dem_2011

Categories:

Премьера оперы Перселла «Дидона и Эней» на Новой сцене Большого театра

Екатерина Щербаченко – Вторая женщина. Анна Горячёва – Дидона. Жак Имбрэйло – Эней. Фото – Дамир Юсупов
Екатерина Щербаченко – Вторая женщина. Анна Горячёва – Дидона. Жак Имбрэйло – Эней. Фото – Дамир Юсупов

На Новой сцене Большого театра прошла премьера оперы Перселла «Дидона  и Эней» в постановке французского режиссера Венсана Уге. За дирижерским  пультом стоял Кристофер Мулдс.

Московский спектакль – копродукция с фестивалем в Экс-ан-Провансе,  где постановку показали в прошлом году. Для ГАБТа это прорыв: по словам  пресс-секретаря Катерины Новиковой,

«Не только выдающаяся опера “Дидона и Эней” никогда не  шла в Большом театре, но и вообще ни одно сочинение ее автора никогда не  появлялось на наших афишах,…так что эта премьера для нас особенная – мы  впервые вводим в свой композиторский “круг” Генри Перселла».

«Дидону» после смерти композитора позабыли лет на двести. А потом ее  востребовали восхищенные потомки, и эта барочная опера из Англии живет и  процветает.

Музыковеды спорят, когда и где оперу показали впервые – то ли это был  праздник переезда в новое помещение пансиона для девочек в Челси, то ли  частное повторение ранее показанного придворного спектакля. Версия  пансиона, который заказал Перселлу партитуру, более популярна и многое  объясняет, в частности, ее краткость.

Оперу поют и танцуют, ее редактировал Бриттен и дописывал Найман. Не  только потому, что музыка прекрасна, при этом и проста, и загадочна. Но и  потому, что либретто «Дидоны» с интересом и (или) сочувствием встречают  все. От Иосифа Бродского, в стихотворении на эту тему понимающего  расклад, но сочувствующего Энею (великий человек и его призвание вне  любви) до феминисток, проклинающих мачизм героя. Не говоря уж о простых  меломанах и меломанках, млеющих от финального плача героини.

Тут воля-неволя, рок и свобода, судьба и ее зигзаги, неизбежная  одержимость и бесполезная риторика. Всё, что составляет жизнь. Да сама  коллизия «вчера любил, сегодня бросил», выраженная либреттистом на материале античных мифов, привлекательна непреходящей актуальностью.

Музыка поражает разнообразием: камерное и монументальное, народное  (матросы) и царское (Дидона), трагическое (ламенто) и гротескное  (ведьмы). «Французская» медленно-быстрая увертюра, отсылки к итальянским  ариям и одновременно – к декламационным принципам, сложная игра сильных  долей со слабыми, многоголосие и свободная ритмика, разлив любовной  страсти в первой арии Дидоны и горестный итог жизни – во второй.  Довольно жалкий (по скудости музыкального материала) Эней, пасторальная  приспешница Белинда и буйная декламация ведьм в имитационном «кэтче» –  при всей «благозвучной плавности» общего хода.

За час действия вы услышите фанфары в сцене охоты, гром бури с  помощью металлического листа, эффекты эха, контрасты грубоватого юмора и  рафинированной скорби. В оркестре задействованы барочные лютни, гитара,  клавесины и виола да гамба. Игра по возможности без вибрато, пение –  тоже. Но – в случае Большого театра – не жильные струны.

Дирижер Мулдс сумел извлечь нужную цельность из конгломерата  оркестрантов ГАБТа и добавленной к нему группы континуо. Из оркестра шел  ровный, как бы «бесстрастный» английский звук, с единой интонацией и  скрытым внутри эмоциональным воплем. Это впечатляло, тем более что «яма»  была приподнята, и музыкантов видела публика. А нисходящая  хроматическая гамма в ламенто Дидоны «When I am laid in Earth» щемила  сердце, напоминая о «спуске» эмоций, неотвратимо ведущем к движению  вниз, в землю, к кончине.

Нотный материал театром взят в редакции Клиффорда Бартлета, танцев в  московском спектакле нет совсем, как и эпилога, но есть длинный, вновь  сочиненный разговорный пролог (взамен утраченного пёрселловского). В нем  зарыта режиссерская концепция. Для Уге и его драматурга Луи Жеслера  важно, что Дидона не только жертва, но и палач.

Вычитав у античных авторов, что героиня, спасаясь от семейной  тирании, бежала из отчего дома на корабле и в чужих землях основала  город Карфаген, но для мужчин, ее сопровождавших, по дороге в Африку  похитила 80 женщин на Кипре, Уге назначил пёрселловских ведьм реальными  мстительницами. Похищенные женщины разрушают связь героев за то, что их,  по приказу Дидоны, сделали «просто чревом». Все это подано с очевидной  политизацией и оглядкой на злобу дня: начальный замысел у авторов возник  после похищений женщин на войне в Сирии.

Одна из киприоток подаст отвергнутой царице пузырек с отравой. А до  этого жертвы устраивают так, что глуповатый (тут) Эней принимает их  обманный глас за волю богов. Про умыкание с острова сами женщины долго  рассказывают прозой и напевают на «своем» языке в прологе, вернее, одна  из них (бурятка Сэсег Хапсасова, актриса студии «SoundDrama»).

Вокруг нее страдают фигуры в лохмотьях, хотя, по-моему, вполне  хватило бы титров на занавесе, подобно тому, как делают экранное  сообщение с предысторией в исторических фильмах, перед началом сюжета.

Карфаген силами сценографа Орели Маэстр представлен стеной у моря на  заднике, и странно, что город только основан, а стена уже ветхая и  ломаная. Эней бродит в «военизированной» современной одежде, его свита –  тоже в современном и житейском, народ – в темной дешевке. Царица и ее  дамы – в длинных платьях, что не мешает им размахивать револьверами. Это  нужно для показа неженственных женских характеров в созданном дамами  тоталитарном государстве. Уге же уверял, что, в отличие от французского  спектакля, «московская «Дидона» будет оперой о судьбе народа и его  королях».

Это спектакль о том, что все в мире изгнанники. Кто как. И о том, что  эгоистические поступки могут к нам вернуться, так, что мало не  покажется.

Кроме того, в концепции режиссера герои и злодеи – одни и те же лица.  Эней случайно приканчивает агрессивную колдунью, бросая ее на улице  города и трусливо сматываясь в ночи, Дидона – бандитка, крадущая людей,  ее врагини безжалостны до упоения собственной злобой, горожане активно  враждебны царице (кипрские жены науськали, видно), а пришлые матросы  плевать хотели на брошенных карфагенских подружек.

«Дидону убивают как бы трижды. Первый удар наносит ей народ, когда в  начале третьего акта грабит ее дворец. … Второе предательство… совершает  Эней. ..Третий удар наносит себе она сама, выпивая яд», разъясняет Уге.

Солисты (Дидона – Анна Горячева, Эней – Жак Имбрэйло, Белинда –  Анастасия Сорокина, Вторая женщина – Екатерина Щербаченко, Колдунья и  Дух – Гаяне Бабаджанян) не обременены рисунком сценического поведения,  разве что статичным смятением, а поют – по-разному. Кто чище, кто не  очень чисто, кто, как деликатный Имбрэйло, без вибрато, кто еще пробует  так петь, кто лучше по английскому произношению, кто – не особенно.

Дидона, здесь дама с сильным характером, пела темпераментно и  самоуверенно, как произносит речи современный политический деятель,  точнее, деятельница (девицы пансиона в Челси из семнадцатого века  наверняка упали бы в обморок, услышав ее). И это, а не только алое  аристократическое платье главы государства, приковывало внимание.

Еще много чего было интересного. Вот в ламенто обнаруживается, что  самоуверенность женщины-политика летит к черту, если ее разлюбили. Вот  вам и самодостаточность – была, да сплыла.

Ведьмы спускаются на ненавидимый ими город в «бумажном» корабле. Думаешь, почему в бумажном.

Хор (он и в вокале на высоте) поет финальные реплики, глядя на труп  Дидоны с карфагенской стены. Ну, тут ясно. «Меня помни, а смерть мою  забудь». Забудут наверняка.

Мертвый город этот Карфаген, бездушный. И когда римляне (потомки  Энея) его – в далеком будущем – разрушат, мстительницы из спектакля Уге  радостно заворочаются в могилах.

Майя Крылова

Источник


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded