dem_2011

Categories:

Фильм, снятый на чемоданах

Борис Сандлер, Нью-Йорк

О документальном фильме «Где мой дом?»

Борис Сандлер, еврейский писатель, редактор и журналист
Борис Сандлер, еврейский писатель, редактор и журналист

В независимой Молдове   

 1   

Всё пошло прахом: семья, работа,  дружба, быт, да и сама жизнь, казалось, испускала дух, цепляясь за  проржавленный крючок судьбы. Последней попыткой объединить всех и вся  стала похоронная процессия, в которой участвовал каждый гражданин  великой страны. Поток медленно тянулся за гробом по полям и лесам,  городам и весям – к могиле возле мавзолея Ленина в Москве. Там  покойника, который вот уже более семидесяти лет носил могучее название –  Советский Союз, предадут земле…  

Примерно так должен был начаться документальный фильм, сценарий которого  писали мой друг, известный в республике режиссер Нисл (Арнольд)  Бродичанский и я. Целый день каждый из нас был занят своими делами,  затем, до самой ночи, мы сидели в его холостяцком убежище, выдавливая из  себя усталые полусонные мысли. Не было уголка, куда бы нe проник дым от  наших сигарет, которые, казалось, должны были нас приободрить,  прояснить мозги и повысить тонус для творческих замыслов.   

О чем мы, два бессарабских еврея, хотели сделать фильм?  Собственно, сценарий для такой картины рождался и в каждой семье, и на  улицах, и в магазинах, у каждого на работе, на облюбованных пенсионерами  скамейках в парке… Ходи лишь с кинокамерой туда-сюда и снимай всё, что  видишь и слышишь. 

Новая власть была нетерпелива, не переставая издавать все новые указы и  постановления. Начали с череды переименований: Советская Молдавия  превратилась в Независимую Молдову, родные улицы, где мы выросли,  получили новые названия и стали чужими. Знакомые буквы на кириллице, о  которыe мы не раз ломали школьные перья, пока научились их правильно  выводить, сменили на латинские; и вообще жители новой Молдовы вдруг  поняли, что говорят они на чужом языке, иного народа, теперь уже другого  государства. Более того: смакование, пережевывание темы о независимости  Молдавии от Москвы привело к тому, что и остальные части «нетитульного»  населения (русские, украинцы, гагаузы, болгары, евреи) спохватились:  мол, как же так – мы имеем собственный язык и культуру, свои обычаи и  даже собственного Бога! Мы не хотим вариться в одном большом котле, мы  хотим иметь пусть и маленький, но собственный горшочек со своим  национальным блюдом.  

Язык стал знаменем, лозунгом времени. Под знамя молдавско-румынского  языка дружно встали местные национальные силы, под вторoe – носители  русского языка, так называемое, интернациональное движение. Евреи, в  большинстве своем, хотя и говорили по-русски, уже по горло насытились  «интернационалом». В то же время, они были ужасно напуганы дикими  националистическими выкриками и угрозами на площадях.  

Именно тогда евреи вспомнили про старый чемоданчик странника, с  незапамятных времен оставленный предками в наследство. Вопрос еврейского  Гамлета, поставленный в надгробной речи по почившей в бозе советской  империи, «ехать или не ехать?», получил конкретный ответ: «Eхать!»  

Как это обычно случается с евреями, вскоре возник второй вопрос: «Куда  ехать?» После многолетней борьбы на внутренних полях сражений и на  мировой арене за «свободную эмиграцию» и «воссоединение семей»  оказалось, что евреям непросто ответить на этот вопрос. Перед ними  открылось столько вариантов, что многие, бедняги, растерялись перед  выбором - в каком направлении ринуться в путь: в Израиль? В Соединенные  Штаты? В Канаду? В Германию? В Австралию?..  

Во время этого столпотрясения и рождалась мысль о нашей документальной  картине, «Ву из майн hэйм» («Где мой дом?») Изначально мы решили, что  язык фильма, в соответствии с местными культурными традициями, должен  быть родным языком бессарабских евреев – идиш.  

Чтобы делать кино, нужно иметь много денег, a в те дни стоимость денег  была не дороже стоимости пыли. В то же самое время вокруг нас крутились  различные личности, которые из пыли делали большие деньги. Одна  особенность: свои миллионы в новых денежных знаках под названием леи они  должны были вложить в такой гешефт, который принес бы настоящие деньги.  История Голливуда, очевидно, вдохновляла нарождающихся миллионеров  инвестировать «пыльные» деньги в то, что может конвертировать их в  твердую валюту. С такими двумя свежеиспеченными кинопродюсерами Нисл и я  должны были встретиться в маленьком кафе с названием «Cafea cu frisca» -  «Кофе со сливками». Такие «деликатесные» точки с экзотическими  названиями на румынском языке в обновленной столице открывались в то  время на каждом углу и, наверное, должны были служить признаком еще  одной перемены - стремительного прыжка в Европу.  

Наших будущих продюсеров звали Эдуард и Роман. Говорил Эдуард, при этом  Роман постоянно посматривал на часы на руке, будто пытался  конвертировать секунды и минуты в более существенную валюту, чем слова.  Сценарий они читали в переводе на русский. «Это весьма актуально, -  нахваливал текст Эдуард, - трогает болезненные струны души». Изящный  пассаж, заготовленный, по-видимому, заранее. Роман, наконец, оторвал  взгляд от своих дорогих часов Rolex и с почтением посмотрел на своего  партнера. 

- Одно лишь у нас требование, даже не требование, скорей - пожелание, -  прозвучал диссонансом голос Эдуарда и, выдержав паузу, умолк.  

Нисл и я переглянулись. Наши взгляды выражали одно и то же: «Кто платит,  тот и заказывает!» Воспользовавшись краткой паузой замешательства,  следует рассказать, о чем же был наш сценарий и что, по сути говоря, мы  хотели показать в своем фильме.  

Улица старого Кишинева
Улица старого Кишинева
Старые кишиневские улицы и проулки,  одноэтажные дома, возведенные из «лампача» – таким румынско-молдавским  словом называли бессарабские евреи кирпич из смеси глины с конским  навозом. Поколениями еврейские семьи согревались в этих четырех стенах и  не раз прятались за ними от взбесившихся погромщиков. Дважды они были  вынуждены оставить свои жилища: вскоре после того, как в Кишинев маршем  вошли румынские фашисты, в 1941-м, и сейчас, в начале 1990-х, когда они  навсегда оставляли свои очаги. Фамилии местных евреев, корнями вросших в  бессарабскую землю, могут легко ответить на два важных вопроса: откуда  их предки родом, и чем они занимались. Несколько примеров ответа на  первый вопрос: Сорокер, Окницер, Бендерский, Балцан, Кишиневский,  Каушанский, Дурлештер, Малаештер, Рашковский; и на второй – Поштар  (письмоносец), Варзар (засольщик капусты), Килимник (изготовитель  ковров), Сэпунару (мыловар), Кройтор (портной), Палария (шляпа, головной  убор)… Все эти имена можно найти в старых городских телефонных  справочниках, только на звонок сейчас ответит чужой голос: «такие здесь  не проживают.» Так зачастую и телефонная книжка может превратиться в  книгу человеческих судеб или в книгу исхода евреев из Молдовы…  

Наши продюсеры вернулись к беседе.

- Хотелось бы , - начал мягко стелить Эдуард, - чтобы мы снимали не  только в Молдове, но и показали, как устроились в Израиле бессарабские  евреи, уехавшие еще до войны, а также позже, в 1970-е годы.  

Его пожелание, словно голубая мечта, повисло в воздухе и растворилось в  «национальных сливках» этого кафе. Мы даже и дерзать не могли: как это  возможнo – ехать в Израиль снимать фильм?! Все-таки это связано с  тысячью бюрократических проволочек и прочих препонов; власть, конечно,  поменялась, но поведение новых функционеров, в сущности, осталось  прежним. Не говоря уж о том, что в Израиле за все нужно будет  расплачиваться не леями – за жилье, еду, транспорт и, поди знай, за что  еще… Нисл и я снова переглянулись: «Звучит по «менахем-мендловски», как у  невезучего гешефтмахера из рассказов Шолом-Алейхема. Очевидно, наше  сомнение трудно было скрыть. Эдуард вмиг опомнился и отозвался:
- Давайте сразу договоримся: вы занимаетесь творческим процессом, а мы уж позаботимся о бизнесе. 

К последнему аргументу Роман многозначительно добавил: «Так водится в  свободном мире – вы являетесь художниками, мы – продюсерами!»  

Слово «продюсер» нас буквально очаровало: с далеких голливудских холмов  повеяло свежим теплым ветром. Попробуй догадаться, что на самом деле это  было не волшебство, а гипноз, a два новоиспеченных «продюсера» были  виртуозными чародеями. Но давайте пока оттянем момент пробуждения от  гипнотического сна. Собственно говоря, кино ведь тоже замешано на  иллюзиях…  

Мы едем в село Вадул-Рашков, которое  так сочно описал в своих рассказах еврейский писатель Ихил Шрайбман.  Шрайбман поехал с нами. Точнее, съемочная группа сопровождала писателя в  его посещении родного местечка. Дорога была вдрызг раздолбана.  Бессарабия не имеет морской границы и морского флота, но зато она  обладает шоссейными дорогами, на которых пассажиры в автобусах чувствуют  себя, как на корабле во время шторма. Наш маленький автобус напоминает  такое плавающее судно. Шрайбман в свои под восемьдесят тихо смотрит в  окошко. Вижу, как все дорожные кочки и колдобины отражаются на его лице.  Я знаю, что желчные камни, увы, дают ему о себе знать. Но морщины на  его лице мгновенно распрямляются, в глазах мелькает желтая грусть, когда  автобус едва взбирается на «рашковскую гору». Внизу, словно вышитая  молдавская скатерть, одним краем полоскаясь в Днестре, стелется сельцо  Вадул-Рашков. Именно эту гору у въезда в местечко описал Шрайбман в  своем рассказе «Эйн клейн рашкевэр гесл»  («Одна маленькая рашковская  улочка»).  
Ихил Шрайбман и Борис Сандлер в селе Вадул-Рашков
Ихил Шрайбман и Борис Сандлер в селе Вадул-Рашков
Мы стоим с ним возле колодца, который  рашковские евреи называли «колодец Шишмана». Я держу в руке микрофон и  кручусь с ним вокруг Шрайбмана, чтобы не потерялся его голос. Человек с  кинокамерой на плече вертится вокруг нас обоих. Шрайбман смотрит то в  одну сторону, то в другую. Его глаза ищут знакомые дома, хотя бы их  признаки. Пустота на месте исчезнувшей еврейской жизни пробуждает у  писателя воспоминания:

- Вот здесь мы стоим в самой середине, где когда-то было местечко  Рашков, как я называю его в своих произведениях. Тут была Базарная  улица, где жили мои родители, дедушка с бабушкой и, наверное, прабабка с  прадедом. Вот там стояла наша хибара. Целый ряд хат, одна за другой,  далее - магазины и лавки. Возле Днестра стояли три синагоги: молельня,  бесмедреш [1], Большая синагога. Там, возле узкой улочки, стояла и  маленькая синагога. Её называли «аристократической», и предназначалась  эта синагога для ограниченного круга людей. Это было очень красивое  местечко. Густонаселенное, веселое, и бедное в то же время. Было и, к  сожалению, сейчас от него ничего не осталось. Вы здесь не увидите ни  одного еврейского дома. Здесь, в селе, не живет уже ни один еврей. Всё  превратилось в прах…  

В 2013 году я снова приехал снимать село Вадул Рашков, уже без Ихила  Шрайбмана (светлая ему память!). Прибыл из далекого Нью-Йорка, из  другого мира и времени. К 100-летию со дня рождения бессарабского  еврейского писателя я делал о нем отдельный фильм. Выглядело так, будто  вокруг ничего не изменилось – та же река, тот же колодец Шишмана с  прозрачной и студеной водой, от которой зубы ломило. Подальше, на краю  села вгрызлись в землю надгробные известняковые надгробья еврейского  кладбища, старейшего места вечного упокоения в Бессарабии. Вижу новую  достопримечательность – памятник Ихилу Шрайбману. Мраморная стела с  барельефом писателя на высоком постаменте, установленнaя напротив  местной школы. В надежде, что, может, новые поколения независимой  Молдовы прочтут еврейские рассказы их знаменитого земляка, переведенные  на их собственный, национальный язык…  

1991 год. Кишинев бурлил. На центральном проспекте, вчера еще, как и все  центральные проспекты и улицы в городах и весях Советского Союза,  носившем имя Ленина, волновалось море людей с плакатами и транспарантами  на румынском. Памятник Ленину, изваянный из уральского красного  гранита, исчез в одну ночь. Вековая народная традиция давать выход своей  беспомощности, выпуская гнев на державные монументы, в смутные дни  обращается и на еврейские надгробные памятники. В старинном городе  Оргееве на еврейских могилах были разбиты десятки могильных плит.  Хватало и антисемитских надписей на стенах домов. Написанные по-русски  печатными буквами, эти граффити указывали на определенные познания  анонимных авторов в содержании  «Протоколов сионских мудрецов». Один  лишь пример такого настенного творчества: «Еврейство – враг цивилизации,  монстр еврейского суррогатного интеллекта». Нет сомнения, что эти  словеса исходят из того же страшного жерла, из которого еврейской кровью  заливали жажду русских черносотенцев в начале 20-го столетия, хотя  через 90 лет ненависть к человеку и замаскировали под знамя  «интердвижения».  

Памятник Ленину как бы сбежал с перепугу, a памятник Штефану чел Маре,  до того задвинутый в уголок парка, чтобы, упаси боже, не бросался в  глаза поднятым вверх крестом в его левой руке, и мечом – в правой,  поднялся на новый постамент - молдавский господарь вышел из своей  исторической тени. Сейчас он служил символом национальной независимости и  с гордостью взирал на центральный проспект, названный его именем –  Штефан чел Маре.  

Второй поток (интернационалисты) собирался в парках - среди деревьев,  как партизаны. Они придерживались старых символов советского времени и  все чаще упоминали в своих проповедях бывшую когда-то Молдавскую  автономную советскую социалистическую республику (МАССР), существовавшую  на левом берегу Днестра с 1924 до 1940 года. Развязка наступила, когда  языковая война переросла в кровавое противостояние с человеческими  жертвами. Бывшая Молдавская Советская Социалистическая Республика (МССР)  окончательно раскололась на два государственных образования –  Республика Молдова (РМ) и ПМР (Приднестровская Молдавская Республика), с  собственным флагом, гимном, правительством и столицей Тирасполь.  

Еврейская часть населения нашлa временное пристанище на кишиневской железнодорожной станции.  

В истории местных евреев этот красивый вокзал не раз играл судьбоносную  роль. Отсюда, спасаясь от толпы пьяных погромщиков, евреи бежали в  Одессу в дни печально знаменитого погрома 1903 годa, как и два года  спустя, когда антисемитские погромы охватили всю Россию. C этого вокзала  в начале 20-го столетия тысячи еврейских семей отправились в  путь-дорогу своей первой эмиграции в Америку. Отсюда, уже в 1920-1930  гг., бессарабские евреи-первопроходцы (халуцим) начали свою алию в  Страну Израиля - Эрец Исраэль. A нынче, уже в начале 1990-х, здесь снова  почти каждый вечер собираются «отъезжающие», их родственники и друзья  провожают целые семьи в Израиль. Евреи уезжают. Из страны, из  Бессарабии. Hавсегда.  

Что ждет их там, не знает никто. Здесь они были врачами, музыкантами,  учеными, инженерами, рабочими, учителями. Не из последних и не из самых  бедных… Ай, еврейское счастье! Оно всегда там, где нас нет – уже нет,  или еще нет.  

Несколько ночей на кишиневском вокзале  мы снимаем эпизоды отъезда. На отведенной площадке специально составлен  поезд. В нем через несколько минут евреи отъедут в Бухарест, и уже  оттуда их путь самолетом – в Тель-Авив. Луч от лампы, установленной  нашим электриком, как бы украдкой выхватывает из темноты чемоданы,  баулы, пакеты, букеты цветов и лица. Вокруг гам, суета, суматоха. Слышны  обрывки чьей-то речи. Взрослые и дети, стар и млад вздыхают,  всхлипывают, рыдают, целуются на прощанье. Кто-то с шумом открывает  бутылку шампанского: «Мазлтов! На счастье!»…  

Новая еврейская Молдова разделилась на три категории: на тех, кто  уезжает; на тех, кто пока не уезжает; и на тех, которые остаются. Первая  категория евреев отправилась, главным образом, в Израиль, совершив,  следовательно, алию. Остальные, увенчанные званием эмигранта, решили  повернуть в другие страны. «Те, кто пока не уезжают» (вторая категория),  цеплялись за малейшую возможность оттянуть с отъездом. Слово «авось»  стало для них опорой и надеждой. Авось, здесь всё изменится к лучшему.  Авось, здесь гром грянет раньше, чем блеснет молния. Авось, случится  всемирный потоп или землетрясение, что более характерно для этого  региона, и небывалый бардак приведет к вселенскому братству.  

Природных катаклизмов, к счастью, не произошло, и «те, кто пока не  уезжал» плавно перетекли в первую категорию – уезжающих. Слово «алия»,  как заразная бактерия, привнесенное в ежедневный лексикон посланниками  Сохнута, быстро распространилось по обе стороны обоих вновь образованных  государств, как в Молдове, так и в Приднестровской республике.  Кишиневская железнодорожная станция стала поистине братской точкой  соприкосновения, соединившей языковое и идеологическое противостояние в  бывшей Молдавской ССР.  

Электрический луч остановился и замер  на лице миловидной черноволосой женщины средних лет. Она не говорит, она  всхлипывает в ответ на заданные вопросы:

- Что ждет здесь моих внуков? Ради них я уезжаю. Мне тут было совсем неплохо. Я здесь хорошо жила…

- Вы здесь кого-то оставляете?

- Родителей, сестру, друзей… Оставляю здесь всё… Моя душа здесь остается…  
Проводы на кишиневском вокзале
Проводы на кишиневском вокзале
Анна Гинзбург поет на свадьбе "Йошке форт авек"
Анна Гинзбург поет на свадьбе "Йошке форт авек"

Сквозь шум и гомон, суету и суматоху проводов в дальнюю дорогу  прорезаются звуки популярной еврейской песни «Йошке форт авэк» («Йоська  уезжает»): «Один лишь час, всего лишь час, и поезд вдаль уйдет/ Один  лишь вздох и поцелуй, и Йоська путь начнет…»  

Так уж у нас, евреев, водится: «Дом горит, а часы идут». Да, жизнь не  стоит на месте – справляют свадьбы, рожают детей, ремонтируют старые и  устанавливают на могилах новые надгробья, хотя земля еще не осела. Ведь  остался «всего лишь один час, и поезд уйдет…»  

Эта народная песня стремительно ворвалась в начале девяностых из  далекого 1914 года, когда вспыхнула Первая мировая война. Еврейский  рекрут Йошке был призван на борьбу с врагами русского царя - защищать  свое Отечество. С той поры, защищая свое Отечество в кровавых сражениях,  погибли тысячи и тысячи таких, как Йошке. Отплатила ли им родная страна  такой же верностью и любовью?  

Извлеченная из прошлого, cтарая еврейская песня времени призыва в  царскую армию, как бы приладилась к новым реалиям: целые семьи ждут  отправления поездов к далекой станции под названием Израиль. О нем  многие были наслышаны, но мало что знали. Страх перед будущим, боязнь  остаться - стали локомотивом последней алии.  

Перевел с идиша
Зиси Вейцман, Беэр-Шева   
---------------------------------------------  

[1] бесмедреш (идиш) - Дом молитвы и учения, небольшая синагога 

Читать дальше


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded