dem_2011

Categories:

Театр, которого не было: «Турбаза» Анатолия Эфроса

Проект Ольги Федяниной и Сергея Конаева

Журнал "Коммерсантъ Weekend" №41 от 29.11.2019, стр. 39     

Название                                                                              «Турбаза»   
Театр                                                                                      Театр имени Моссовета   
Постановщик                                                                      А. Эфрос   
Время работы                                                                     конец 1972 — январь 1974   
На какой стадии прекращена работа                         генеральные прогоны   
Причина прекращения работы                                    цензура  

«Турбаза», пьеса Эдварда  Радзинского, которую Анатолий Эфрос репетировал в Театре имени Моссовета  в 1973 году, как будто бы пропала. Сам драматург позже переименовал ее в  «Пейзаж со рвом и крепостными стенами» — у Радзинского были основания  «прятать» пьесу за новым, витиеватым названием, но об этом чуть ниже.  Однако и после переименования ее театральная судьба не сложилась: можно  сказать, что первая не-постановка, оказалась для пьесы своего рода  тормозом и проклятьем.

В биографии Анатолия Эфроса несостоявшуюся «Турбазу» окружает целое созвездие работ выдающихся, незабываемых. В тяжкие, удушливые, «стабильные» 1970-е Эфрос поставил спектакли, с которыми вошел в историю мирового театра: «Ромео и Джульетта» (1970), «Брат Алеша» (1972), «Женитьба» (1975), «Отелло» (1976), «Месяц в  деревне» (1977). В том же 1973-м, когда репетировалась «Турбаза», появился его «Дон Жуан», трагикомичный, завораживающий, полный энергии и  инерции, показывающий, как энергия умирает в инерции, порождая отчаяние. Большие, классические названия — сегодня про них сказали бы «культовые». Пропавшая «Турбаза» выглядит на этом фоне скромно, потерю легко недооценить.

контекст

Сезон 1973/74
«Деревянные кони»
режиссер Ю. Любимов
Театр на Таганке, Москва
«Деревенская  проза» Федора Абрамова в трактовке Театра на Таганке оказывалась и  метафорической, и остро политической одновременно

«Тиль»
режиссер М. Захаров
Театр имени Ленинского комсомола, Москва
Спектакль,  после которого Марк Захаров становится не только формально назначенным,  но и «утвержденным» театральной Москвой худруком Ленкома — на всю  оставшуюся жизнь

«Балалайкин и Ко.»
режиссер Г. Товстоногов
Театр «Современник», Москва
Салтыкова-Щедрина  от нападок советских чиновников на сдаче этого спектакля пришлось  спасать Сергею Михалкову, которого предусмотрительно позвали в авторы  инсценировки

Воспоминания  видевших разнятся. Сам Эфрос спектаклем был недоволен, хотя  недовольство режиссера — свидетельство такое же ненадежное, как и  восторг публики. Пожалеть о «Турбазе» можно хотя бы из-за актеров: здесь  первую свою большую театральную роль репетировала 26-летняя Марина  Неёлова, ее партнерами были Ростислав Плятт, Татьяна Бестаева, Леонид  Марков, Анатолий Адоскин, Маргарита Терехова. Эфрос всегда был  режиссером, в которого актеры влюблялись, с которым они хотели работать.  И главный режиссер Театра имени Моссовета Юрий Завадский, позвавший  Эфроса на постановку, не мог не помнить, что именно на этой сцене, с  великими Пляттом и Раневской, Эфрос пять лет назад поставил единственный  спектакль, который не вызвал нареканий у начальства и был необычайно  любим поголовно всей публикой: «Дальше — тишина», навзрыд трагичная  история двух стариков, про конец жизни, про беззаветную любовь и  беззаветное самопожертвование.


Как  я узнал потом, в ЦК лежал донос о том, что в центре столицы, в  замечательном, образцовом Театре имени Моссовета поставлена пьеса,  порочащая нашу непорочную действительность.

Эдвард Радзинский

Формально  «Турбаза» не была крамольна абсолютно ничем, разве что местом действия,  но в 1970-е уже и оно было безобидно. Та самая заглавная турбаза  расположилась в остатках заброшенного монастыря где-то в среднерусской  провинции — здесь и собирается странная пестрая компания, соединяющая  столичных «культурных» пижонов, комсомольскую богиню (ее, собственно, и  должна была играть Марина Неёлова), провинциальных ткачих, тихого  экскурсовода, хамскую обслугу турбазы. Типичный позднесоветский наворот,  в котором слипаются все исторические и социальные слои: Рождественский  собор соседствует с рестораном «Медовуха» и общежитием ткацкой фабрики.  Где-то неподалеку снимается историческое кино. Устраиваются флирты и  интриги, столичный критик-конъюнктурщик сталкивается со столичным же  писателем, книгу которого недавно обругал. Разговоры об отдельной  квартире и будущих детях, творческие метания писателя, подготовка вечера  на тему «существует ли настоящая любовь?», превращение монастырского  кладбища в волейбольную площадку, расставание экскурсовода и его невесты  — все соседствует друг с другом.


Анатолий  Эфрос не был удовлетворен спектаклем и верил — возможно, наивно — в то,  что если бы он был совершенен, то реакция чиновников была бы другой.  Сил на политическую подковерную борьбу у него не было, но после выхода  из больницы он по ночам продолжил репетировать «Турбазу» — параллельно с  работой над следующим спектаклем. По воспоминаниям Радзинского, на  одной из таких поздних репетиций спектакль «сложился», все истории и  характеры в нем заиграли так, как Эфрос хотел. После этой удачной  репетиции он больше к «Турбазе» не возвращался и не предпринимал попытки  выпустить спектакль еще раз, протащить его через идеологические  инстанции, но ему было важно таким образом — «для себя» — довести работу  до финала. 

Едва ли у «Турбазы» был шанс стать в один ряд с классическими постановками  Эфроса, но дело не в этом. Зато она оказалась одной из самых характерных историй о культуре и цензуре времен зрелого застоя, условно говоря, между концом оттепели и началом афганской кампании. И своего рода невеселой квинтэссенцией взаимоотношений Анатолия Эфроса с советским официозом, с социалистическим чиновничьим мороком.

Морок этот был к середине 1970-х годов хорошо знаком и постановщику «Турбазы», и его драматургу. Ни Эфрос, ни (ранний) Радзинский не были художниками-публицистами, но это не мешало культурно-политическим инстанциям безошибочно воспринимать их как «чужих», «неправильных», требующих особенного присмотра. В 1960-х  Анатолий Эфрос работал в Центральном детском театре, был назначен главным режиссером Театра имени Ленинского комсомола — и очень быстро с этой должности уволен. Его сослали очередным режиссером в Театр на Малой  Бронной. Спектакли его через «инстанции» всегда и везде проходили сложно и мучительно. Эфрос не был режиссером «антисоветским» (что бы это ни значило). Он был режиссером несоветским, и это в каком-то смысле было хуже.


Персонажи  пьесы создают неверное, кривое представление о жизни, о людях даже на  таком вроде бы «промежуточном» уголке советской, сегодняшней земли.

Из статьи Нины Толченовой в журнале «Огонек», 1974, № 7

Советский  официоз культивировал «простого человека» — не только социально «из  простых», но и художественно несложно устроенного. Простой человек был  оптимистичен и двигался к светлому будущему (в «Турбазе», кстати, есть  персонаж Оптимист, и в самом этом наименовании слышны саркастические  кавычки). Анатолия Эфроса не интересовал ни простой мир, ни простой  человек — его театр был театром внутреннего усложнения, усложнения  отношений, взглядов, сюжетов, театром музыкального наложения и развития  лейтмотивов, театром, прорывающимся через все слои атмосферы в  метафизику.

Театр сложных связей, музыкальной композиции,  в которой конкретные отношения и истории длились и преображались,  складываясь в сложные темы, в которых человеческие характеры были не  набором ясных черт, а текучими материями, проявляющимися в игре,— это и  был театр Анатолия Эфроса. Главным его свойством было то, что он жил в  актерах и через актеров, и жил не только (а иногда и не столько) во  время спектакля, но и во время репетиций.


Обвиняли  меня, что я наконец-то «сумел собрать воедино все свои черные замыслы»  (это — дословно). Сумел собрать все, чего нет в жизни. Оказалось, в  жизни не было: разрушенных монастырей, уничтоженных памятников культуры,  беспробудного пьянства, идеологических погромов — ничего этого не было.  

Эдвард Радзинский

Лучшая книга, написанная о позднем советском театре, написана Анатолием  Эфросом — и она недаром называется «Репетиция — любовь моя». Все скупые  воспоминания участников «Турбазы» — это воспоминания о счастье  репетиций. Про счастливую, упоенную репетиционную атмосферу вспоминает и  театральный критик Анна Степанова. Притом что история, по ее же словам,  легко и остроумно разыгранная актерами, оказывалась вовсе не счастливой  и не оптимистичной: компания собравшихся в монастыре людей существовала  в ситуации своего рода идеальной несвободы — у нее не было конкретного  источника, но от этого она становилась лишь тяжелее. Давило не что-то  конкретное, давил воздух.

За эту самую способность улавливать и передавать давление воздуха Эфроса и не любило советское культурное начальство.

1970-е уже не были временем прямых и громких  запретов — в культурной политике боялись сквозняков, спектакли не  снимали постановлениями партии и правительства. Судьба «Турбазы» показательна именно своей неопределенностью — формально ее даже никто не запрещал. Просто на сдачу, как обычно, приехали культурно-партийные чины из горкома КПСС и выразили недовольство странными персонажами и их оторванностью от советской действительности. Спектакль «приостановили  для доработки».


На сдаче спектакля случился скандал, на нас было навешано множество  обвинений. Завадский защищал как мог. Стали что-то  переделывать <...>. И тут у Эфроса случился первый инфаркт.

Анатолий Адоскин, актер Театра имени Моссовета

Вскоре  после этого у 48-летнего Анатолия Эфроса случился первый инфаркт. А в журнале «Огонек» появилась чрезвычайно странная публикация.  Еженедельник, в котором первые развороты всегда отдавались под  фотографии, на которых Леонид Ильич Брежнев приветствует Индиру Ганди,  затем следовали загорелые хлеборобы, а под конец, рядом с кроссвордом,  могла появиться заметка на один абзац про отдельные, микроскопические  недостатки советской жизни,— вот этот журнал опубликовал рецензию на две  (!) полосы, посвященную пьесе «Турбаза». Спектакль в тексте не упоминался вовсе, формально его и не существовало, критик Нина Толченова, пространно цитируя диалоги пьесы и слова самого Радзинского, доказывала, что пьеса получилась мелкая, скверная, характеры в ней не советские, конфликты надуманные, ничему хорошему она молодежь научить не может. Все это очень похоже на скрытое предостережение театру — не  стоит доводить такую никчемную работу до конца. В своих воспоминаниях Эдвард Радзинский пишет о том, что похожие статьи лежали в «Правде» и «Советской культуре», но не вышли. Возможно, дело было во влиятельности Юрия Завадского и «лояльной» репутации его театра. Но, скорее всего, попытка противников спектакля устроить показательный разгром просто не  соответствовала духу времени. Как уже было сказано, ставка делалась на подковерные игры, тихое удушение и постепенное выдавливание из страны  или из профессии. Ни Эфрос, ни Радзинский «выдавить» себя не позволили —  но «Турбазой» все равно пришлось пожертвовать.

Редакция благодарит Анну Степанову за помощь в подготовке материала.

Источник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded