайному предупреждению знатной дамы, не всполошилась, не заторопилась уподобиться крысе, убегающей с тонущего корабля, и вовсе не собиралась предавать своего супруга.

Выселение евреев в тайгу не состоялось. Ходили слухи, что глава дипкорпуса предупредил отца всех народов, что в случае реализации этой уникальной акции дипломаты все до единого покинут столицу антисемитского государства. Так это было или не так, доподлинно мне неизвестно.

Вскоре Сталин умер. Состряпанные партийной верхушкой клеветнические еврейские «дела» самой же партии пришлось срочно признать неправильными, т.е. самой себя потыкать носом в дерьмо. И вовсе не потому, что раскаялась, признала свои «ошибки»: партия этого никогда не делала, непогрешимая, самая-самая умная из всего существующего. Демарш был вынужденным и объяснялся, скорее всего, тем, что в стане преемников отца родного не нашлось фигуры, равной ему по масштабам преступлений и способности вершить их. Ни у одного из них не было и ореола «святости» Сталина, его авторитета в оболваненном народе. Означала ли отмена еврейских «дел» общегосударственную борьбу с антисемитизмом? Как бы не так! Из антисемитизма открытого начала 50-х он ушел вглубь, как хроническая болезнь. И от этого, разумеется, не стал менее активным, живучим.

... Вдруг околел тиран усатый,
и в грязь упал дамоклов меч,
а не на головы евреев.
И чудом выжил мой народ.
Но уничтожены ль злодеи?
Нет, жив антисемитский сброд.
Он многолик, силен и властен,
стократ коварней, чем «тогда»,
а потому стократ опасней...
  («К евреям Советского Союза»)

Как искусно замаскированная ловушка, по фактам, по проявлению даже хуже.

... Вернувшись из очередного отпуска летом 1954 г., я узнала, что моя должность — завкорсетью — ликвидирована. И я уволена. Были свободные места репортеров, но ни одно из них, к моему удивлению, мне не предложили. Место завкорсетью я, репортер, занимала временно, по просьбе начальства. Что случилось? В чем дело? Не знаю почему, но мне почти сразу вспомнилась чуть ли не каждый день повторявшаяся картина: перелистывая страницы подготовленного выпуска «Московских известий», наш начальник, номенклатура горкома партии (и обкома), качая головой, скривив рот, нараспев перечислял подписи под корреспонденциями: Розенбаум, Лившиц, Лерман, Кноп, Иоффе и другие еврейские фамилии наших рабкоров. Это по моей просьбе поставляли они для «Московских известий» оперативную информацию. Я считала это главным, но неосмотрительно перечила партии, занималась гиблым для себя делом... Я не подвывала стае, я провинилась...

А дома жила нужда. Мы едва сводили концы с концами.

Оспорить увольнение можно было только в суде. Вглядываясь в прошлое, я не могу, не умею объяснить, что со мной творилось тогда, что за каша заварилась в моей голове и все смешала — от безвыходности положения, что ли, занесла я ногу над пропастью? Вроде и сама не была слишком уж глупа, да и супругу моему ума занимать нужды не было. Так почему же мы оба не сообразили, чем, какими непоправимыми последствиями может обернуться для нас — бесправных, ничем и никем не защищенных — единоборство с компартийным произволом? Ищу ответ на этот вопрос и прихожу к выводу, что и нас, несмотря на полученные нами уроки, не миновал гипноз партпропаганды. Ведь и дураку было понятно, что «независимость» советского суда равна пляскам марионетки по звонку из партийного органа. Правда, существует и другая мудрость: «утопающий хватается и за соломинку». Тогда вперед, в бой за справедливость!

Из речи прокурора — женщины, пылко поддержавшей мой иск и буквально смешавшей с грязью моего уже бывшего шефа, представлявшего ответчика, — я узнала, что закон запрещает лишать меня работы как единственного кормильца в семье, где другие ее члены нетрудоспособны. Значит, я права! Суд удаляется на совещание... Суд признает мое увольнение правильным... Шок!

Утром следующего дня я помчалась к прокурору, окрыленная уверенностью, что решение суда как незаконное будет ею опротестовано. ,,. Я не узнала во встретившей меня мегере мою вчерашнюю заступницу. Она буквально отшатнулась от меня, злобно замахала на меня обеими руками. «Нет! Нет! Не могу! Не буду!» — повторяла в гневе. Я поняла: вчера она «ошиблась», партия уже успела ее «поправить». Она с готовностью вняла внушению «своих»: своя рубашка ближе к телу, тем более в стране-тюрьме. Я не оговорилась и не хватила через край, позже подтвержу и обосную это название.
К слушанию дела в Мосгорсуде меня «догнали» уволенные следом за мной два сотрудника редакции, журналисты еще со времен довоенных, опытные, квалифицированные. Оба — евреи. Повод для их увольнения тоже сокращение штата, но уже творческих работников.

Мы гонялись за правдой восемь месяцев, могли бы и не догнать ее, если бы не случай. Курьезный случай. Оказалось, что мой супруг и один из уволенных журналистов были давно знакомы с занимавшим тогда пост завотделом фельетонов в «Известиях» Григорием Рыклиным, сатириком, журналистом очень известным, как говорится, «с именем». Он все понял с полуслова, через несколько дней в «Известиях» за подписью Ю. Феофанова был напечатан фельетон с названием «Вечерний звон, вечерний звон, как мало дум наводит он» о работе «Московских известий», откуда нас немалое время назад выставили... Получился конфуз, чего горком партии, вдохновитель и дирижер антисемитских актов в Московском радио, предвидеть никак не мог: с одной стороны, партия, затеявшая чистку радиокомитета от евреев, в роли карающей. С другой стороны, та же партия — в роли защищающей. Правая рука не ведала, что делает левая... А так как все газеты в те времена были сплошь партийными и по форме и по духу, то образовалась неувязочка: в одном краю идеологического фронта нас очернили, а в другом, рядом, обелили.

В общее ложе логики и здравого смысла оба взаимоисключающих другу друга положения не укладывались... Партия против... партии!.. Смех и грех.

Какие разговоры и баталии происходили за нашими спинами, для нас осталось тайной. Важно другое: Верховный суд РСФСР счел для себя более подходящим прислушаться к мнению партии, исходящему из газеты «Известия». Решением Верховного суда республики наше право на труд в редакции «Московских известий» в тот раз, подчеркиваю, по воле случая, было восстановлено. Горком партии потерпел поражение. Внял разуму? Нет, затаил злобу. И пошел на новое нарушение закона. За вынужденный прогул нам, всем троим, полагалась денежная компенсация. Но наш вновь обретенный начальник храбро, из-за спины горкома, с ухмылкой показал нам всамделишную фигу и предложил, коль не согласны, обратиться за правдой в суд. Вновь суд?! Полностью беззащитные, мы вынуждены были смириться с ограблением нас среди бела дня при существовании закона, на бумаге охранявшего наши нрава.

Не сказала, как мы с Александром Владимировичам жили все восемь месяцев хождения по судам. Трудно. Все что можно— обувь, одежда — уехало в ломбард. Продали зимнее пальто Александра Владимировича, его наручные часы. После 1953 г. некоторые из прежних знакомых журналистов Александра Владимировича осмеливались давать ему небольшие задания, печатали его заметочки под псевдонимом... Крошечные деньги, конечно, но и они были ой как кстати!.. С горем пополам выкрутились.

А еще в ту трудную пору, впрочем как и всегда, гостеприимно ждал нас к себе неизменно приветливый, нарядный, щедрый на ласку друг — Измайловский лесопарк, неподалеку от которого мы жили. Многими, очень многими жаркими летними днями, возвращаясь из центра города утомленными духотой и хлопотами, направлялись мы не домой, а в лесопарк, уходили в чащу прохладной пахучей зелени, бросались на траву и... засыпали. Живительный, целебный сон... Он быстро восстанавливал силы, бодрил, а значит, вселял уверенность, поднимал настроение.

И вот тяжелое время, казалось, осталось в прошлом. А может быть, нам хотелось, чтобы это было так? Безбурно миновало чуть более года. Московское радио жило-поживало и вещало стараниями русско-еврейского штата.

... Это произошло зимним днем, который я не могу по устоявшемуся словосочетанию назвать прекрасным. 12 декабря 1957 г. в Московском радиокомитете был учинен еврейский погром. Не отличаясь, наверно, от иных еврейских погромов, и этот разразился внезапно. Деловито и невозмутимо глава Радиокомитета объявил об увольнении всего штата, вплоть до бухгалтера и уборщицы, в связи с ликвидацией руководимой им организации. Чтобы ни у кого не возникло сомнения в реальности происходящего, каждому из нас вручили оформленный с учетом всех требований закона приказ, который гласил: Московского радио в теперешнем его виде больше не существует.

Как, прекратить радиовещание на Москву и область?!

Нет, не умолкло Московское радио. Этим же днем, на прежних волнах, в привычное время люди услышали на одной волне: «Передаем московские известия!», на другой: «Слушайте московские областные известия!». Всё как всегда. Так, незаметно для радиослушателей заявила о своем появлении Главная редакция радиовещания на Москву и Московскую область. «Тот же Микитка, только новая свитка». Это относится к адресу «воскресшей» радиовещательной организации: теперь она размещалась в доме Всесоюзного радио на Пятницкой улице. Но за столами редакции сидели... «Ба! знакомые все лица!» — в прежнем составе православная часть сотрудников ликвидированного Комитета по радиовещанию на Москву и область... В день «ликвидации» их вместе со всеми «уволили» и тем же днем втихомолку зачислили в штат «нового» учреждения, которое отличалось от прежнего одним только названием... И никакого чуда, никаких хлопот: сменили вывеску и под этим предлогом разом и просто избавились от всех евреев. Ай, молодцы!.. Ловко все обстряпали!  Интересно, под верхней одеждой носили горкомовцы черные рубашки со свастикой?.. Это тайна. Но одно явно и не требует пояснений: нагло бесчинствуя, горком партии жирными яркими мазками рисовал свой истинно интернациональный портрет. Без ведома «сверху»? Ой, сомневаюсь: ведь 1953 год был рядом, рукой подать... А он не был порождением всего лишь ячейки компартии — Московского горкома! Вдохновителем и организатором «дела врачей», «космополитов» и прочего был сам мозговой центр компартии — ее Центральный комитет!.. Хозяин страны!

... Возмущенные, оскорбленные бесстыдным обманом — «фокусом» с ликвидацией, — мы, уволенные журналисты, обратились в суд. Но горком не зря почти полтора года готовился к погрому: попирая свои обязанности и наши права, судья отказался принять у нас исковые заявления. На наши возражения пригрозил вызвать милицию и привлечь нас к ответственности за... хулиганство!.. Так он квалифицировал нашу вежливую настойчивость...

Послать заявления почтой? Пустая затея, когда имеешь дело с произволом. Уповать на заступничество прессы? Не так уж много было печатных органов, которые могли, а главное — захотели бы нас защитить. В создавшейся ситуации, скорее всего, и их соответственно «обработали»...

По профессиональной привычке соображали мы быстро. Без иллюзий оценили свое положение. Констатировали: неравная борьба бесперспективна. Мы отступили... Куда?.. Кто куда. Двое оформили пенсию, другие надеялись на случайные журналистские заработки. Один вскоре сумел уехать в Израиль. Из семи уволенных евреев пятеро остались без работы за последние четыре года второй раз: двое — из восстановленных вместе со мной, двое — из бывших репортеров Всесоюзного радио, «сосланных» в Московское в 1953 г., один — от которого «очистили» в том же, 1953 г. Московский горком партии. Я не называю фамилии. Что толку? Важна их принадлежность национальная. И могли они носить иные имена.

А я?.. Я была просто вышвырнута на улицу, оставаясь по-прежнему единственным трудоспособным человеком в семье. Недаром на Руси издавна существует пословица: «Закон — что дышло, куда повернешь — туда и вышло».

Несмотря на разные там революции, мои единоплеменники, когда им это удобно, свято блюдут старые традиции и следуют наказам народной мудрости. А если без шуток, то положение наше было не из веселых: из нашего семейного бюджета теперь уже на неопределенное время исчезли «главные» деньги — мой ежемесячный заработок. А мы едва-едва успели «залатать» кое-какие дыры после недавней многомесячной погоней за справедливостью. И самое печальное заключалось в том, что в нас обоих, получивших явный жестокий урок «жизневедения», осталась вера и в обязательное присутствие на вершине власти этой самой справедливости, и в ее, когда это требуется, необоримую силу. О Господи, прости нас! Трудно точно сказать, сколько еще раз эта губительная в условиях комсистемы черта наших характеров и подводила, и очень-очень больно учила нас. Дурачками, что ли, мы были или, подобно всем, сагитированными компроповедями, что в общем-то одно и то же, не знаю. Или жила в нас неистребимая природная доброжелательность к миру сему, из глубины души идущая неспособность озлобляться?..

Жизнь тем временем требовала активных, теперь уже моих действий в поисках работы. Я не стала бы рассказывать о себе, если бы все то, что происходило со мной, прямо не било и по моему супругу. А он — герой моего повествования.

Говоря о себе, постараюсь быть краткой. Не могу припомнить, каким образом добилась я встречи с секретарем оргкомитета ЦК ВКП(б) России. (Затея Хрущева: и РСФСР должна была иметь ЦК компартии.) Почему я обратилась именно к этому партийному деятелю? Ход мыслей моих был азбучно прост: мое предыдущее увольнение с ведома, читай — по указке горкома партии, судом было признано незаконным. Но мудрая партия, по привычке действовать напролом, перешагнула закон, как малую лужицу, и пошла на повторное преступление. Изгнав меня с работы повторно, партия поставила закон с ног на голову: я становилась иждивенкой пожизненно нетрудоспособного человека — инвалида второй группы, инвалида ВОВ, что уж ни в какие законные рамки не лезло. Кто мог и обязан был наказать Московский горком за самоуправство? Естественно, вышестоящая парторганизация — республиканская.

Все казалось правильным в моих рассуждениях, кроме самого главного, чего я по наивности и неопытности не учла: восстановившись на работе, я навсегда, пожизненно провинилась перед компартией, ибо хоть и не своими руками, а все же помешала ей чинить произвол безнаказанно, что было основополагающим правилом ее кипучей руководящей деятельности. В моих умозаключениях напрочь отсутствовало истинное представление о моем личном статусе в стране-тюрьме. «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек...» А я задумала жаловаться никем не критикуемой (кто бы посмел?!) партии на... ту же партию!.. Длиннющему удаву на одно из звеньев его позвоночника, руке — на один из ее послушных пальчиков... Нелепость такой затеи хорошо видна сейчас, с высоты минувших с тех пор сорока с лишним лет.

А тогда... Существует некое выражение, не литературное, скорее всего, местное: «дать вертуха», что означает не просто вытолкать, вышвырнуть кого-то, а придать изгоняемому вращательное движение вокруг своей оси, чтоб удалился стремительнее и эффектнее.

... Выслушав меня, секретарь оргкомитета ЦК ВКП(б) России Бардин тут же вызвал инструктора и поручил ему срочно меня трудоустроить. Обрадованная, удивленная, возбужденная неожиданным, «с ходу» решением, думалось мне, спорного вопроса в мою пользу, я не насторожилась, была обезоружена и не думала в тот момент быть готовой к коварному удару. Именно так поступил бы опытный, бывалый в переделках боец, а я доверчиво, радостно согласилась участвовать в фарсе, где мне была уготована главная роль — идиотки. Фарс — мое «трудоустройство» — был разыгран по простенькой схеме, вероятно заранее намеченной, а проще — давно известной. Инструктор при мне звонил, к примеру, в газету «Советская Россия», получал согласие на зачисление меня в штат, с улыбкой расставался со мной. Утром следующего дня я выслушивала в редакции отказ. Инструктор не унывал. Звонил в другое издание... Назавтра я и там получала отказ. Мотивировка? Точно такая же, что и, помните, у кадровика в артели, куда хотел устроиться контролером Ал. Соболев: «Место уже занято». То, что его «занимали» ночью, в расчет не принималось, меня и слушать не хотели. Так, кроме «Советской России» отказали мне в приеме на работу в газетах «Советская торговля» и «Ленинское знамя», в журнале «Служба быта».
У любого, помнящего или знающего порядки при ком-всевластии, сразу возникнет вопрос: как смели в редакциях ослушиваться звонка из ЦК, равного приказу?! А какого звонка — вопрос: первого или второго, который отменял первый после моего ухода от инструктора?

Я прекратила фарс, перестав общаться с любезным инструктором, с запозданием прозрела, вспомнила вдруг, как удивила меня «доступность» секретаря оргкомитета ЦК, его участливое желание принять меня. Круг замкнулся.

Высокопоставленные партийные чиновники знатно позабавились... Жаловаться на хулиганов из высокого партийного органа? Кому?! Да в условиях коммунистической диктатуры это было бы сознательным прыжком в пропасть.

Вот так мне «дали вертуха» в головном республиканском органе компартии. Вот так партия проучила меня за попытку возразить ей, всегда правой, за отказ приобщиться к антисемитам.

Когда терять нечего, бывает, идешь и на отчаянные шаги. Я позвонила в... «Известия», предложила тему, получила одобрение... Короче говоря, трижды за полтора месяца выступала во второй по значению после «Правды» газете; один раз с материалом, названным мной «Ее величество — вещь» и занявшим «подвал»! Рассуждала о человеке и вещи в новом, социалистическом мире. Под публикациями красовалась моя подлинная фамилия... Гаршинская лягушка! Захотела показать, на что способна. Развязка не замедлила наступить. От моих дальнейших услуг отказались, и довольно бестактно... Ату ее, ату!..

«Куда теперь: в огонь иль в воду?..» Горком партии очень, очень охотно предложил мне работу в редакции радио какого-то завода. Я не спешила заглатывать унизительную приманку. Бог берег. Анонимный звонок предупредил, что горкомовское «благо» с плохим для меня концом: мне грозит очень скорое увольнение по ст, 47 «Г», т.е. профессиональное несоответствие для работы даже в местном радио. Смертный приговор...

По странной прихоти памяти вспомнились мне в ту пору две мои «благодетельницы»: завсектором печати горкома партии Королева (муж ее преуспевал в ГУЛАГе), что вслух горевала: вот если бы не мой муж и моя беспартийность, сделала бы она меня инструктором своего сектора печати, — и, помните, родная сестра Шверника 3. Платковская, рекомендовавшая мне срочно развестись с Соболевым. «Упущенные» шансы преуспеть... После того как двери советской печати наглухо и навсегда передо мной закрылись, мне оставалось осознать и оценить свое положение — подвести итог.

Выглядел он так: быть женой еврея в стране победившего социализма — наказуемо, за это приходится расплачиваться. И дорого: ни возможности, ни условий для профессионального роста нет, просто работы по специальности нет и не предвидится. Что ждет впереди? На этот вопрос у меня не было ответа, как и у любого другого, загнанного в угол.

Прочитав о моих бесплодных стараниях в погоне за куском хлеба, кое кто, наверно, подумает: чтобы вынести такую нервотрепку, да и не день-два, а несколько месяцев с интервалами, надо иметь несокрушимое здоровье. Да, отчасти выручала безоглядная эксплуатация молодости. Но не надо забывать, что мою настойчивость в достижении цели подстегивала нужда, стоявшая за моей спиной, гнетущая безысходность.

И все же не выдержала я поединка с высокопоставленными полпредами компартии, забавы ради расставлявшими мне ловушки. «Укатали Сивку крутые горки». Я сдала, сказалось переутомление, страдало самолюбие, пугала перспектива вынужденной безработицы... Я похудела, плохо выглядела, на повестку дня остро встал вопрос о моем незамедлительном отдыхе, общеукрепляющей терапии...

Всё обо мне, всё обо мне... Я вроде бы оставила без внимания моего героя, поэта Александра Соболева. Чем занимался он, пока его жена получала пинки да плевки, желая всего-то найти работу? Просто наблюдал крушение самых скромных надежд дорогого для него человека, о котором сказал: «Ты в жизни мне отрада, опора и причал...». Не понимал, в какой капкан бедности мы опять угодили?

Все видел, понимал, мучился и не сидел сложа руки. По милости всевластной партии он, тяжело травмированный на фронте человек, вынужден был взвалить на себя основной груз наших забот. И прежде всего хлопоты о постоянном, нескончаемом добывании денег. И он поставил на службу нашему благополучию свое разностороннее поэтическое дарование, больше и чаще стал выступать на страницах газет со стихотворными фельетонами. Обращение к сатире было закономерным: не осанну же партии сочинять после того, как она растоптала его жену, да и его заодно. А тем для сатиры идеальная плановая социалистическая действительность поставляла предостаточно. Поле деятельности для сатирика — необъятное: наблюдай, подмечай, помогай стране колючим пером изживать недостатки, очищать жизнь общества от изъянов и пороков. И да пойдет твое острое слово ему на пользу. Так могло и должно было быть при одном непременном условии — свободе слова. Коммунистический режим, подобно любому деспотическому режиму, не благоволил к сатире и сатирикам. Зачем выслушивать иронично-ядовитые речи в свой адрес, когда есть возможность ловко подменить сатиру более доступным и любимым народом видом литературного жанра — юмором. Звонкие пропагандистские словечки «критика» и «самокритика» просто и ловко отливались в безобидную форму юмора, эффект от критического воздействия которого был нулевым. Но зато смеху-то, смеху-то! И народ развлекается, и партии, надзирающей за порядком в стране-тюрьме, спокойно.беспечно.

Была ли сатира под официальным запретом? Нет. А зачем? Пропущенную сквозь частое ситечко политической цензуры, ее и сатирой-то назвать можно было с ба-альшущей натяжкой.

Затевать революционные преобразования в этом вопросе было нелепо, неумно. Посему к маленькой поэме «Военком» в столе поэта Ал. Соболева прибавлялась сатира, которая как «махровая антисоветчина» могла стать путевкой если не в ГУЛАГ, то в психушку.». Сорок лет пролежала в столе, пока дождалась публикации, басня «Номенклатурный баран». Посудите сами, мог ли благонадежный советский литератор начать басню словами:

Не то за круглый стан,
не то за тихую натуру
попал обыкновеннейший баран
в номенклатуру...
   Так неуважительно о самых лучших из лучших членах компартии!.. Шагая по такой дорожке, к песне «Партия — наш рулевой», т.е. к парткормушке, конечно, не дошагаешь. Припертый нищетой, с безработной женой, двумя стариками-пенсионерами, Ал. Соболев раза два продался за гроши, написав беззубую, жалкую, но удобопечатаемую сатиру. От нужды. На хлеб, будучи инвалидом. Несколько раз для заработка сочинял «календарные» стихи, вроде «Год-богатырь». С чистой совестью продолжал развивать в своем творчестве антивоенную тему, приверженность к которой, я уже говорила, родилась у него, рядового действующей армии, в годы войны. Он публикует несколько антивоенных стихов, в содружестве с композиторами Д. Салиманом-Владимировым и М. Ковалём создает первые в его творческой биографии антивоенные песни: «Московские голуби» и «Девятый форт». В «Вечёрке» и «Труде» поместил два очень славных лирических стихотворения — «Метель в апреле» и «Гроза на Оке».

Не так уж частыми были публикации Ал. Соболева в периодике. Скромны гонорары и за «нераспетые», не раскрученные должным образом песни. Если прибавить к этому ограниченную работоспособность инвалида второй группы, то станет ясно, каково нам жилось. Тут не грех было бы позволить «выбить на себя чек», проще — продаться. Но, оставаясь верен святым для себя правилам в творчестве — честности и правдивости, он не сочинял произведений, проникнутых духом «советского патриотизма». Умельцев и охотников упражняться в таком виде сочинительства было предостаточно. Я сказала ему однажды: «Ну, разочек покриви душой, получишь гонорар, верно?» Он усмехнулся невесело: «У этого корыта (так и сказал: корыта) — тесно... Противно. Уволь».
  Положение наше осложняло мое недомогание....
Фрагменты из книги: Соболева Татьяна Михайловна. В опале честный иудей

Александр Соболев

К евреям Советского Союза

Я так далёк от вдохновенья,
И муза слишком далека.
Я удручён. Но, к удивленью,
Наружу просится строка.
Сейчас, увы, не в силах петь я,
Чтоб голос плыл за рубежи.
Но ты, строка моя, скажи:
«Он насмерть не захлёстан плетью,
Он не замучен, хоть затаскан,
Весь для людей, хоть нелюдим,
И не почил в телеге тряской
Назло гонителям своим».

Он — это я. Тоской объятый,
Вкушаю горьковатый плод.
Закончился семидесятый,
В моей судьбе — безплодный год.

Не диво, коль пленённый ворон
Не может ринуться в полёт
Иль вишня, рытая под корень,
Подарков сочных не даёт.
А я не ворон и не вишня,
Я человек, и тем больней
Быть вроде нищим, вроде лишним —
В опале честный иудей,
На положении «эрзаца»
(Не та меня роди́ла мать),
Благоволения мерзавцев
Как милостыню годы ждать…

А тем из нас, что словно глу́хи
И даже будто бы в чести,
Готовые, как псы на брюхе,
Перед тиранами ползти,
Тем, для которых «хата с краю»,
Мол, притесненья не про нас,
Им первым рёбра поломают,
Как только грянет чёрный час.
Они неужто позабыли,
Как по веленью палачей
Евреев гнали и травили,
В застенках мучили врачей,
Как со страниц газет московских
Выказывали злой оскал
Столбцы статей «антижидовских»…
И день за днём крепчал накал.
О нет, не в гитлеровском рейхе,
А здесь, в стране большевиков,
Уже орудовал свой Эйхман
С благословения верхов.
И было срамом и кошмаром
Иам, где кремлёвских звёзд снопы,
Абрамом, Хаймом или Сарой
Явиться посреди толпы.
Ещё мгновенье — быть пожару!
Еврей, пощады не проси!..
И сотни новых бабьих яров
Раскинулись бы по Руси.
А тех, кто выжил бы на го́ре,
Замыслил так Державный Ус,
К чертям, в таёжные просторы,
Ликуй и пожирай их гнус!
Но, верно, добрый был ходатай,
И Бог его услышал речь:
Вдруг околел тиран усатый
И в грязь упал дамоклов меч,
А не на головы евреев.
И чудом выжил мой народ.
Но уничтожены ль злодеи?
Нет, жив антисемитский сброд!
Он многолик, силён и властен,
Стократ коварней, чем «тогда»,
А потому стократ опасней.
Гипнотизирует «жида»:
Мол, мы с тобой — родные братья,
Тебе и место, и почёт.
Потом сожмёт в «любви» объятьях,
Аж сок ручьями потечёт.
Что ж, ты сегодня очень сытый:
Есть курочка и рыба-«фиш».
Как будто в полное корыто,
Бездумно, тупо вниз глядишь.
Взгляни же в небо голубое!
Хочу тебя предостеречь:
И надо мной, и над тобою
Опять висит дамоклов меч.
Глупец! Опомнись, жив покуда,
Пока не оборвалась нить,
Уразумей: второго чуда,
второго может и не быть.
Грядёт зловещее гоненье,
Гоморра будет и Содом.
Пойми, глупец, твоё спасенье
В тебе самом, в тебе самом!
Уже сегодня за решёткой
Тот принужден годами быть,
Кто смело выдохнул из глотки:
«В Израиле хочу я жить!»
А завтра? Я подумать смею,
Припёртые со всех концов,
«владыки» разрешат евреям
Уехать в край своих отцов.
Их, верно, примут там с поклоном,
Им будет новый воздух впрок.
Но разве может миллионы
Принять к себе земли клочок?
К чему нам всем пускаться в бегство
С большой и нам родной земли,
Где протекало наше детство,
Где наши предки возросли?
С ней — наша радость и печали,
В едином с русскими строю
Её в боях мы защищали,
Как мать родимую свою.
Мы к ней проникнуты любовью,
На ней живём мы семь веков.
Она полита щедро кровью
Народа нашего сынов.
Мы с ней в любые штормы плыли
И брали тысячи преград.
В её могуществе и силе
И наш неоспоримый вклад.
Еврей — учёный, врач, геолог,
Скрипач, кузнец и полевод…
Мы — не «рассеянья осколок»,
Нас тыщи тысяч, мы — народ!
Кто скажет, что еврей похуже,
Чем, скажем, чукча иль калмык?
Так почему же, почему же
В изгнаньи наш родной язык?
Один-единственный понуро
Плетётся серенький журнал.
Неужто это — вся культура,
Которую народ создал?!
Где наши школы, институты?
Ни одного и ни одной.
Театры где? Давно закрыты.
И вся культура наша смыта
Антисемитскою волной.
Конечно, царская Россия
Была евреям не мессия.
Однако сквозь её прорехи
Возрос гигант Шолом-Алейхем
И Перец, Бялик, Шолом Аш…
А где же этот «Шолом» наш?
Так кто же, по какому «ндраву»
И по теории какой
У нас святое о́тнял право —
Еврею быть самим собой?
Не мы как будто в сорок пятом,
А тот ефрейтор бесноватый
Победу на войне добыл
И свастикой страну накрыл.
Но, к счастью, Гитлер предан тленью
И рейх его повержен в прах.
Так почему же чёрной тенью
Не в небеси, не в облаках,
В моей стране бродить он смеет,
Тараща свой отвратный лик?
Не он ли вырвал у евреев,
Да с корнем, их родной язык?
Не он ли в том, пятидесятом,
Михоэлса сбил наповал?
Не он ли предал нас проклятью
И шрифт еврейский разбросал?
Не Гитлер ли руками сброда
В сердца евреев сеял страх,
Сынов еврейского народа
Душил в советских лагерях?
Не он ли, дьявола посыльный,
Придумал кару высших мер:
Ассимилировать насильно
Еврейский род СССР?
Чтоб не остались даже блики,
Национальный облик стерт.
А без лица ты — кто? Безликий,
Ничтожество, десятый сорт.
И что ж?.. По всей стране широкой,
От Балтики и до Курил,
Неумолимый и жестокий,
Сей план дубинкой претворил.
Не Гитлер? Так кому же слава
«тончайшей» миссии такой?
Кто отнял у евреев право —
Еврею быть самим собой?
В час испытанья, тяжкий, грозный,
Когда слышны раскаты гроз,
Взываю я: — Пока не поздно,
Вставай, народ мой, в полный рост!
Вставай, проклятьем заклеймённый,
Чтоб равным быть в своей стране! —
Тебе кричат шесть миллионов,
Истерзанных не на войне,
А в лагерях. Шесть миллионов,
Замученных и истреблённых,
Простёрли руки и кричат:
— Восстань, наш угнетённый брат!
Ты можешь отвратить гоненье,
Ты волен избирать свой дом.
Твоей культуры возрожденье,
Твоё величье и спасенье —
В тебе самом,
В тебе самом!

<1971>


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded